
Полная версия:
Развод. Спасибо за новую жизнь, предатель

Ольга Игнатова
Развод. Спасибо за новую жизнь, предатель
Глава 1. Ужин на троих
— Катя, я ухожу. Я встретил другую женщину.
Я держала в руках дуршлаг. В нём ещё шипела вода, и тонкая струя текла мимо раковины на носок домашней туфли. Почему-то именно это мне захотелось исправить в первую очередь. Поставить дуршлаг ровно. Вытереть пол. Потом спросить, что он сказал.
Андрей снял часы и положил на стол. Дорогие, с синим циферблатом. Я выбирала их в подарок на его тридцать девять лет, между оплатой английского для Максима и покупкой новых шин.
— Ты меня слышишь?
— Макароны разварятся.
Он посмотрел на кастрюлю так, будто я нарочно завела разговор о еде.
— Катя. Я серьёзно.
Я выключила плиту, хотя конфорка под пустой кастрюлей уже не горела. В духовке стояла курица. Андрей любил с лимоном, сын просил без лимона. Я положила кружки только на одну половину противня и утром порадовалась, как удачно всё устроила.
— Сегодня? — спросила я.
— Что сегодня?
— Уходишь.
— Да. Я вещи соберу. Основное.
В прихожей стояли его ботинки, которые я вечером вытерла от сентябрьской грязи. На сушилке висела рубашка. В моей голове никак не могли соединиться эти вещи и то, что он говорил. Человек уходил из семьи, а рубашка ещё была влажной.
— Ты же днём звонил. Сказал, будешь к семи.
— Я и приехал к семи.
Он посмотрел на часы, лежавшие отдельно от руки. И я поняла, что разговор тоже внесён в его расписание. Семь — объясниться с женой. Восемь — приехать туда, где его ждут.
— Как её зовут?
— Кристина.
Имя я знала. Девушка из его отдела, та самая, что на летнем празднике фирмы носила белый брючный костюм. Андрей тогда попросил меня забрать Макса раньше: мальчик устал, взрослым хотелось посидеть. Кристина помахала нам со ступенек. Я ещё подумала: вежливая.
— Она знает, что ты женат?
— Катя, не надо.
— Я спросила.
— Конечно, знает.
За стеной заговорил телевизор. Максим включил приставку, и знакомый весёлый звук показался мне слишком громким. Я шагнула к двери кухни и прикрыла её.
— Давно?
Андрей провёл ладонью по волосам.
— Какая теперь разница?
— Мне есть разница.
— Мы отдалились. Давно. Ты сама этого не видела?
Видела ли я? Видела, что он поздно приезжает, а я встаю раньше. Что по субботам он спит до десяти, пока мы с Максом ходим за продуктами. Что вчера я положила ему на стол бумаги из школы, а он накрыл их ноутбуком. Я думала, мы устали. Двенадцать лет вместе, ребёнок, работа. Усталость казалась общей.
Я вспомнила, как три года назад меня приглашали в небольшую фирму вести учёт на полную ставку. Руководительница была знакомой по прежней работе, обещала нормальный график. Я неделю ходила с этой мыслью, считала дорогу, искала продлёнку для Макса.
Андрей тогда сказал, что ему предлагают повышение. Первое настоящее руководство отделом, хороший оклад, перспективы. Только придётся задерживаться. Кто-то же должен быть дома. Я согласилась: его прибавка была больше моей возможной зарплаты. Мы называли это общим решением.
— Помнишь работу, на которую я не вышла? — спросила я.
Он обернулся.
— Причём здесь это?
— Ты говоришь, я всё время только про дом. Мы ведь вместе так устроили.
— Я тебя не заставлял.
От этой фразы стало особенно тихо. Никто меня не заставлял. Просто существовал набор разумных доводов, в котором мои возможности неизменно оказывались менее срочными. Его повышение нельзя было отложить. Моё всегда могло подождать.
— Ты говорил, что сейчас не время, — сказала я.
— И что? Я должен отвечать за все твои решения?
Я посмотрела на стол. На краю лежала его пропускная карта: утром он не мог найти, я достала из кармана другой куртки. Рядом стояли новые витамины для Макса, которые я купила по списку врача. Невозможно было предъявить эти вещи как доказательство любви. Они ничего не весили в разговоре, где всё уже решили без меня.
— Я не просила отвечать, — сказала я. — Я хотела, чтобы ты помнил.
Андрей потянулся за картой, убрал в бумажник.
— Катя, я помню хорошее. Зачем сейчас искать виноватых?
