Взгляд Джоконды: сбежавшая невеста

Оксана Жем

Взгляд Джоконды: сбежавшая невеста

Глава 1: Архивная пыль и кудрявый детектив

Лофт Моны был похож на её мысли – просторный, светлый, слегка хаотичный, но с безупречным чувством стиля. Бывшая фабричная чердачная площадь с кирпичными стенами и высокими окнами, залитыми янтарным светом осеннего полдня.

Это было не рабочее место, а её мир, разделенный на зоны.У окна, на старом, но отполированном до блеска заводском подоконнике, стоял её главный инструмент – мощный ноутбук с двумя дополнительными мониторами. На экранах – карты города, открытые вкладки с базами данных и соцсетями.

Рядом, в каменной кружке ручной работы, остывал латте. Не кофейня «У Архива», но почти.За спиной – зона отдыха: глубокий диван цвета хаки, заваленный десятками подушек в этнических наволочках, и низкий стол из слэба дерева, где лежали стопки папок. Не клиентские дела – те были в зашифрованной облачной папке. Это были её «хобби-дела» – распечатки старых, нераскрытых историй, которые она собирала из открытых источников. Для тренировки ума, для того, чтобы не терять нюх.Напротив, на стене, вместо картин – огромная пробковая доска. И она была пуста. Мона терпеть не могла визуальный хаос во время работы. Все схемы и связи жили у неё в голове. На доске красовалась лишь одна вещь – её лицензия частного детектива в узкой раме. Не как трофей, а как напоминание: «Ты можешь помогать. Легально».Сама Мона, в мягких джоггерах и объемном свитере, сидела, поджав ноги, и листала очередную папку. Она была той самой «яркой и громкой» тишиной: русые кудри, сбежавшие из пучка, искрились на свету, а выражение лица – живое, заинтересованное – могло бы осветить и комнату потемнее.

Она не просто читала – она впитывала истории.И вот одна зацепила. Старая газетная вырезка, уже оцифрованная, из архива региональной прессы за 1987 год. Заголовок: «Свадьба без невесты? Молодая женщина пропала в канун торжества». Стандартная история для того времени: Анна Ковалева, 24 года, инженер-технолог, исчезла вечером 16 мая. Личные вещи, включая паспорт и свадебное платье, остались дома. Заявление приняли, провели опрос. Версия: «Добровольный уход из семьи в связи с личными обстоятельствами». Дело прикрыли через полгода.Мона откинулась на спинку кресла, задумчиво покрутив на шее серебряный «ловец снов». Её внутренний детектив, тот самый острый ум, что прятался за улыбкой, уже щелкнул, как взведенный курок.«Слишком чисто», – прозвучало у неё в голове первым.

Она развернула на мониторе сканы нескольких документов, которые ей удалось найти в открытом доступе при прошлом, поверхностном, запросе. И начала вслух, тихо, перечислять зацепки – те самые мелкие детали, которые не сошлись в ее личную картину идеального побега:

1. «Парадокс паспорта». Если планируешь сбежать и начать новую жизнь – паспорт берёшь в первую очередь. Это ключ к любой легализации. Его оставление – либо признак паники, либо… признак того, что он тебе больше не понадобится. Версия паники не сходила: согласно опросу соседей, накануне Анна была спокойна, забирала торт из заказной кондитерской.

2. «Синдром нераспакованного подарка». Среди вещей, оставленных дома, фигурировал дорожный чемодан – модная по тем временам «дипломат» на замках. Он был пуст и стоял в шкафу. Если готовишься к побегу – ты либо уже сложил туда самое необходимое, либо чемодан вообще изъят из поля зрения, чтобы не вызывать вопросов. Пустой, но на виду – это как незаконченное предложение.

3. «Свидетельство без мотива». Главным свидетелем «подавленного состояния» невесты выступил… свидетель со стороны жениха, его лучший друг. Показания самой близкой подруги невесты, которая утверждала, что Анна «светилась от счастья», были признаны «субъективными» и оставлены без внимания. Смещение акцента в протоколах – красный флаг для любого следователя.

4. «Хронометраж последнего дня». Анна была замечена в 17:30 выходящей с работы. В 18:15 она, согласно показаниям матери, зашла домой, сказала, что бежит за «последними цветами для прически», и ушла. Цветочный магазин в двух остановках. Её не видели ни в магазине, ни по дороге. Пропала на отрезке в 15-20 минут пешего пути, в светлое время суток, в спальном районе. Для спланированного побега – слишком резкий и рискованный старт. Для похищения – идеальная точка.5. «Молчание жениха». В единственном кратком комментарии для прессы жених, Сергей Петров, выразил «недоумение и боль». Но Мона, пробежав глазами его дальнейшую, уже современную, биографию (благодаря старой привычке проверять всех), отметила: он переехал в другой город через полгода после исчезновения, женился через два года. Быстро для «разбитого сердца». Слишком быстро для человека, чья невеста просто «сбежала».Воздух в лофте стал густым от мыслей. Моне нужно было движение.

