Друг свёкра. Любовь, которую я выбираю

— Не говорил, — наконец отвечает он. — Но я с ним поговорю. Когда проснётся. Не дам ему там сидеть, войну разводить. Ты моя невестка, я тебя в обиду не дам.

Последние слова он произносит с такой твёрдостью, что я почти верю: всё наладится. Почти.

— Спасибо, — повторяю я, и в голосе моём больше нет слёз. Есть усталость, есть надежда, есть маленькая, хрупкая вера в то, что этот день принесёт что-то, кроме боли.

— Позвоню позже, — говорит он. — Ты только трубку бери. И не звони ему сегодня. Дай ему время. И себе дай.

— Хорошо, — отвечаю я. — Я поняла.

— Ну всё, дочка. Будь здорова.

— До свидания, Александр Петрович.

Я кладу трубку и несколько минут сижу неподвижно, глядя на погасший экран. В груди — странное, непривычное спокойствие. Не радость, нет. Но и не та ледяная пустота, которая была вчера. Что-то среднее. Тёплое. Живое.

Свёкор на моей стороне. Это много. Это не решает проблему, но это дает мне точку опоры. Он сказал: «Ты моя невестка, я тебя в обиду не дам». И я верю ему.

Я опускаю ноги на пол, встаю и иду в ванную. В зеркале — та же бледная, опухшая девушка, что и вчера. Но в глазах что-то изменилось. Или мне только кажется?

Я открываю кран, подставляю лицо под холодную воду и долго стою так, чувствуя, как ледяные струи возвращают меня к жизни. Потом вытираюсь, смотрю на себя и говорю вслух, в пустоту:

— Ты справишься. Ты должна.

Слова повисают в воздухе, и мне кажется, что стены нашей квартиры слышат их. И может быть, они запомнят этот момент — момент, когда я перестала быть жертвой и начала быть собой.

Я иду на кухню, ставлю чайник, достаю из холодильника творог. Александр Петрович сказал позавтракать. Я позавтракаю. Не потому что хочу есть, а потому что надо. Потому что если я не начну заботиться о себе, то кто начнет?

За окном по-прежнему серо, но кажется, что тучи стали чуть светлее. Или мне опять кажется?

Я сижу на кухне, пью чай и смотрю на телефон, который лежит на столе экраном вверх. Я жду. Жду, когда во мне созреет окончательное понимание того, что я хочу делать дальше.

Потому что одно я знаю точно: возврата к прошлому не будет. К тому, как мы жили вчера, позавчера, месяц назад. Если он вернётся, всё будет по-другому. Если он не вернётся… тоже.

Я смотрю в окно и вижу, как по стеклу ползет первая капля дождя. За ним — вторая, третья. Начинается дождь. Мелкий, осенний, тоскливый. Но почему-то мне кажется, что это не слёзы неба, а его слёзы. И что где-то там, в доме родителей, Илья тоже смотрит в окно и думает о том же, о чём и я.

А может, я просто придумываю.

Глава 5

Он вернулся на третий день.

Я услышала ключ в замке за секунду до того, как дверь открылась. Этот звук — знакомый, родной — ударил по сердцу так, что я подскочила на диване, не успев даже понять, боюсь я или рада. Я сидела с чашкой чая, который давно остыл, и смотрела в ноутбук, не видя ни одной строчки. Три дня. Три дня тишины, три дня жизни в подвешенном состоянии, когда каждая минута тянулась резиной, а ночи были такими длинными, что я успевала прожить в своей голове сотню разных финалов.

И вот он здесь.

Дверь открылась, и он вошёл — в той же тёмно-синей рубашке, в которой ушёл, только теперь помятой и какой-то потерявшей форму. Как он сам. Он поставил портфель на тумбочку — на этот раз аккуратно, попал — и снял ботинки, даже не взглянув в мою сторону. Я смотрела на его руки, на то, как они привычно, автоматически развязывает шнурки, и чувствовала, как где-то в груди разгорается странный, чужой огонь. Не радость. Не облегчение. Что-то другое, чему я пока не могла подобрать имя.

— Привет, — сказал он буднично, словно вышел в магазин за хлебом, а не пропадал три дня после того, как разнёс нашу жизнь в щепки.

Я не ответила. Я просто смотрела на него, застыв на диване с холодной кружкой в руках.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал бутылку воды. Я слышала, как булькает жидкость в стакане, как он пьёт, как ставит стакан на стол. Всё те же звуки, что и всегда. Но сейчас они звучали фальшиво, как декорации в театре, которые вот-вот рухнут.

Он вернулся в комнату, прошёл мимо меня, плюхнулся в кресло и взял пульт от телевизора.

— Что поесть есть? — спросил он, переключая каналы.

Я смотрела на его профиль — на скулы, на небритость, на мешки под глазами, которых раньше не было, — и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Медленно, тяжело, как лава в вулкане, который молчал три дня, а теперь просыпается.

— Илья, — сказала я тихо.

Он не обернулся. Щёлк — канал поменялся. Щёлк — ещё один.