Я заметила, что он называет поиском виноватых любую попытку назвать случившееся. И всё равно ещё хотела остановить его, найти такую фразу, после которой он увидит не кухню и не мою усталость, а меня. Ту, с которой когда-то стоял на перроне и не мог разжать пальцы перед короткой разлукой.
Я вспомнила тот перрон слишком ясно: лето, его смех, бумажный пакет с абрикосами. Невозможно было поверить, что оба этих мужчины — один человек. Но передо мной стоял именно он. Я не имела права заставить его снова стать тем, кого помнила, даже если память была точной.
— Ты мог со мной поговорить.
— Мы сейчас разговариваем.
Я села. На стуле лежало чистое кухонное полотенце; я машинально сложила его и прижала к коленям.
— Ты подумал про сына?
— Я от сына не отказываюсь. Только давай без этого. Люди разводятся.
— Какие люди? Мы?
— Да, мы. Ты хочешь, чтобы я врал тебе ещё год?
Он произнёс это с раздражением человека, которому не дают совершить хороший поступок. Мне вдруг очень захотелось, чтобы он соврал. Сказал, что запутался, что Кристина ничего не значит, что уйти можно ненадолго. Я уцепилась за эту постыдную надежду и услышала свой голос:
— Давай хотя бы до выходных. Мы всё спокойно обсудим. Я, может быть, правда чего-то не замечала.
Андрей отвернулся к окну. По стеклу ползла капля. Я смотрела на его затылок — подстригся недавно, уже без моей записи к мастеру — и всё ещё искала, что исправить в себе.
— Тут нечего обсуждать, — сказал он. — Я хочу другой жизни.
— А эта чем тебе не подходит?
— Вот этим. Всё одно и то же. Уроки, покупки, счета. Ты даже сейчас про макароны.
Я положила полотенце на стол.
— Потому что мы собирались ужинать.
— Понимаешь, с тобой невозможно говорить. Сразу виноват.
Он встал, задел стулом ножку стола. Я вздрогнула, и это его ещё сильнее разозлило.
— Только не начинай изображать жертву. Квартира у тебя есть, с голоду не умрёшь.
— А если я не захочу пускать тебя обратно?
Я сама не знала, зачем это сказала. До этой секунды я только и хотела, чтобы он остался. Наверное, пыталась найти хоть что-то, что тоже могу решить.
Андрей усмехнулся — коротко, без радости.
— Ты вообще понимаешь, что без меня у тебя ничего нет? Ни карьеры, ни нормальных денег. Кому ты нужна в тридцать шесть лет с ребёнком?
Сначала я услышала слово «ребёнок». Он сказал его так, будто сын был тяжёлой сумкой, которую мне теперь придётся носить самой. Потом — «тридцать шесть». Совсем недавно мы шутили, что в сорок поедем к морю вдвоём, а Макса отправим в лагерь. Я выбирала гостиницы просто так, чтобы было о чём мечтать.
За дверью что-то упало.
Я сразу поднялась.
Максим стоял в коридоре босиком, в шортах с акулами. У ноги валялся пульт. Он смотрел на отца, а потом перевёл взгляд на меня. Девять лет — уже не малыш, но нижняя губа у него дрожала совершенно по-детски.
— Вы про что?
Я не смогла ответить.
Андрей присел перед ним.
— Макс, мы с мамой решили немного пожить отдельно.
— Мы не решили, — сказала я.
Оба посмотрели на меня. Я заставила себя вдохнуть.
— Прости. Нам нужно поговорить спокойно.
— Я что, мешаю? — спросил сын.
— Нет, — сказала я слишком громко. — Нет, хороший мой. Иди пока в комнату. Я приду.
Он поднял пульт и пошёл, не оглядываясь. Дверь оставил открытой.
— Зачем при нём? — шёпотом спросил Андрей.
Я посмотрела на него и впервые за вечер не нашла в себе ни одной попытки угодить.
— Собирай вещи.
Он прошёл в спальню. Открыл шкаф, и я услышала привычный стук вешалок. Раньше этот звук значил командировку. Я покупала влажные салфетки в дорогу, клала в карман зарядку, напоминала написать, когда доедет. Теперь стояла возле стола и думала, можно ли вынуть курицу из духовки, чтобы она не сгорела. Получалось, что можно. Руки всё ещё работали.
Когда он вышел с сумкой, я попросила оставить ключи.
— Я ещё за вещами приеду.
— Позвонишь.
— Не драматизируй. Тут мой сын.