Она резко встала, натянула кроссовки, вцепилась в наушники, и через минуту уже выбежала на набережную. В ушах гремел мощный электронный бит, но он не заглушал, а, наоборот, ритмизировал её внутренний диалог.Бег. Шаг. Вдох. Паспорт. Шаг. Выдох. Пустой чемодан. Ритм. Свидетель-друг.

Мосты, вода, вечерние огни проплывали мимо, не задерживаясь в сознании. Внутри же выстраивался четкий «мозговой файлик».«Это не побег, – стучало в такт шагам. – Это театр. Кто-то очень старался, чтобы это выглядело как побег. Слишком старался. Оставил дыры. Паспорт – дыра. Чемодан – дыра. Акцент на показаниях друга против подруги – дыра. Маленькая, аккуратная, но дыра в версии о «счастливом побеге»».

Она свернула в тихий сквер, сбавила темп. Пар изо рта смешивался с прохладным воздухом.«Почему закрыли? Давление? Нехватка ресурсов? Или… кто-то уже тогда аккуратно подтолкнул к самому удобному выводу?»Мысли текли, цепляясь друг за друга. Ей нужен был контекст. Нужны были люди, которых не было в газетных статьях. Нужны были те самые «личные обстоятельства», о которых так легко писали. А для этого нужен был доступ. Доступ к тому, что скрыто за грифом «хранить вечно».Мона остановилась, оперлась руками о колени, отдышалась. Решение созрело, кристально ясное и горячее, как чашка только что заваренного кофе.Она достала телефон. Не писать. Писать можно потом. Нужен голос, нужна та самая «яркая и громкая» убежденность, которую не передашь текстом.Набрала номер. Два гудка.

– Вась, привет! Это Мона. – Её голос прозвучал тепло, но в нём уже звенела сталь решимости. – Слушай, у меня тут одно старое дело зацепилось. Из восьмидесятых. Про пропавшую невесту. Нет, не клиентское. Личный интерес. Там… там нечисто пахнет. Очень. Нужен твой профессиональный взгляд. И… – Мона сделала небольшую, рассчитанную паузу, давая Васе предугадать. – И нужна мудрость твоей мамы. Можно я завтра к вам напрошусь на чай? К Вилоре Петровне? Я торт принесу. Самый шоколадный. И… кое-какие вопросы.

Она выслушала короткий ответ, улыбнулась в предвечерние сумерки, и её ловец снов на шее дрогнул, поймав первый, невидимый ниточный след.– Отлично. До завтра, Вась. И спасибо.

Глава закрыта. Дело – открыто.

