Читать книгу 4:12. Том I (Ольга Андреева) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
4:12. Том I
4:12. Том I
Оценить:

4

Полная версия:

4:12. Том I

— Много.

— Несколько стандартных панелей.

— Из меня после них что-нибудь останется?

— Около пяти литров.

— Тогда ладно.

Она почти улыбнулась.


Почти.

Следом ЭКГ.


Потом давление.


Зрачки.


Рефлексы.

«Проследите глазами».


«Сожмите мои руки».


«Пройдите по прямой».


«Закройте глаза».

В какой-то момент мне стало казаться, что если я правильно выполню достаточно заданий, мне выдадут наклейку и отпустят домой.

Не выдали.

Общий врач оказался женщиной лет пятидесяти с короткими светлыми волосами.

Она попросила снять футболку.

Посмотрела плечи.


Спину.


Руки.


Синяки.

— Этот откуда?

Я повернул голову.

На левом боку был ещё один.

— Не знаю.

Она посмотрела на меня.

— Совсем?

Я попытался вспомнить.

Ночь.


Машина.


Подъезд.


Чужой голос.


Костя по телефону.


Стена слишком близко.

Нет.

— Не помню.

Она ничего не сказала.


Сфотографировала.

— Этот?

Синяк на предплечье.

Кусок памяти всплыл сразу.

Чья-то рука.


Я выдёргиваюсь.

— Помню примерно.

— Ударились?

— Нет.

— Вас держали?

Я посмотрел на неё.

— Наверное.

— Кто?

— Давайте пока напишем «неизвестный участник моего очень успешного воскресенья».

Она подождала.

— Кто?

— Человек, к которому я не должен был ехать.

Вот.


Уже лучше.

Звучит максимально нормально.

Она записала.

— Костяшки?

Я посмотрел на руки.

Здесь память тоже была.


Но кусками.

Злость.


Боль.


Что-то твёрдое.


Потом кровь.

— Сам.

— Ударили кого-то?

— Нет.

— Стену?

— Что-то архитектурно неподвижное.

Она снова посмотрела.

— Не человека.

— Хорошо.

Записала.

Почему-то это «хорошо» было хуже вопросов.

Когда тебя осматривают по частям, общая картина начинает складываться без твоего разрешения.

Синяк.


Ещё синяк.


Разбитая рука.


Почти не спал.


Почти не ел.


Ночью уехал туда, куда психиатр прямо сказал не ехать.

Каждую отдельную вещь я мог объяснить.


Это даже не было сложно.

Проблема начиналась, когда они лежали рядом.

— Когда нормально спали последний раз?

— Сегодня.

— До сегодняшнего сна.

Я задумался.

Пятница?


Нет.


В пятницу я тоже лёг поздно.

— В четверг, наверное.

Она подняла глаза.

Сегодня был понедельник.

— Сколько вы спали за последние трое суток?

— Ну…

Плохое начало ответа.

...

А потом меня заставили писать под наблюдением.

Вот где окончательно рухнуло человеческое достоинство.

Медбрат стоял за открытой дверью ванной.


Не смотрел прямо.

Что, конечно, радикально меняло ситуацию.

— Я могу закрыть дверь?

— Нет.

— Можете хотя бы отвернуться?

— Могу.

Он отвернулся.

— Спасибо. Теперь мы практически незнакомы.

Тишина.

Я стоял со стаканчиком в руке.

Организм, который до этого прекрасно хотел в туалет, внезапно решил, что мочеиспускание — это очень интимный творческий процесс и работать под давлением он не будет.

— У нас есть время, — сказал медбрат.

— Не помогаете.

Он замолчал.

Через минуту всё получилось.


Я закрутил крышку.


Посмотрел на стаканчик.

— Костя за это отдельно доплачивает или входит в пакет?

Медбрат кашлянул.

Я решил считать это победой.

...

К двенадцати я устал так, будто работал.

Хотя всё, что делал последние несколько часов, — позволял разным людям проверять, насколько успешно я дожил до тридцати двух.

Меня вернули в комнату ненадолго.

На панели уже появилось расписание.


12:00 — обед.