Я слишком устала для нового спора. Он убрал ключи в карман, пообещал позвонить завтра и заглянул к Максиму. Я слышала: «Не кисни, чемпион. В субботу сходим куда-нибудь». Сын что-то ответил так тихо, что слов я не разобрала.
Дверь закрылась без хлопка.
Я несколько секунд слушала лифт, потом пошла в ванную и пустила воду. Лицо в зеркале было знакомым. Никакого нового лица брошенной женщины не появилось. Только на подбородке мука: я пекла яблочный пирог к чаю.
На полке стояла его бритва. Я взяла её, открыла ящик, закрыла. Поставила обратно. Меня затрясло от этой бессмысленной возни, и я села на край ванны. Из кухни пахло лимоном. Там ждал ужин на троих.
Я разрешила себе заплакать без звука, закрыв рот ладонью. Хотелось позвонить ему и сказать, что он забыл бритву. Не потому, что она ему нужна. Потому, что это было бы ещё одно маленькое основание вернуться.
Из коридора донеслось шуршание молнии.
— Макс?
Я умылась и открыла дверь. Сын стоял у входа в кроссовках. На спине у него был школьный рюкзак, туго набитый вещами. Из бокового кармана торчало ухо старого плюшевого зайца.
— Ты куда?
— К папе, — ответил он. — Я быстро собрался. Он ещё не уехал?
Я присела перед ним на мокрый от моей туфли пол.
— Зачем, родной?
Он сжал лямки рюкзака.
— Чтобы ты ему нужна была без ребёнка.
Глава 2. Кто виноват
Я потянулась к пряжке рюкзака, но Максим отступил. Тогда я убрала руки.
— Послушай меня. Ты никуда не должен уходить.
— Я только пока. Может, папа потом передумает.
— Решение папы не зависит от того, где ты будешь жить.
Слова выходили медленно, будто я читала текст на незнакомом языке. Я боялась сказать лишнее. Ещё сильнее боялась промолчать, и сын сам додумает то, во что уже почти поверил.
— А он сказал...
— Я слышала, что он сказал. Это было жестоко и неправильно. Ты мне нужен. Всегда. Если бы я могла вернуться в тот день, когда узнала, что ты у меня будешь, я снова выбрала бы тебя.
Он смотрел в сторону. На стене у двери висел крючок, прикрученный Андреем на удобной для сына высоте. Макс прижал к нему взгляд, как будто там было безопасное место.
— Мам, а папа ушёл потому, что я плохо себя вёл?
— Нет.
— Я же разбил его наушники.
— Из-за наушников люди сердятся. Потом чинят или покупают новые. Из семьи из-за этого не уходят.
— А когда я тройку получил?
Я взяла его ладони. Они были холодными, хотя в квартире ещё не отключали летнюю духоту.
— Это отношения между мной и папой. В них что-то случилось, и он решил уйти. Ты этого не сделал. Ты не можешь это исправить. Тебе не надо быть отличником, чтобы родители тебя любили.
Он попробовал высвободить руку, но не оттолкнул меня.
— А ты почему плакала?
— Мне больно. Я не хотела, чтобы так было.
— Ты теперь всё время будешь?
— Нет. Иногда буду. И всё равно смогу о тебе заботиться.
Это было первое обещание нового вечера, которое я дала осознанно. Я не знала, сдержу ли обещание не плакать всю ночь, не знала, захочет ли Андрей вернуться. Но позаботиться о сыне должна была.
Максим наконец позволил снять рюкзак. Внутри лежали две футболки, тетрадь по математике, заяц и мои тёплые носки.
— Это зачем?
— Вдруг там холодно. Ты же без них спать не можешь. Чтобы он тебе отдал, когда придёшь.
Я обняла его так крепко, что он буркнул: «Мам, задушишь». И это было лучшее, что могло случиться в ту минуту.
Мы поели на кухне. Я поставила перед ним тарелку и не стала убирать третью. Если бы занялась ею, опять расплакалась бы. Максим ел медленно, выбирая макароны без соуса. В какой-то момент спросил:
— Курица теперь будет только без лимона?
— Можно и так.
— Ты же сама любишь.
Я долго не могла вспомнить, люблю ли. Потом отрезала кусок со своей половины.
Уроки мы проверяли вдвоём на диване. В задаче надо было распределить сорок восемь яблок по шести ящикам. Сын три раза считал заново, хотя ответ давно знал. Я сидела рядом и старалась не смотреть на телефон. Он молчал, и мне было стыдно за то, что я жду звонка человека, который только что унизил нас обоих.
