Джек, Джек, Джек

Александра Огневич

Джек, Джек, Джек

Пролог

Это могло бы случиться в Мэнсфилде. А может, в Теллахасси или в Неваде. Никто не был точно уверен, где именно. Говорили, что это могло быть и в Делавэре, и в Кокни, и в Монтерее, и только после того, как взаправду произошло, событие откликнулось как злое эхо в штатах Мэн, Флорида, Техас или Северная Калифорния, и во всех землях, рассыпавшихся по древним землям, которые ныне населяли совсем другие люди.

География этих происшествий, которые случились после Хэллоуина, так поражала своей величиной, что простые жители думали — до чего же странно, когда то тут, то там, в разных точках страны, случалось то или иное необычайное происшествие, и всё же сомневались, как усомнился бы любой из нас: а может, это всё простое совпадение? Может, это злая шутка? Может, ничего особенно опасного в этом нет? И вообще, мало ли в самую зловещую ночь происходит непонятного, особенно сейчас, в такое неспокойное время?

Время было и вправду неспокойным.

Стоял одна тысяча девятьсот девяносто шестой год. Таллула Сальмон прибежала к Джульетт Дин ранним утром тридцать первого октября. У старого домика Джульетт дорожки были заметены жухлыми коричневыми и оранжевыми листьями, а забор покосился. Отцу её не было дела до того, что сад увял, а крыша подтекает: Джульетт сама тащилась наверх с кусками шифера, гвоздями и молотком, чтоб заколотить самые крупные дыры, и если поглядеть на их дом с высоты птичьего полёта, ну или хотя бы забравшись на вон тот старый корявый дуб на холме — один из самых высоких во всём округе Лакония, штат Западная Вирджиния — то покажется, будто крыша дома Динов вся в заплатках. В колледже про Джульетт Дин в мужском туалете, в третьей кабинке от окна, было написано, что она сосёт спидозные херы, а чутка пониже этой записи был пририсован один такой, ну чтоб для пущей убедительности. Им будто было по пятнадцать, чтобы писать такую дрянь, но нет же, кто-то из парней — чисто дети! — нашли это забавным. Преподаватели считали, что Джульетт — та ещё оторва из неблагополучной семьи, и зачем она пошла учиться после школы, хотя рвения не проявляла; в общем-то, пускай не во всём, но они были правы. Студенты же думали о ней по-разному, но в основном — что Джульетт крутая. Она носила самые короткие юбки в потоке, была умной, но не заучкой, говорила и думала, что считает нужным, ни перед кем не заискивала и не лебезила, курила «Пэл-Мэл» на заднем дворе у мусорных баков и целовалась с лучшими парнями из футбольной команды (поговаривают, даже из той, что уделала «наших», из Кайзера, на весеннем матче со счётом два-восемнадцать). Девчонки вроде Мэдисон Уайт, из семей позажиточнее, всем говорили, что она — дерьмо собачье, только строит из себя стерву. А кто-то вроде Джорджа Фостера, который интересовался сборными моделями самолётов из журнала «Авиатор», думал, что она впрямь стерва, и за это её терпеть не мог — за это и за то, что такая, как она, никогда не светила бы такому, как он. И тем более его интересовало, правда ли то, что о ней пишут в мужском туалете в третьей кабинке.

Ну, той, что от окна.

Но Таллула дружила с Джульетт с детства и знала, что та никогда ей не откажет в помощи, особенно сейчас, на Хэллоуин, даже если самой Таллуле казалось, что прошедшим летом они стали встречаться реже обычного.

Так в жизни бывает. Какие-то птички оперяются и взлетают, а какие-то долго ещё сидят в гнезде. Что говорить, выигравших тут нет. Нет и проигравших. Просто жизнь всё расставляет по местам, даже если вы дружили с детства, и всю школу, и в колледже вот потом. И годы текут, как река, а меняется очень малое — и редко когда люди, сами похожие на реки, которые берут где-то начало и медленно движутся к концу.

Прежде, чем Таллуле открыли дверь, ей пришлось стучаться минут пять.

Открыла, притом, не сама Джульетт, а её отец. Мистер Дин, как обычно с выходных, захмелел; его маленькие карие глаза, мутные и непроспавшиеся, изучили Таллулу долгим-предолгим взглядом, будто он вспоминал, кто она такая, а потом приложил грелку со льдом ко лбу и простонал:

— Привет, Талли, давненько ты к нам не заходила.

— Привет, дядя Рик. Есть такое, — сказала она и неловко перемялась с ноги на ногу. — Как ваше ничего?

— Ничего, — развёл он руками и поморщился. — Ты что-то хотела?