Глава 2: Термос, очки и живая память

Архив городского УВД располагался в старом, дореволюционном здании, которое пережило все катаклизмы XX века так же стоически, как и его главный хранитель. Войдя внутрь, Мона всегда чувствовала особый запах – смесь пыли веков, старой бумаги, древесного лака от бесконечных стеллажей и слабого, но стойкого аромата чая с лимоном. Это был запах Вилоры Петровны.Сама Вилора Петровна сидела за своим массивным деревянным столом в небольшой, но уютной служебной комнатке. Комната была её личным царством: стены, заставленные картотечными шкафами, на столе – настольная лампа с зелёным абажуром, стакан для карандашей, вечно полный острых грифелей, и аккуратная стопка газет с наполовину разгаданными кроссвордами. В углу на маленькой электроплитке тихонько шипел чайник.Вилора Петровна в этот момент что-то быстро писала в толстой амбарной книге учета. Она была, как всегда, старомодно безупречна. На ней был тёмно-синий костюм-двойка, слегка потёртый на локтях, но идеально отглаженный. Седые волосы, аккуратно подкрашенные в пепельный блонд, были убраны в строгую, но элегантную стрижку каре. На носу – очки в тонкой металлической оправе, висевшие на цепочке. Когда она подняла голову на звук шагов, её лицо озарилось тёплой, лукавой улыбкой, от которой мгновенно молодели и добрые глаза цвета старого чая.– А, наше солнышко кудрявое пожаловало! – её голос был низковатым, грудным, и в нём всегда звучали нотки одобрения и лёгкой иронии. – Я уж думала, ты с тортом-то заплутала в наших лабиринтах. У нас тут один журналист в 91-м году три часа блуждал, пока я его по запаху кофе не вычислила.– Вилора Петровна, я ваш архив как свои пять пальцев знаю! – рассмеялась Мона, ставя на край стола коробку с тортом. – Особенно путь от входа до вашего чайника. Это маршрут выживания.– Верно говоришь, – фыркнула Вилора, откладывая карандаш. Она потянулась к своему вечному спутнику – советскому термосу в сером чехле, – и налила в крышку-чашку крепкого чая. – На, согрейся. Погода-то сегодня предательская. И рассказывай, что за невеста 87-го года тебе покоя не даёт? Василиса вчера звонила, сказала, ты аж дышишь в трубку с подозрениями.Мона, присев на стул, сняла своё модное пальто и достала из сумки планшет с подготовленными заметками.– Да уж, зацепило, – призналась она. – Дело как дело на первый взгляд: девушка, свадьба, исчезновение. Списали на побег. Но, Вилора Петровна, там… там *почерк* не тот.Архивариус прищурилась, взяла свою чашку и откинулась на спинку кресла, приняв вид внимательного, сосредоточенного слушателя. Это был её рабочий режим.– Какой же, по-твоему, почерк у побега? – спросила она, будто экзаменуя.– Рациональный, – сразу ответила Мона. – Даже если паника, даже если спонтанно. Берут самое нужное: документы, деньги, смену белья. Оставляют то, от чего хотят сбежать: платье, старые письма, может, кольцо. Здесь же… – она открыла на планшете сканы. – Паспорт на месте. Деньги – небольшая сумма на счету, не тронута. А вот пустой дорожный чемодан в шкафу… Это как незаконченная мысль. И главное – смещение акцента в протоколах. Показания подруги, которая видела её счастливой, проигнорированы. Зато слова друга жениха, который говорил о её «подавленности», легли в основу.Вилора Петровна медленно кивала, её взгляд стал острым, цепким.– Ковалева Анна Сергеевна, – вдруг четко произнесла она, не глядя ни в какие бумаги. – Родилась 12 марта 1963 года. Инженер-технолог на заводе «Красный пролетарий». Пропала 16 мая 1987 года. Дело № 387-87У. Заводил участковый Семёнов, вёл… – она на секунду задумалась, водя карандашом по воздуху, – …вёл следователь Гордеев. Закрыл по пункту 2, «в связи с отсутствием состава». Да.Мона замерла, впечатлённая. Она знала о феноменальной памяти Вилоры, но каждый раз это поражало.– Вы… вы помните? – Детали – нет, – честно сказала Вилора, делая глоток чая. – Фамилии, даты, номера – да. А детали, моя хорошая, лежат там. – Она кивнула в сторону бездны стеллажей за дверью. – Но ты права насчёт «почерка». Гордеев… Он был карьерист. Любил быстрые и тихие закрытия. Особенно если наверху уже намекнут, что «семейные дрязги – не наше дело». Но чемодан… Это интересно.Она вдруг резко встала, её движения, несмотря на полноту и возраст, были удивительно легкими и точными.– Ну что, кудряшка, – сказала она, и в её голосе зазвенел азарт охотника за истиной. – Торт подождёт. Давай-ка распечатаем твой материал и пойдём смотреть, что эта «пустота» в чемодане может нам рассказать на самом деле. У меня тут на полке «Г» кое-какие мысли есть.И, достав из ящика стола увесистую связку старомодных ключей, Вилора Петровна двинулась вглубь архива, словно капитан, ведущий свой корабль в туманные воды прошлого. Мона, с распечатками в руках и учащённым сердцебиением, послушно последовала за ней, понимая, что первая ниточка уже натянута. И держит её чья-то твёрдая, опытная рука. Архивный зал был царством тишины, нарушаемой лишь скрипом половиц и шелестом бумаги. Вилора Петровна, точно зная путь, привела Мону к стеллажу с индексом «К-Л-М 1985-1989». Она вытащила увесистую картонную папку с потрескавшимся корешком. На обложке чернилами, выцветшими до бурого, было выведено: «Дело № 387-87У. Ковалева А.С. Без вести пропавшая».– Садись тут, – указала Вилора на маленький столик у окна. – Руки вымой, перчатки надень. Это не просто бумага, это чья-то жизнь в остановленных мгновениях.Мона, с благоговейным трепетом, надела белые хлопковые перчатки и открыла папку. Первое, что выпало, – черно-белая фотография. Анна Ковалева. Улыбчивая, с ясным, открытым взглядом, волосы, уложенные в мягкую волну, как у героинь старых фильмов. Не красавица, но лицо с характером – решительный подбородок, умные, чуть насмешливые глаза. Мона тут же сфотографировала фото на телефон. *Первая задача для своих каналов*, – промелькнуло у неё в голове.