Перед сном Макс попросил оставить свет в коридоре.
— Хорошо.
— И дверь не закрывай.
Я читала ему из старой книги, где мальчик путешествовал по реке. Обычно мы спорили: он хотел ещё страницу, я хотела спать. Сегодня он лежал с открытыми глазами и не слушал.
— Если папа позвонит, скажи, что я не обиделся, — попросил он.
— Ты можешь обижаться.
— Тогда он не придёт.
Я закрыла книгу.
— Встречаться с тобой — его ответственность. Тебе не нужно зарабатывать встречи хорошим настроением.
Макс повернулся к стене. Через несколько минут я услышала, как он втянул носом воздух, и легла рядом поверх одеяла. Он вцепился в мой рукав. Так мы и заснули ненадолго, уместившись на узкой кровати.
Ночью я проснулась от затёкшей руки. Было три часа. В спальне гудел телефон: на экране лежало сообщение от Андрея. «Я доехал. Не накручивай себя. С Максом всё будет нормально».
Ни вопроса о сыне, ни слова о том, как он уснул.
Я набрала: «Он решил уйти к тебе, чтобы не мешать мне». Прочла и стёрла. Сын не должен был стать оружием даже в этой маленькой переписке. Написала: «Завтра позвони ему после школы. В четыре. Ему важно знать, когда ты позвонишь». Отправила и положила телефон экраном вниз.
Потом вынула из шкафа второе одеяло и укрылась на своей половине кровати. На его подушке была вмятина. Я перевернула её, но вмятина осталась и с другой стороны.
Будильник сработал в семь. За окном уже двигались машины, кто-то тянул мусорный бак через двор, жизнь не дала нам даже одного выходного на случившееся. Я сварила кашу. Макс сел за стол с опухшими глазами.
— Ты скажешь Марине Викторовне?
— Что мы с папой разъехались? Да. Чтобы она понимала, если тебе будет трудно.
— Только не всем.
— Только ей. И мы с тобой решим, кому ещё надо знать.
Он кивнул и начал размазывать кашу. Я не стала заставлять доедать.
Пока он умывался, я зашла в спальню за тёплой кофтой. На полу возле шкафа лежал один Андреев носок. Он, наверное, выпал из сумки. Я подняла, зажала в ладони и несколько секунд не знала, куда положить. Смешная вещь оказалась тяжелее ночных слов.
Макс заглянул из коридора.
— Папин?
— Да. Уберу к его вещам.
— Можно я отдам в субботу?
— Можно.
Он взял носок и аккуратно положил в маленький пакет. Я поняла, как ему нужно принести отцу хоть что-то полезное. Не стала запрещать. Только спросила:
— Ты уже собрал сменку?
Он помотал головой, и мы пошли искать мешок. Под кроватью обнаружились две машинки, пустая бутылка из-под воды и давно потерянный ластик. На минуту всё стало почти обычным: я ворчала, сын доказывал, что бутылка ему нужна для опыта.
У двери он остановился.
— Ты одна дома не будешь скучать?
Я застегнула куртку.
— Мне будет непривычно. Но у меня есть работа, потом я приду за тобой. Ты не должен оставаться, чтобы мне не было одиноко.
— Я не собирался.
— Хорошо.
Он повесил мешок на плечо. Я видела, что собирался. Видела и решила не заставлять его признаваться в этом. Иногда ребёнку нужно оставить право на маленькое спасающее достоинство.
Мы вышли из дома. В лифте Макс встал на место, где обычно стоял Андрей, возле кнопок. Я не придвинула его к себе. Он сам взял меня за руку, когда мы вышли на улицу.
Во дворе дворник собирал мокрые листья. У соседнего подъезда молодая женщина пристёгивала ребёнка в кресле, мужчина держал над ними зонт. Я резко отвела взгляд. Завидовать чужому зонту оказалось неожиданно стыдно.
— У нас зонтик дома, — заметил Макс.
— Не сильный дождь. Добежим.
Он подпрыгнул через лужу, потянул меня за собой. Я шагнула следом и почувствовала воду в туфле. Вторая за сутки. Но сейчас рядом со мной был человек, который хотел, чтобы мы добежали вместе.
Возле школьной калитки дети кричали и толкались. У одного мальчика на рюкзаке болтался брелок с футбольным мячом. Макс остановился рядом со мной, будто перед рекой, в которую надо войти.
— Можно сегодня ты встретишь?