14:00 — первичная консультация.

Я сел на кровать.

Четырнадцать ноль-ноль.


Ну хорошо.

Сегодня понедельник.


Допустим, сегодня они меня посмотрят.


Завтра ещё что-нибудь проверят.


В среду поговорят.


Четверг.


Пятница.

Я дал им неделю.

Щедро.

Неделя была неприятной, но понятной.


Можно было пережить.

Поспать.


Сдать всё, что у меня ещё не успели взять.


Показать себя адекватным.


Объяснить врачу, что последние дни были исключением, а не новой формой существования.

К выходным Костя остынет.


Я остыну.


Все признают, что слегка переборщили с дверью без ручки.

Максимум десять дней.

Две недели — уже клиническая жадность.

...

За обедом выяснилось, что больница решила унижать меня качеством еды.

В столовую меня привели двое сопровождающих.

Оба здоровые.


Не киношные шкафы.


Просто люди, про которых сразу понятно: если я внезапно решу проверить физическую часть утреннего предупреждения, эксперимент будет коротким.

Один объяснил:

— Пока вы выполняете словесные инструкции и нет риска для вас или окружающих, мы вас не касаемся.

— А если я убегу?

— Сначала попросим остановиться.

— Очень вежливо.

— Обычно работает.

Столовая тоже была неправильная.

Светлая.


Большие окна.


Растения.

Нормальная еда стояла за стеклом, как в ресторане.

Никакой больничной каши оттенка «мы больше не верим в человечество».

Медсестра утром сказала попробовать сырный суп с трюфелем.

Я решил, что она преувеличивает.

Она не преувеличивала.

Я взял суп.


Стейк с соусом из чёрной смородины.


Беби-картофель.


И салат, просто чтобы организм не решил, что после психиатрической госпитализации начался отпуск.

Меня посадили в небольшой полузакрытой зоне за растениями.

Сопровождающие остались у входа.

— Если захотите добавку, можете выйти сами, — сказал один.

Я посмотрел на него.

— Сам?

— В пределах столовой — да.

Вот.


Свобода.


Примерно двенадцать метров.

Я сел.


Попробовал суп.

Сука.

Очень вкусно.

Не «для больницы».


Не «учитывая обстоятельства».


Просто очень вкусно.

Густой сырный суп, горячий хлеб, трюфель ровно в том количестве, когда ты его чувствуешь, но повар ещё не начинает тыкать им тебе в лицо.

Я съел вторую ложку.


Потом третью.

— Ненавижу вас, — сообщил я супу.

Суп пережил.

Стейк тоже оказался отличный.


Соус кислый, немного сладкий.


Картошка с хрустящей корочкой.

Я сидел в закрытой психиатрической клинике, без телефона, между двумя сопровождающими, которые могли меня удержать, если я решу уйти, и ел стейк с чёрной смородиной.

Костя умудрился отправить меня в тюрьму с хорошим room service.

Конечно.


Если запирать родственника — то хотя бы с нормальным винным соусом.


Хотя вина, подозреваю, здесь не было.

Я доел всё.

Это тоже раздражало.

Хотелось хотя бы демонстративно потерять аппетит.

Но организм за последние дни и так достаточно участвовал в моих принципиальных решениях.

Пусть ест.

В четырнадцать меня повели к психиатру.

...

Кабинет был на том же этаже.

Никакого стола между нами.


Два кресла, диван, низкий столик, вода.


Большое окно.

Мужчине напротив было где-то пятьдесят с небольшим.

Имени я не запомнил.


Не потому что он плохо представился.


Потому что к этому моменту за день мне представилось человек двенадцать, и мозг официально прекратил приём новых сотрудников.

— Если забудете, можете спросить ещё раз, — сказал он.

— Спасибо. Это очень поддерживает мою когнитивную репутацию.

Он улыбнулся.


Чуть-чуть.

Плохо.

Ещё один умеет обращаться с шутками.

— Мне нужно сегодня собрать первичную информацию. Это не полноценная терапевтическая сессия.

— То есть сегодня вы просто выясняете, насколько всё плохо.

— В том числе.

— Отлично.