Она углубилась в чтение. Протоколы опросов соседей, коллег, родителей. Всё сухо, формально. И вот он – протокол допроса свидетеля Перова Игоря Станиславовича, друга жениха, датированный 18 мая 1987 года.Текст был скучным, но подтекст – ядовитым.*«На вопрос о состоянии Ковалевой А.С. в последние недели перед исчезновением свидетель Перов И.С. пояснил, что невеста выглядела «нервной, часто задумчивой». По его словам, она «сомневалась в правильности выбора», «говорила о чувстве ловушки», а за три дня до свадьбы в разговоре с ним обмолвилась фразой: «Лучше исчезнуть, чем жить по чужому сценарию»».*Мона нахмурилась. Слишком литературно. Слишком… подогнано под версию. И главное – почему она делилась такими сокровенными сомнениями не с подругой, не с матерью, а с другом своего жениха? Это было неестественно.– Вилора Петровна, – тихо позвала Мона. – Посмотрите. Свидетель Перов. Он даёт ключевые показания о её состоянии. Но в деле нет ни одного его повторного допроса, нет перекрёстной проверки с показаниями подруги. Как будто его слова взяли за аксиому и построили на них всё.– Гордеев, – отрезала Вилора, не отрываясь от своей папки со статистикой. – Он любил свидетелей, которые давали готовую, удобную версию. Меньше мороки.Но главная находка ждала в описи изъятых вещей. Мона замерла, водя пальцем в перчатке по строчкам:*«…из комнаты Ковалевой А.С. изъято:**…**5. Чемодан дорожный, модель «Дипломат», тёмно-коричневый, кожзам, производства г. Минск. Внутри – содержимое отсутствует.**6. На дне чемодана обнаружено и изъято: билет на поезд Краснодар – Новороссийск на 17 мая 1987 г., на имя Ковалевой А.С., а также одна женская перчатка (правая), шёлковая, чёрного цвета.»*– Вот оно! – выдохнула Мона. – Билет. На *следующий* день. На поезд, а не на самолёт. И одна перчатка. Почему одна?– Билет – это намёк, – сказала Вилора, подходя и смотря через её плечо. – Мол, вот, собиралась. А перчатка… Это либо забывчивость, либо поспешность. Но если собиралась сбежать и аккуратно положила билет на дно, почему не положила пару перчаток? И куда делась вторая? И, главное… – она ткнула карандашом в строку, – где сейчас этот билет и перчатка? По описи они должны быть в вещественном хранилище. Но в 90-е многое «утерялось». Особенно из дел, которые никому не нужны.Мысль Моны уже работала на опережение. Билет на поезд. Не самый быстрый и не самый дальний маршрут. Новороссийск – порт. Или пересадка на автобус в Геленджик. Геленджик.Она лихорадочно перелистала дело к концу, к материалам о прекращении. И нашла. Сухая справка: «Жених, Петров Сергей Викторович, 25.08.1960 г.р., в связи с прекращением дела и по личному заявлению, выбыл из г. Краснодара в декабре 1987 года. Новое место жительства – г. Геленджик». – Он сбежал, – прошептала Мона. – Не она. Он. Уехал через полгода. Почему так быстро? Если любил, если искал… Он должен был оставаться здесь, на месте, ждать вестей. А он… собрал чемоданы и укатил. И, обратите внимание, в деле нет его *глубоких* допросов. Только формальная явка и заявление о пропаже. Как будто он… отыграл свою роль и сошёл со сцены.– Или его очень попросили не углубляться, – мрачно добавила Вилора. – А Геленджик… Маленький город. Все на виду. Или, наоборот, там легко затеряться, если ты не местный и приехал с деньгами.Мона уже достала телефон, открывая свои закрытые базы и чаты с коллегами-поисковиками. Сергей Викторович Петров. Она вбила данные. Поиск дал осколки: старая прописка в Краснодаре, потом – Геленджик. Ещё несколько лет назад он фигурировал как ИП в сфере… туристических услуг. «Прогулки на катере». А потом – тишина. Соцсети закрыты, фотографий нет.Но её знакомый, специалист по глубинному анализу, через пять минут прислал обрывок: ссылку на старый форум геленджикских яхтсменов 2015 года. Там пользователь с ником «Серж-Шкипер» яростно спорил о правилах в марине. И в одном из постов, в запале, вырвалась фраза: «Вы все тут как эти невесты – слово дали и тут же за ветром! Ни на кого нельзя положиться!»Мурашки побежали по коже Моны. Невесты. Во множественном числе? Или это его личная, выстраданная аналогия?– Он там, – сказала она Вилоре, показывая ей скриншот. – И это до сих пор его триггер. Его незаживающая рана. Но почему рана? От потери? Или от того, что его *план* дал сбой? Что она осмелилась сорвать его сценарий, но не так, как он задумал?Линия жениха из туманной стала кристально ясной и самой интересной. Эгоцентрик, который всё продумал. Возможно, даже инсценировал её побег (билет, намёки через друга), чтобы избавиться от невесты, которая, возможно, в последний момент передумала выходить за него. А она… а она просто исчезла. По-настоящему. Сорвав все его карты и оставив его в дураках перед всем городом. Его гнев был так велик, что он даже не стал её искать – он сбежал сам, зализывать уязвлённое самолюбие. И вот уже 35 лет он таскает в себе эту злобу, как неразорвавшуюся бомбу.– Надо ехать, – тихо, но твёрдо сказала Мона, закрывая папку с делом. – Надо посмотреть ему в глаза. Узнать, что за человек строит свою жизнь на таком гневе.Вилора Петровна одобрительно кивнула, поправляя очки.– Сначала – торт, солнышко. А потом – план. И возьми с собой нашего молчуна-красавца. В такие поездки одной – опасно. А он… он умеет быть тихим и нужным. И видит то, что другие не замечают.