Обычно он приходил сам: школа в двух дворах от дома. Я должна была к часу отдать отчёт хозяйке магазина, для которой работала бухгалтером на полставки.
— Встречу.
Он пошёл к входу, потом обернулся. Я стояла, пока он не скрылся в дверях.
Дома я открыла рабочую программу и минут десять смотрела на знакомые колонки. Дебет, кредит, остаток. В цифрах не было плохих намерений. Они могли сойтись или не сойтись, и причину обычно удавалось найти.
Мне перевели двадцать три тысячи зарплаты две недели назад. После продуктов, кружка и осенней обуви на карте оставалось двенадцать тысяч восемьсот рублей. В жестяной банке с чаем лежали пять тысяч на непредвиденное. Непредвиденное уже случилось.
Я составила список: квартплата, еда, школа, проезд, лекарства, телефон. Напротив английского поставила вопрос. Потом стёрла его. Максу сейчас меньше всего нужен был ещё один исчезнувший кусок привычной жизни.
В половине второго я ушла за сыном, не закончив отчёт. По пути купила хлеб и молоко. Рука потянулась за Андреевым йогуртом без сахара. Я успела поставить его в корзину, прежде чем поняла, что не надо. Положила обратно и почему-то почувствовала себя воровкой.
У школы Макс вышел последним. Мы шли домой и говорили о том, как на физкультуре мяч залетел за батарею. Он старательно рассказывал смешно. Я старательно смеялась. Оба заметили старания другого и почти одновременно замолчали.
В четыре Андрей позвонил. Я передала сыну телефон и ушла в кухню. Из комнаты донеслось: «Да, я нормально. Да, уроки сделал». Потом Макс засмеялся. Я стояла, держась за край раковины, и старалась радоваться, что он смеётся.
Когда разговор закончился, пришло сообщение уже для меня: «По деньгам не переживай. Буду давать, когда понадобится. Просто пиши конкретно, на что».
Я прочитала его дважды.
До вчерашнего дня я отчитывалась перед мужем о семейных расходах, потому что считала это разумным. Теперь мне предлагали просить разрешение купить сыну еду.
Я открыла список расходов и убрала вопросительный знак внизу, после слов «что дальше». Позвонила Ирине.
— Ты можешь приехать вечером? — спросила я. — Только, пожалуйста, без вина. Мне надо думать.
Глава 3. Восемнадцать тысяч
Ирина приехала с пакетом супа в контейнере и пачкой бумаги для принтера.
— Суп тебе. Бумага тоже тебе. У меня ощущение, что сейчас придётся много всего распечатывать.
Она работала администратором в стоматологии и верила в силу правильно заполненных документов. Даже на похороны однажды взяла ручку — и потом весь день её одалживали.
Макс обрадовался ей. Ира не стала спрашивать, как он себя чувствует, не обняла с особенным видом. Посмотрела на его носки, сказала: «У меня такие же, только сорокового размера», — и попросила помочь разобраться с крышкой контейнера.
Пока сын ужинал, мы сели в комнате. Ирина дождалась, когда я расскажу всё, включая рюкзак. Потом подошла к окну и некоторое время стояла спиной.
— Я сейчас скажу много плохих слов, — предупредила она. — У вас тут ребёнок, поэтому молча.
Я неожиданно засмеялась. Смех вышел таким резким, что я испугалась его. Ира вернулась и обняла меня за плечи.
— Вот. Ещё можешь. Значит, не всё отнял.
Я показала список расходов и сообщение Андрея.
— Сколько у тебя сейчас?
— Почти восемнадцать тысяч. Ещё общие деньги. Сто пятьдесят шесть на его накопительном счёте.
— Почему на его?
— Там ставка была выше. Мы собирали на отпуск и замену машины.
— Выписки у тебя есть?
— Доступа нет. Но переводы со своей карты вижу.
Она положила рядом с листом телефон.
— Сохрани. Всё. Не потому, что завтра война. Чтобы не пришлось потом вспоминать.
Мне не нравилось, как деловито это звучало. Казалось, если я начну делить деньги, признаю, что он ушёл навсегда. До этого всё ещё можно было считать ссорой, пусть самой страшной за двенадцать лет.
— Катя, — сказала Ирина, угадав. — Он сегодня уже выбрал, где спать. Ты можешь выбрать, как платить за квартиру.
Квартира досталась мне от бабушки ещё до свадьбы. Две комнаты, старые трубы, хороший двор. Когда мы поженились, Андрей говорил: «Повезло нам со стартом». Последние годы — «Я вас обеспечиваю». Я никогда не считала стоимость этого старта. Мне казалось мелочным.