Он включил планшет.

Сначала было скучно.

Где родился.


Чем занимаюсь.


С кем живу.

Хронические болезни.


Алкоголь.


Наркотики.


Лекарства.

Случались ли раньше психиатрические эпизоды.


Были ли госпитализации.


Пытался ли причинить себе вред.

— Нет.

— Мысли о самоубийстве?

— Нет.

— Сейчас?

— Нет.

— За последние недели?

— Нет.

— Желание причинить вред кому-то другому?

— Нет.

— Сейчас?

— Нет.

— Вы часто спрашиваете одно и то же.

— Иногда ответ меняется в зависимости от времени.

— Пока держимся.

Он записал.

— Почему, по-вашему, вы здесь?

Я откинулся в кресле.

Вот.


Наконец нормальный вопрос.

— Потому что последние несколько дней я принимал не лучшие решения.

— Какие?

— Вы читали документы.

— Читал.

— Тогда это тест?

— Мне важно услышать вашу версию.

— Моя версия длинная.

— У нас есть время.

У меня не было.


У него, видимо, было.

— Я оказался в неприятной ситуации.

— Какой?

— Меня шантажировали.

Он ждал.

— И?

— И я попытался решить это сам.

— Почему?

— Потому что это касалось меня.

— Только вас?

Пауза.

— Нет.

— Кто ещё мог пострадать?

— Семья.

— Поэтому вы решили не говорить им?

— Поэтому я решил сначала понять, что вообще происходит.

— Получилось?

— Очевидно же.

Он снова почти улыбнулся.

— Дальше.

Я посмотрел на окно.

— Дальше Костя узнал.

— Как?

— Это сейчас важно?

— Я пока не знаю.

— Удобная профессия.

— Как он узнал?

Я рассказал.


Не всё.


Каркас.


Без мяса.

Костя.


Дом.


Разговор.


Врач.


Наталья Сергеевна.

Её прямое:


Сегодня из дома не выходите.

— Вы поняли эту рекомендацию? — спросил психиатр.

— Да.

— Считали её разумной?

Я помолчал.

— В тот момент — да.

— Вы согласились соблюдать?

— Да.

— А потом?

— Потом изменились обстоятельства.

— Какие?

Телефон.


Сообщение.


Несколько слов на экране.


Ощущение, что если я не решу это сейчас, всё станет хуже.

— Человек, который меня шантажировал, написал снова.

— Вы кому-нибудь сказали?

— Нет.

— Позвонили врачу?

— Нет.

— Косте?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он бы меня не пустил.

Психиатр ничего не сказал.

Сука.

Я сам услышал.

— Да, — сказал я. — Я понимаю, как это прозвучало.

— Я пока не сказал, как это прозвучало.

— Вам не обязательно.

Он подождал.

— Вы поехали к человеку, которого считали опасным для себя и своей семьи, именно потому, что знали: если сообщите близким, они не дадут вам туда поехать.

— Если сформулировать максимально хуёво — да.

— А если максимально точно?

Я посмотрел на него.

— Тоже да.

Вот.


Неприятно.

— Что произошло там?

— Это будет отдельный сериал.

— Сегодня достаточно основных событий.

Я рассказал ещё немного.


Без деталей, которые пока не хотелось отдавать незнакомому человеку.

Он не давил.


Если я говорил «не хочу сейчас», он отмечал и шёл дальше.

От этого почему-то хотелось рассказать больше.

Тоже подозрительная технология.

— Сколько вы спали в ту ночь?

— Не знаю.

— До неё?

— Мало.

— Ели?

— Наверное.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Алкоголь?

Я ответил.

— Травмы?

Я показал руки.

— Это я уже видел в карте.

Конечно.

У моих костяшек теперь была документация.

— Когда вы поняли, что ситуация вышла из-под контроля?

— Когда приехала охрана.

— Не раньше?

— Нет.

Он посмотрел на меня.


Не осуждающе.


Просто внимательно.

— Хорошо. К этому вернёмся позже.

— Мне очень нравится ваше «позже». Оно создаёт впечатление, что мы с вами планируем долгие отношения.