Она имела в виду внука, Савву. Мона улыбнулась. Команда собиралась. И первая тень подозрения легла чётко на того, кто все эти годы считал себя оскорблённой стороной. Код и котПлан был прост: чай с тортом, а затем – разработка стратегии визита в Геленджик. Но едва они вернулись в уютную комнатку Вилоры Петровны и распаковали десерт, как дверь архива скрипнула, и в проёме появилась высокая, спортивная фигура.– Ба, я по запаху шоколада определил, что тут стратегическое совещание, – раздался низкий, бархатный голос, в котором смешались лёгкая ирония и неподдельная нежность.Савва. Внук Вилоры. Он вошёл в комнату, и пространство будто наполнилось спокойной, уверенной энергией. Ему действительно было 21, но осанка и взгляд выдавали зрелость не по годам. Он был очень высоким, с широкими плечами и плотным, подтянутым телосложением бегуна-стайера. Его волосы – густые, цвета пшеничного мёда, были уложены в небрежно-идеальную модную стрижку, открывавшую умный, высокий лоб.Одет он был, как всегда, в своём фирменном «умном кэжуале»: качественные темно-серые джоггеры, просторная оверсайз-футболка с едва заметным логотипом какого-то техно-фестиваля, и дорогие, но не кричащие кроссовки. В руках – мерцающий матово-черный ноутбук в тонком чехле.Но главное – это было его лицо. Красивое, с чёткими, почти скульптурными скулами и чувственным ртом, которое мгновенно озаряла тёплая, открытая улыбка. А глаза… Глаза были светлыми, серо-зелёными, и в них светился живой, острый ум и та самая эмпатия, о которой говорила Мона. Он смотрел на мир с доброжелательным интересом, но в глубине этого взгляда всегда мерцала тень анализа, будто он постоянно сканировал реальность на предмет скрытых процессов и багов.– Саввушка, вовремя! – просияла Вилора Петровна, отрезая ему самый большой кусок торта. – Мона как раз собирается на юга, подозрительного жениха искать. Без нашего IT-щика там никак.– Жених 87-го года? – Савва поставил ноутбук на стол, сел и тут же устремил свой проницательный взгляд на Мону. Его движения были плавными, кошачьими. – Уже что-то есть?Мона, уже привыкшая к его способности схватывать суть на лету, кивнула. Она вкратце изложила находки: пустой чемодан, билет, подозрительного друга и главное – жениха, Сергея Петрова, который сбежал в Геленджик и до сих пор, судя по всему, кипит от злости.Савва слушал, медленно поедая торт, но его глаза не отрывались от Моны. Он не просто впитывал информацию – он обрабатывал её.– Петров Сергей Викторович, – повторил он, уже открывая ноутбук. Его пальцы заскользили по клавиатуре с тихой, уверенной скоростью. – Давай посмотрим, что осталось от него в цифре, кроме старого форума яхтсменов.Экран его ноутбука ожил потоками данных. Он работал не как хакер из триллера, с кадрами взломанных серверов, а как виртуозный исследователь, знающий все бэкдоры и публичные API. Через несколько минут на экране выстроилась схема.– Вот, – он повернул экран к ним. – После ИП «Морские прогулки» он зарегистрировал ООО «Петров и партнёры» в 2018. Вид деятельности – «аренда и обслуживание маломерных судов». Но активность низкая. Расчётные счета почти пусты, движения минимальны. Соцсети… – он переключил вкладку, – …нулевые. Ни ВК, ни Инсты, ни даже Одноклассники. Человек-призрак. Но…Савва сделал паузу, его пальцы снова запорхали.– Но есть интересный артефакт. Камера наблюдения на заправке на выезде из Геленджика в сторону Дивноморского. Распознавание номеров. Раз в неделю, по средам, в 14:30, там проезжает белый микроавтобус «Фольксваген» 2010 года. Номер зарегистрирован на его ООО. Маршрут стабильный: заправка – улица Мира, 15 (это панельная пятиэтажка, не элитка) – потом на набережную, к старому пирсу №4, где стоят частные катера. Там он проводит 2-3 часа и возвращается обратно.Мона смотрела на него, заворожённая. Он за десять минут нарисовал распорядок дня их главного подозреваемого.– Ты… ты это как? – Камера с открытым RSS-потоком для энтузиастов погоды, – пожал плечами Савва, как будто это было очевидно. – А алгоритм распознавания я когда-то для диплома писал. Настроил его на поиск по номеру. Всё легально, публичные данные. Он – существо привычки. Это хорошо.– Или очень осторожен, – добавила Вилора, одобрительно глядя на внука. – Рутина – лучшая маскировка.– Значит, среда, после 14:30, пирс №4, – заключила Мона, чувствуя, как азарт расследования закипает в крови. – Нам нужно посмотреть на него. Поговорить. Но как подойти, чтобы не спугнуть?– Я придумаю, – сказал Савва, и в его глазах мелькнула весёлая искорка. – Можно притвориться туристами, которые хотят арендовать катер на рыбалку. У меня есть… коллега, который сделает нам за пару часов правдоподобные странички в инстаграме с фотками «отдыха в Геленджике». А я посмотрю, нет ли у его ООО задолженностей или судов. Это может быть рычагом для разговора.Он говорил спокойно, деловито, предлагая готовые, продуманные решения. В нём не было ни грамма бравады, только уверенная компетентность. Он был тем самым «щитом и мечом» в цифровом пространстве, на которого можно было положиться.Мона поймала себя на мысли, что с его появлением тревога и неуверенность ушли. Теперь это была не авантюра, а операция.– Договорились, – кивнула она, встречая его взгляд. – Вылетаем во вторник. У нас есть три дня на подготовку.Савва ответил ей своей обезоруживающей улыбкой, от которой в животе у Моны приятно ёкнуло.– Я уже начал, – сказал он, снова погружаясь в экран. – Ба, спасибо за торт. Он – критически важный компонент для генерации кода.Вилора Петровна смотрела на них – на яркую, пышущую энтузиазмом Мону и на своего спокойного, блестящего внука-«котяру». Уголки её губ дрогнули в едва заметной, довольной улыбке. Ниточки сходились. И команда, о которой она, возможно, мечтала в тишине архива, собиралась воедино.