— А машина?
— На него оформлена. Купили в браке.
— Тогда поговори с юристом.
— Мы же не чужие.
Ира не ответила сразу. На кухне Макс опустил ложку в мойку, и я прислушалась, не разбил ли тарелку.
— Я с Пашкой тоже не чужая была, — сказала она наконец. — Пятнадцать лет. Потом три месяца искала деньги на школьную форму, пока он объяснял, сколько потратил на нашу дочь в прошлом году. Я не хочу за тебя решать. Просто один разговор со специалистом ничего не разрушит.
Её дочери было четырнадцать. Я знала, как Ирина устает, но прежде смотрела на это как на её отдельную жизнь. Теперь вдруг увидела перед собой человека, который уже прошёл по этому полу и знает, где проваливаются доски.
Ирина достала свою папку из сумки. В ней лежали квитанции за кружок дочери и распечатка какого-то школьного чата.
— Видишь? Я не стала железной. Просто теперь храню бумаги там, где могу найти.
— А тебе когда стало легче?
Она подумала.
— Сначала на десять минут. В маршрутке. Я поймала себя на том, что выбираю, какой фильм посмотрю вечером, и не думаю о Паше. Потом испугалась, что забыла страдать. Как будто должна была отработать положенный срок.
— И сколько он длился?
— У него нет срока. Знаешь, что я дольше всего делала? Покупала его кофе. Мы с Лерой такой не пьём. А я каждый раз брала банку. Потом высыпала в мусор и рыдала, что перевожу деньги. Вот такой был путь к свободе.
Мне хотелось попросить готовую инструкцию. Сделать десять пунктов и прийти в нормальное место. Ира рассказывала про кофе, про пропавшие ключи, про то, как однажды записалась стричься и весь час говорила парикмахеру, что ей всё равно. Та отказалась делать слишком коротко: приходите через месяц, если ещё захотите.
— Я ей потом конфеты носила, — сказала Ирина. — До сих пор благодарна.
— Ты жалеешь?
— О том, что брак закончился? Иногда жалею о том, каким он мог бы быть. Это другое. Настоящий я назад не хочу.
Я не могла пока даже представить, что когда-нибудь произнесу такое про свой. Она увидела это по лицу и взяла меня за руку.
— Не надо сейчас соглашаться. Ты можешь хотеть его обратно и всё равно защищать деньги, дом и Макса. Чувства не обязаны поспевать за документами.
С кухни донёсся звон ложки. Мы замолчали, и Максим крикнул, что он ничего не разбил. Ирина ответила, что в их семье это обычно самая подозрительная фраза. Сын засмеялся.
Я смотрела на неё и впервые замечала, что поддержка не всегда бывает красивой. Она приезжает после смены с уставшим лицом, контейнером супа и бумагой, которую купила по пути, потому что знает: завтра тебе всё равно придётся что-то заполнять.
Мы сохранили переводы, нашли свидетельство о браке, свидетельство Макса, документы на квартиру. В папке с семейными бумагами лежали билеты из первой поездки на море. Я взяла один и увидела смешную фотографию на обороте: Андрей обвёл моё лицо сердцем. Ему было двадцать семь.
— Можно я это оставлю?
— Ты всё можешь оставить. Не надо сегодня чистить всю жизнь.
Когда Максим ушёл чистить зубы, я позвонила мужу. Ирина молча встала, но я удержала её за запястье.
Андрей ответил не сразу. На заднем плане звякнула посуда.
— Что случилось?
Раньше этот вопрос означал тревогу. Сейчас — нетерпение.
— Нам надо договориться о расходах на Макса. Регулярно, а не по моим просьбам. И об общих накоплениях.
— Я же сказал, не оставлю.
— Я услышала. Давай определим сумму и дату.
— Ты уже с кем-то консультировалась?
Я посмотрела на Иру. Она подняла бровь.
— Пока нет. Собираюсь.
— Ну понятно. Подруги насоветовали.
— Решаю я. Деньги нужны каждый месяц. Еда, одежда, кружок.
Он выдохнул прямо в микрофон.
— Скинь расходы. Общие деньги пополам, я не против. Но сейчас у меня залог за квартиру.
— Это не расходы Максима.
После этих слов наступило молчание. Мне хотелось заполнить его объяснением, что я не жадная, понимаю, ему тоже нелегко, могу подождать. Я прикусила внутреннюю сторону щеки и промолчала.