Он посмотрел в планшет.

— Планируем.

Я усмехнулся.

— Ну неделю вы меня точно помучаете.

Он ничего не ответил.

Плохой знак.

— Две?

Он отложил планшет на столик.

Совсем плохой знак.

— Александр, я хотел обсудить это после первичного интервью.

— Вот мы и обсудим.

— Предварительный срок вашего пребывания здесь — полтора месяца.

Я посмотрел на него.


Наверное, секунд пять.

— Что?

— Полтора месяца.

— Нет.

Он молчал.

— В смысле полтора месяца?

— Примерно шесть недель.

— Я умею переводить месяцы в недели.

Я встал.


Не специально.


Просто в какой-то момент обнаружил себя на ногах.

— Сорок пять дней?

— Ориентировочно.

— Сорок пять дней?

— Это предварительный срок. Он будет зависеть от динамики состояния, результатов наблюдения и дальнейшего плана лечения.

— Подождите.

Я прошёл к окну.


Вернулся.

— Я думал, несколько дней.

— Понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Я думал — два. Три. Ну неделю, если вы тут все очень любите перестраховываться.

Он ничего не сказал.

— Костя знает?

Пауза была короткая.


Но я успел понять ответ.

— Да.

Я смотрел на него.

— Он знал, что меня везут сюда на полтора месяца?

— Предварительный срок с ним обсуждался.

Вот теперь я действительно охуел.

Глава 3 — Игра



Глава 3 — Игра

Во вторник чертового Вивальди я выключил сам.

Со второго раза, но тем не менее. Если лечение продолжит идти такими темпами, к концу недели я, возможно, научусь самостоятельно открывать шторы, а ещё через месяц мне доверят ручку от двери.

Я полежал немного, наслаждаясь тишиной и этим небольшим достижением.

Вчерашние полтора месяца никуда не делись. Я проверил.

На планшете уже висело расписание, в котором клиника совершенно спокойно планировала мою жизнь дальше среды, как будто вопрос с моим пребыванием здесь был решён и больше никого особенно не интересовал. Завтрак, обход, прогулка, психиатр, ещё какие-то обследования. На четверг тоже что-то было. И на пятницу.

Меня это раздражало.

Я всё ещё рассчитывал, что где-то между сегодняшним психиатром и завтрашним завтраком кто-нибудь всё-таки признает очевидное: да, последние несколько дней были хуёвыми, да, мне стоило поспать, успокоиться и перестать принимать решения, но полтора месяца — это уже какая-то медицинская фантазия Кости за его же деньги.

...

К двум меня снова отвели в кабинет.

Психиатра звали Игорь Михайлович. Во всяком случае, на этот раз я был почти уверен. Вчера за день мне представилось столько людей, что ещё пару фамилий — и пришлось бы заводить таблицу.

Он спросил, как я спал.

— Прекрасно. Видимо, организм поддерживает вашу сторону конфликта.

— Какого конфликта?

— Моего с вашим календарём.

Он посмотрел на планшет.

— Сорок пять дней?

— Именно.

— Сегодня я не собирался обсуждать срок.

— Очень удобно.

— Я хотел вернуться к воскресенью.

Вот воскресенье мне нравилось ещё меньше срока.

— К какой части?

— К последней. Почему вы ночью ушли из дома?

Я ожидал, что мы будем постепенно подбираться к этому месту. Сначала машина, потом Костя, потом врач. Видимо, психиатры не очень уважают хронологию.

— Мне предложили закончить игру.

Он не переспросил сразу. Просто посмотрел, и я понял, что слово ему не понравилось.

— Что для этого нужно было сделать?

— Приехать.

— К кому?

— К человеку, с которым я играл.

— Вы знали его?

— Нет.

Теперь переспросил.

— Никогда не встречались?

— До той ночи — нет.

— Но ночью поехали к нему домой.

— Не домой. Он прислал адрес.

— Хорошо. Зачем?

Я уже ответил.

— Закончить игру.

— Что это означало?

Перед глазами почему-то всплыл не адрес и даже не сообщение, а белый свет телефона на столе в кабинете Кости.