— Илья, — повторила я громче.

— Что? — Он всё ещё смотрел в телевизор, и в его голосе было то самое будничное раздражение, с которым он обычно реагировал на мои просьбы вынести мусор или починить кран.

Он делает вид, что ничего не было.

Эта мысль ударила меня наотмашь, и я вдруг поняла, что именно разгоралось у меня в груди всё это время. Не любовь. Не прощение. Гнев. Тихий, холодный, наконец-то оформившийся гнев.

— Илья, посмотри на меня, — сказала я, ставя кружку на стол так, что она глухо стукнула о дерево.

Он повернул голову. В его глазах было недоумение, смешанное с той самой холодной отстранённостью, которая добила меня тогда, у двери. Но теперь я смотрела на него иначе. Не как испуганная жена, которая умоляет не уходить. А как человек, который три дня собирал себя по кусочкам и больше не готов рассыпаться.

— Ты ушёл посреди ночи, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наговорил мне гадостей. Сказал, что я тошная сиделка, что я контролирую каждый твой шаг, что я тебе противна. Ты отодвинул меня плечом, как мебель. Три дня от тебя не было ни звонка, ни сообщения. И теперь ты приходишь, включаешь телевизор и спрашиваешь, что поесть?

Он поморщился, как от зубной боли, и отвёл глаза.

— Лид, давай без драмы, — бросил он, снова утыкаясь в экран. — Ну был тяжёлый день, ну сорвался. С кем не бывает. Я пришёл. Чего ещё?

— Чего ещё? — Мой голос дрогнул, но я не позволила себе заплакать. Я встала с дивана, подошла к нему вплотную и выключила телевизор пультом, который выхватила у него из рук. — Ты меня оскорбил. Ты меня унизил. Ты ушёл к маме, как маленький мальчик, вместо того чтобы поговорить. И теперь ты делаешь вид, что ничего не случилось?

Он резко поднялся с кресла, и я сделала шаг назад, но не потому что испугалась. Я просто хотела видеть его лицо целиком.

— А что ты хочешь? — заорал он, и в его голосе снова появилась та самая злая, жестокая нотка. — Чтобы я на коленях ползал? Чтобы я три часа объяснял, почему я был не прав? Да, я был не прав! Я сорвался! Бывает! Но если ты сейчас начнёшь меня пилить, я снова уйду, и на этот раз надолго!

— Пилить? — Я рассмеялась — сухо, горько, совсем не весело. — Я прошу тебя просто признать, что ты сделал мне больно. Я прошу нормального разговора. Я хочу понять, что происходит! Ты приходишь, делаешь вид, что между нами всё хорошо, а между нами ничего не хорошо! Я три дня не спала! Я три дня сходила с ума в этой пустой квартире, гадая, вернёшься ты или нет! А ты…

— А я уставал! — перебил он, и его лицо исказилось от злости. — Я уставал на работе, я тащил на себе эту квартиру, твои вечные вопросы, твою заботу, от которой хочется выть! И вместо того чтобы просто оставить меня в покое, ты…

— Оставить в покое? — перебила я его, чувствуя, как голос срывается на крик. — Я твоя жена! Я спросила, как прошёл день! Это преступление? Это повод, чтобы назвать меня тошной сиделкой?

— Ах, не нравится? — Он усмехнулся, и в его глазах загорелся тот самый бешеный, опасный огонь. — Не нравится правда? Ну так слушай! Да, меня тошнит от твоей заботы! Меня тошнит от того, что ты лезешь в мою жизнь с этими дурацкими вопросами! Меня тошнит от тебя самой! Ты думаешь, я только с тобой так? Ты думаешь, я вообще хочу с тобой разговаривать после всего?

Я замерла. В воздухе повисла тишина — та самая, перед обрывом.

— После всего? — переспросила я тихо, медленно, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Что значит «после всего», Илья?

Он замер. Я видела, как его лицо меняется — гнев уступает место растерянности, растерянность — панике. Он понял, что сказал лишнее. Но было поздно.

— Ничего, — бросил он, отворачиваясь. — Забудь.

— Не забуду. — Я шагнула к нему, и он попятился, чего никогда раньше не делал. — Что значит «после всего», Илья? Что ты скрываешь?

— Лида, не начинай…

— Что ты скрываешь? — Я почти кричала, но в голосе моём уже не было гнева. Был только страх. Холодный, липкий страх, который полз по позвоночнику. — Илья, что ты наделал?

Он сжал челюсти, отвернулся к окну, и я смотрела на его спину, на напряжённые плечи, и вдруг, совершенно отчётливо, поняла. Не догадалась. Не предположила. Поняла. Всей кожей, каждой клеткой, каждой бессонной ночью, проведённой в этой квартире.

— У тебя кто-то есть, — сказала я. Это не был вопрос. Это был приговор, который я вынесла себе сама, сама того не осознавая.

Он резко обернулся. В его глазах я увидела то, что искала три дня, — правду. Неприкрытую, уродливую, но правду.