Глава 3: Цифровой призрак и архивная крыса

Глава 3: Цифровой призрак и архивная крыса Савва закрыл ноутбук с тихим щелчком, который в комнате Вилоры Петровны прозвучал как финальный аккорд. Но его лицо, обычно невозмутимое, вдруг приобрело напряженное выражение. Он потер переносицу – характерный жест, выдававший, что мозг работает на пределе. – Есть еще кое-что, – сказал он, и в его голосе прозвучала та редкая нотка волнения, которая заставила Мону и Вилору одновременно повернуться к нему. Савва снова открыл ноутбук, его пальцы забегали по клавиатуре с удвоенной скоростью. На экране замелькали окна браузера, старые отсканированные газетные полосы, базы данных. – Пока вы разбирали дело Ковалевой, я по инерции прогнал поиск по ключевым словам, – начал он, не отрывая взгляда от монитора. – «Пропавшая женщина», «1987-1989», «нераскрытое», «перчатка». Стандартный кросс-поиск по оцифрованным архивам региональных СМИ. И вот что вылезло. Он развернул экран. На нем – пожелтевшая страница газеты «Черноморский вестник» от 14 марта 1988 года. Заголовок, набранный крупным шрифтом: «Ужас в Дивноморском. Тело молодой женщины найдено на пляже». Мона придвинулась ближе, ее сердце забилось чаще. Вилора, не торопясь, надела очки и прищурилась. Савва начал читать вслух, медленно, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании: >*«13 марта, ранним утром, на диком пляже близ поселка Дивноморское местный рыбак обнаружил тело женщины 25-30 лет. Личность погибшей не установлена. Особые приметы: правая рука отсутствует (предположительно, отделена посмертно). На левой руке обнаружена женская перчатка черного цвета, шелковая, производства ГДР. Следствие рассматривает версии несчастного случая и криминала. Просим откликнуться всех, кто может помочь в опознании».* Тишина в комнате стала звенящей. Мона чувствовала, как холодок пробежал по спине. Вилора медленно сняла очки и протерла их краем жилета – верный признак того, что ее мозг работает на максимальных оборотах. – Перчатка, – прошептала Мона. – Черная. Шелковая. Как та, что была в описи вещдоков Ковалевой. – Одна перчатка в чемодане Анны. Одна – на руке мертвой женщины, – подхватил Савва, его голос стал жестче. – Пара. – Дивноморское, – вставила Вилора, её пальцы барабанили по столу. – Это в двадцати минутах езды от Геленджика. Куда сбежал наш Петров. Мона встала, начала ходить по комнате, её кудри выбились из пучка и обрамляли лицо, на котором читались азарт и тревога одновременно. – Анна пропадает 16 мая 1987-го. Через десять месяцев, 13 марта 1988-го, на пляже рядом с городом, где обосновался её жених, находят тело женщины без руки и с *её* перчаткой. Это не совпадение. Это… это сообщение. – Или метка, – мрачно добавила Вилора. – Маньяк, который оставляет знаки. Коллекционирует. Савва кивнул, продолжая скроллить базу данных. – Дело о найденном теле тоже закрыто. Личность так и не установили. Версия: «Утопление с последующим повреждением тела морскими обитателями». Руку списали на акул или винт катера. Перчатку – на чью-то случайно потерянную вещь, которую волны прибили к телу. Абсурд, конечно, но в 88-м, когда все разваливалось… – …проще было закрыть и забыть, – закончила Вилора. – Особенно если труп без лица и документов. А лицо там было? Савва пролистал вглубь, нашел сканы протокола осмотра места происшествия, которые хранились в открытом судебно-медицинском архиве. – Лицо повреждено. Сильно. Экспертиза тогда написала: «Длительное пребывание в воде, камни прибоя». Но… – он увеличил фотографию, черно-белую, страшную, – …зубы целые. И по ним можно было бы опознать, если бы была картотека. Но её не было. И никто не искал. Мона остановилась, уперлась руками в стол, её глаза горели. – Нам нужны все материалы по этому делу. Всё, что осталось. Фотографии, протоколы, экспертизы. И нам нужно понять: это Анна? Или это еще одна жертва? Потому что если перчатки – пара, а женщины – разные, то у нас серийный убийца, который начал свою «коллекцию» еще в восьмидесятых.