В доме было темно. Я шёл мимо кабинета, кажется, за водой, и увидел на столе свой телефон. Последние несколько дней до клиники в памяти вообще лежали какими-то плохо подписанными кусками. Иногда я точно знал, что было раньше, иногда два события менялись местами, а некоторые вещи помнил с ненужной точностью. Например, на столе рядом с телефоном стояла чашка Кости. Белая, с тонкой чёрной полосой. Я ещё подумал, что он опять оставил кофе на ночь и утром будет пить холодный.

Экран загорелся.


Новый аккаунт.

Я удалю всё при тебе, если приедешь.

Я взял телефон со стола и перечитал сообщение несколько раз.

— Он обещал удалить материалы, — сказал я.

— Какие?

— Не хочу сейчас про них.

— Хорошо. Почему вы решили, что обещание настоящее?

— Не решил.

— Тогда почему поехали?

Это уже начинало раздражать.

— Потому что до этого он ничего не собирался удалять. А тут впервые появилась возможность всё закончить.

Я помню именно это ощущение.

Не радость даже. Скорее как если несколько дней сидишь в комнате с работающей сигнализацией, а потом кто-то наконец говорит, где кнопка.

Я прекрасно понимал, что человек может врать. Конечно понимал. Я вообще довольно много чего понимал в те дни, что, как выяснилось позже, не особенно помогало.

Но если он действительно собирался удалить всё при мне, я должен был приехать.

Иначе какой был смысл во всём предыдущем?

— Наталье Сергеевне вы могли позвонить? — спросил Игорь Михайлович.

— Была уже ночь.

— Если бы было два часа дня?

Я посмотрел на него.

— Всё равно не сказал бы.

— Потому что она не разрешила бы ехать?

— Потому что она не понимала игру.

Он записал что-то.

Меня ужасно бесило, когда он записывал именно после таких фраз.

— А Константин понимал?

— Костя к этому моменту уже забрал у меня телефон и, подозреваю, собирался забрать паспорт и право принимать решения до совершеннолетия.

— Почему?

— Потому что он Костя.

— Только поэтому?

Нет.


Не только.

Игорь Михайлович подождал.

— Днём была машина, — сказал я.

— Та, которая оказалась в реке?

— У вас удивительно подробная карта.

— Почему она оказалась в реке?

Я вздохнул.

— Это тоже было задание.

Вот тут он впервые действительно замолчал.

Не театрально. Просто оставил несколько секунд, в которые я сам услышал, насколько хорошо рядом стоят слова «задание» и «машина в реке».

Я плохо помню, как именно всё происходило на мосту.

Помню, что долго рассчитывал, как поставить машину. Помню мокрый асфальт. Хотя дождя, кажется, уже не было. Помню ограждение и как оно вдруг оказалось намного ближе, чем я планировал. Помню очень громкий звук металла.

А потом уже сирены.

Если между этими вещами были какие-то важные мысли — они не сохранились.

— Вы находились в машине? — спросил психиатр.

— Когда она упала — нет.

— А до этого?

— Конечно.

— Вы успели выйти?

— Да.

Это была та часть истории, которую все вокруг поняли неправильно, и мне некоторое время очень нравилась их версия.

К тому времени, когда я более-менее начал соображать, около моста уже стояли полиция, скорая и половина района. Машина лежала в воде, сверху было видно только часть крыши. Кто-то снимал. Люди вообще очень любят снимать чужой пиздец, особенно когда он красиво расположен в реке.

Меня посадили в скорую. Кажется, измеряли давление. Кто-то дал воды.

Потом появился свидетель.

Я его не помню вообще. Ни лица, ни одежды. Возможно, я его даже не видел. Только услышал уже от кого-то, что мужчина, ехавший сзади, якобы видел, как я резко ушёл в сторону, будто объезжал кого-то на дороге.

Версия всем понравилась.


Через некоторое время я уже почти спасал пешехода.


Ещё немного — и, думаю, там появился бы детский сад.

Меня особо не допрашивали. Во-первых, машину всё ещё доставали из воды. Во-вторых, я выглядел как человек, который только что чудом не утонул, и в каком-то смысле это даже было правдой. Меня спрашивали, не болит ли голова, сколько пальцев я вижу, не тошнит ли.