Вилора встала, подошла к своей картотеке, достала ключ от нижнего, самого потайного ящика. – Дело о «теле из Дивноморского» хранится не здесь. Оно в старом межрайонном архиве, который сейчас на консервации. Туда не пускают просто так. Нужен запрос, санкция… – …или Жорик, – вдруг произнесла Мона, и в её голосе прозвучала решимость. Вилора поморщилась, но не возразила. Савва вопросительно посмотрел на них. – Жорик? – переспросил он. – Жорж Павлович Крысин, – с ледяной интонацией ответила Вилора. – Бывший мой стажёр. Был уволен пятнадцать лет назад за подлог документов и пьянство. С тех пор живет, как крыса, в подвалах и на чердаках вокруг архива. Знает все ходы, все щели. Может пролезть туда, куда официальный запрос будет идти месяц. Мона достала телефон, открыла свои контакты. – Я его найду. Он мне должен за прошлый раз, когда я вытащила его из участка после драки за бутылку. Он… отработает. Савва нахмурился, но промолчал. Его взгляд стал защитным, тревожным. – Мона, это опасно. Если это действительно серийный маньяк, и он еще жив… – Поэтому я не пойду одна, – оборвала его Мона, и её рука легко, почти небрежно коснулась его плеча. Савва замер, его уши слегка покраснели. – Ты поедешь со мной. И мы найдем Жорика вместе. А пока – я звоню Васе. Нам нужно официальное прикрытие, если мы действительно хотим эксгумацию тела из Дивноморского и сравнение ДНК. Она уже набирала номер, отходя к окну. Вилора и Савва переглянулись. Старая женщина положила ладонь на плечо внука. – Иди с ней, котёнок, – тихо сказала она. – И не отходи ни на шаг. Я слишком стара, чтобы терять тех, кто мне дорог. Савва кивнул, его челюсть напряглась. Он закрыл ноутбук, сунул его в рюкзак и встал. Высокий, спокойный, но внутри – уже на боевом взводе. А Мона, стоя у окна, уже говорила в трубку: – Вася, это я. Нам срочно нужна встреча. У меня есть зацепка по делу 87-го года. И, похоже, это не одна жертва. Нет, я не шучу. Да, прямо сейчас. Я буду через час. Она отключилась, обернулась к Савве. Их взгляды встретились. В её – решимость и искра азарта. В его – готовность идти за ней хоть на край света. – Поехали, IT-щик, – улыбнулась Мона. – Нам предстоит познакомиться с самым мерзким информатором в этом городе. Интерлюдия: В логове крысы Старый промышленный квартал на окраине города давно превратился в промзону-призрак. Заводы закрыты, цеха заколочены, но жизнь теплилась в щелях. Бомжи, бродяги, те, кто не вписался в новую реальность – все они нашли здесь свои норы. Мона и Савва шли по разбитому асфальту, мимо ржавых ворот и выбитых окон. Савва нёс в руках пакет: пельмени, хлеб, банка тушёнки и термос с горячим чаем. Мона – новую тёплую куртку, размер XXL. – Ты уверена, что он здесь? – тихо спросил Савва, оглядывая заброшенный корпус бывшего текстильного завода. – Жорик, как таракан, – ответила Мона, поправляя кулон на шее. – Всегда возвращается туда, где тепло и есть доступ к архивным подвалам через старые коммуникации. Вилора говорила, что он облюбовал чердак именно этого здания. Там еще остались старые печи, которые зимой греют от соседней котельной. Они поднялись по шаткой железной лестнице, толкнули перекошенную дверь. Внутри пахло затхлостью, мочой и чем-то кислым, химическим. Тусклый свет пробивался сквозь дыры в крыше. И в углу, на ворохе тряпья и картонных коробок, сидел он. Жорж Павлович Крысин. Жорик. Он был высоким – метр девяносто, если бы выпрямился, – но всегда сгорблен, словно пытался занять меньше места в мире. Тощий, как скелет, обтянутый желтоватой кожей. Руки длинные, пальцы тонкие, грязные, ногти обгрызены до мяса. Волосы – когда-то, видимо, рыжие – сейчас представляли собой грязно-серую лохматую копну, из которой торчали уши, неестественно большие и оттопыренные. Лицо было изможденным, глаза – водянистые, бегающие, постоянно отводящие взгляд вниз или в сторону. Но главным в его облике был голос – тонкий, вкрадчивый, ноющий, который мог мгновенно переключаться с жалости на подобострастие. Одет он был… странно. Яркие, но грязные лоскуты: бордовый пиджак, явно с чужого плеча, расшитый когда-то золотыми пуговицами (теперь их не хватало), под ним – зелёная ковбойская рубаха, заляпанная непонятными пятнами, и фиолетовые спортивные штаны. На ногах – разные кроссовки. Весь этот наряд создавал впечатление павлина, который вывалялся в помойке. Когда Мона и Савва вошли, Жорик вскинул голову, его глаза загорелись жадным, тревожным светом. – Кто-кто? А-а-а, Мона-солнышко! – заскулил он, вскакивая и тут же пригибаясь в угодливом поклоне. – Я сразу узнал! Аромат! Аромат дорогих духов и… и справедливости! Мона поморщилась, но сдержалась. Савва встал чуть впереди неё, инстинктивно