Я отвечал.


Поправлять историю про пешехода не стал.

— Почему? — спросил Игорь Михайлович.

— Потому что моя версия была хуже.

— Какая?

Я посмотрел на него.

— Что я сам спустил машину с моста, потому что мне сказали это сделать.

Он опять ничего не записал.

Так было почему-то неприятнее.

— Вы в тот момент понимали, что это звучит ненормально?

— Да.

— Но само действие ненормальным не считали?

— Я не говорил этого.

— А как считали?

Я попытался вспомнить.

Вот здесь было хуже. Я помнил машину в воде, голубые вспышки на деревьях, какой-то мерзкий сладкий чай в пластиковом стакане. А свою мысль — нет.

— Не знаю. Наверное, считал, что уже поздно обсуждать.

— Это было первое опасное задание?

— Нет.

— Первое настолько опасное?

Я пожал плечами.

— Наверное.

Он не стал уточнять.

Пока.

— Константин приехал туда?

— Да.

Костю я помню лучше.

Он появился очень быстро, хотя, возможно, прошло минут сорок. В тот день время вообще существовало отдельно от меня.

Сначала он был просто испуган.

Подошёл, потрогал меня за плечи, за голову, спросил, цел ли я. Несколько раз. Потом говорил с кем-то из полиции, со скорой, куда-то звонил насчёт машины.

Я сидел и смотрел на него.


Мне было хорошо от того, что он приехал.


И одновременно я уже знал, что сейчас станет плохо.

— Он тоже сначала думал, что это ДТП? — спросил Игорь Михайлович.

— Все так думали.

— Когда узнал?

— Не помню точно.

Это правда.

Помню только его лицо после.

Мы уже, кажется, были не у моста. Или ещё у моста. В машине? Нет. Наверное, всё-таки там.

— Ты сам?

— Да.

— Сам что?

— Машину.

Потом пауза.

Костя иногда умеет молчать так, что начинаешь сам добавлять недостающие обвинения.

Я объяснил про задание.


Не всё. Столько, сколько смог.


Что уже почти три недели идёт игра. Что есть человек. Что у него кое-что есть. Что он даёт задания.

Костя спросил:

— Ты совсем ебанулся?

И вот это я помню хорошо.

Не потому что фраза необычная. Просто именно после неё мы окончательно поссорились.

— Это не с машины началось, — сказал я психиатру.

— С чего?

— Неважно.

— Для нас важно.

— Дойдём.

Я уже начал использовать его слова против него.


Кажется, он заметил.

— Хорошо. Что сделал Константин?

— Сделал ровно то, из-за чего я ему ничего не рассказывал.

— Что именно?

— Решил, что теперь он будет управлять моей жизнью.

На самом деле всё было чуть менее эффектно.

Он спросил, сколько это длится.


Потом что-то ещё, про деньги, кажется.

Я злился так, что половину разговора помню только по отдельным словам.

«Сколько».


«Ещё».


«Почему не сказал».

И главное:


«Ты понимаешь, что мог умереть?»

Вот это бесило особенно.

Я не собирался умирать.


Я вообще очень старательно собирался не умереть.

— Вы ударили рукой во время разговора с ним? — Игорь Михайлович посмотрел на мои костяшки.

— Да.

— Его?

— Нет.

— Что?

— Не помню. Стену. Машину. Что-то твёрдое и неодушевлённое.

— Почему?

— Потому что он меня заебал.

— Чем?

— Тем, что опять был старше.

Психиатр поднял взгляд.

— На три года?

— На всю жизнь.

Он не стал спрашивать дальше, и я был ему за это благодарен.

Костя вызвал Наталью Сергеевну.

Я был против. Потом согласился. Потом снова был против.

К её приезду мне уже хотелось только лечь и чтобы все ушли.

Наверное, если бы тогда кто-нибудь предложил мне сутки вообще ничего не решать, я бы подписал договор кровью. Возможно, именно поэтому я так легко согласился на её условия.

bannerbanner