заслоняя. Жорик сразу почувствовал это и сделал шаг назад, заискивающе улыбаясь беззубым ртом. – А это кто? Охрана? Телохранитель? – его голос стал ещё тоньше. – Не надо, не надо, я мирный! Я полезный! – Жорик, – спокойно, но твёрдо сказала Мона, делая шаг вперёд. – Я пришла не за болтовнёй. У меня есть работа для тебя. Деньги не заплачу, но… – она показала пакет с едой и куртку. – Вот это – твоё. Сразу. А если выполнишь задание хорошо, будет ещё. Глаза Жорика заблестели, он облизнул потрескавшиеся губы. – Работа! Для меня! Жорик всегда работает хорошо! Жорик – лучший! Жорик знает всё, всё-всё! – Он начал семенить на месте, потирая руки. – Что надо? Справку достать? Досье стащить? Фотку сделать? – Межрайонный архив, – произнёс Савва холодно, не сводя с него настороженного взгляда. – Закрытое хранилище. Дело 1988 года о неопознанном теле из Дивноморского. Номер дела – 112-88Н. Нам нужны все материалы. Фото, протоколы, экспертизы. Всё. Жорик замер, его лицо исказилось в гримасе, похожей на смесь страха и расчёта. – Межрайонный… там же… там же всё на замках! Там камеры! Там… – Там нет камер с 2015 года, – обрезал Савва. – Их сняли при консервации, а новые не поставили. И ты знаешь ход через старый вентиляционный тоннель. Вилора Петровна мне рассказывала. Ты сам хвастался, когда ещё работал, что можешь пролезть куда угодно, как мышь. Упоминание Вилоры заставило Жорика съёжиться ещё больше. Он затравленно заморгал. – Вилора Петровна… она… она всё помнит. Она не простит. Она сказала: «Ещё раз попадёшься – я сама тебя сдам ментам». Она… – Она знает, что ты здесь, – соврала Мона мягко, но внушительно. – И она разрешила. Потому что это важно. Это не кража, Жорик. Это… восстановление справедливости. Ты же хочешь, чтобы тебя снова уважали? Чтобы не смотрели, как на крысу? Попадание. Жорик дёрнулся, его лицо исказилось от горечи. – Крыса… все так зовут. Крысин-крыса. А я… я был архивариусом! Я любил те бумаги! Я… – Тогда помоги, – мягко сказала Мона, протягивая ему куртку. – Помоги найти правду. И, может, Вилора Петровна простит. А мы… мы расскажем, что ты помог. Что ты был полезен. Жорик схватил куртку, прижал к себе, ткнулся в неё носом, словно проверяя, не обман ли. Потом, судорожно кивнув, пробормотал: – Хорошо. Жорик сделает. Жорик пролезет. Но… но мне нужен фонарик. И ещё… ещё немного… храбрости. Он многозначительно посмотрел на Мону. Она вздохнула. – Савва, дай ему фонарик из рюкзака. И вот. – Она достала из кармана маленькую фляжку. – Сто грамм. Не больше. Иначе не пролезешь в тоннель. Жорик взял фляжку трясущимися руками, сделал жадный глоток, закряхтел и утёр рот рукавом. – Уххх! Во! Теперь Жорик – герой! Теперь пойду! Когда нужно? – Сегодня ночью, – сказал Савва. – В три часа, когда сменяется охрана у соседнего здания. Ты пролезаешь, находишь дело, фотографируешь всё на этот телефон. – Он протянул старый кнопочный аппарат с камерой. – Ничего не вытаскиваешь, ничего не трогаешь. Только фото. Понял? – Понял-понял! Жорик умный! Жорик сделает! – Он уже надевал куртку, которая висела на нём, как палатка, но он явно был счастлив. Мона и Савва вышли наружу, оставив Жорика с пакетом еды. Когда дверь закрылась, Савва глубоко вдохнул свежий вечерний воздух. – Боже, как он воняет, – выдохнул он.– И это ещё не самое страшное, – тихо ответила Мона, глядя на закатное небо. – Самое страшное, что таких, как он, система создала сама. Вилора говорила: он был талантлив. Но одна ошибка, один подлог из жалости к чьей-то семье – и всё. Ты изгой. Навсегда. Савва посмотрел на неё, в его глазах мелькнуло что-то тёплое, восхищённое. – Ты даже к нему относишься… по-человечески. – Потому что он – человек, – ответила Мона, встретив его взгляд. – Сломанный, грязный, мерзкий, но всё ещё человек. И пока он способен помочь раскрыть правду, я буду использовать это. Но я не забуду дать ему потом тот самый шанс. Который он, может, не заслуживает, но… который мог бы его спасти. Савва молча кивнул. И в тот момент, идя рядом с ней по вечернему городу, он понял, что влюблён окончательно и бесповоротно. Но сказать не мог. Потому что 300 лет проклятия – это не шутка. И он не хотел, чтобы она стала очередной жертвой судьбы его рода. Они шли молча, плечом к плечу, а где-то на чердаке Жорик, кутаясь в новую куртку, уже планировал свой ночной рейд в логово мёртвых секретов.