— Э, да…

Таллуле не надо было даже вглядываться в бардак у него за спиной: запахи из дома доносились те ещё, прямо сказать, не праздничные. Казалось, будто бы дом страдал похмельем вместе с хозяином, и было оно очень жестоким.

— Я, на самом деле, пришла к Джульетт, — созналась она. — Можно войти?

— Да, конечно. Она у себя в комнате. Валяй. — И мистер Дин посторонился. — Заходи. Будешь кофе?

— Нет, спасибо. Я могу её подождать наверху?

— Само собой.

И они разошлись каждый своим маршрутом. Он — в кухню, в своём махровом старом халате и полосатых шлёпанцах, больше не проявляя к гостье никакого участия, а она — по лестнице наверх, прямо по ковровой дорожке с прожжёнными от сигарет чёрными пятнами и пятнами другими по цветам, формам и происхождению — за столько-то лет отсутствующей хорошей уборки в доме.

На втором этаже были только две спальни и один туалет, общий с ванной. Ванна была старая — со стеклянной стенкой, которую надо задвигать с громким-прегромким скрежетом по проржавленным грязным полозьям. Таллула заглянула туда мельком и возле унитаза увидела серебристую паутину.

Как хорошо, что Дины целый год готовятся к Хэллоуину, чтобы в нужный день сэкономить на украшениях для дома.

Это она, конечно, подумала шутя, но шутки кончились, когда Таллула постучалась в дверь к Джульетт, и та не ответила. А потом она эту дверь толкнула, та поддалась, и в полумраке спальни с зашторенными окнами и кучей всякого барахла на кровати, стуле и полу, Таллула с превеликим ужасом обнаружила… что там пусто.

Джульетт в комнате не было.

***

Джульетт и Крис торопились одеться: эту ночь Джульетт провела в его доме и знала, что родители будут не в восторге, если обнаружат её в постели сына.

В постели такого положительного, такого благополучного, такого благовоспитанного парня, который идёт на стипендию в колледже штата. Ему очень помешает общение с такой дурной девчонкой, как она! И они категорически против того, чтоб она цеплялась за него — дочка автомеханика Дина из неблагополучного района возле старого дуба на Эмералд-Стрит. При родителях Крис согласно кивал головой или делал вид, что очень занят, и ему не до девчонок — особенно не до таких девчонок, как Джульетт, особенно теперь, когда дело идёт к тому, чтобы снова нормально закрыть сессию и отыграть промежуточный матч. Но он, бывало, тоже, как и другие парни, заходил подымить в третью кабинку от окна в мужском туалете колледжа, и мог утверждать, что там пишут неправду лишь отчасти: его-то хер был совершенно не спидозным, но от Джульетт ему перепало уже в третий раз.

— Не забудь сумку, — сказал он ей шёпотом и помог вылезти на скат крыши из окна.

— Обычно это парни лазают в окна к своим подружкам, — сказала Джульетт. — А не наоборот.

— Может, когда-нибудь я тоже к тебе залезу в дом, — заметил Крис. — И тогда уже буду сбегать утром от твоего папаши.

— Мой папаша ко мне в комнату не суётся, — подразнила Джульетт и ухмыльнулась. — В отличие от твоих родаков, он не имеет тупорылой привычки проверять, промок ли на мне подгузник.

— Я мог бы ещё раз снять штаны, чтоб ты убедилась — там ничего такого нет, только мой член, — невозмутимо сказал Крис.

Поглядев друг на друга ещё раз, они пылко поцеловались, притом Крис перегнулся через подоконник и даже стукнулся затылком об открытое окошко, когда залезал обратно. Джульетт сдавлено рассмеялась.

— Пока, малыш! — пропела она и ловко спустилась по водосточной трубе на траву. Только Крис её и видел.

— Сучка, — покачал он ей вслед головой, мечтательно улыбнулся и, застегнув ширинку на джинсах, довольным упал на кровать. Сегодня парням точно будет о чём рассказать.

***

У Таллулы было неважное настроение. Она-то рассчитывала на помощь Джульетт по старой дружбе, как та рассчитывала на её помощь во время учёбы: тут подстраховать с конспектами, там списать, здесь вместе взяться за общий проект, который выполнит только Таллула. У Джульетт всё было схвачено, всё шло по уму, и долгов по учёбе она не нахватывала, кто бы что про неё ни говорил.

Хотела бы Таллула, чтоб у неё тоже была такая вот жилка. Что Джульетт ни захочет, то у неё сбывается. Ну кроме, разве что, хорошего дома и богатенького папаши, однако уж это никакими хитростями не заполучить. Впрочем, Таллуле ли говорить. Её родители и сами хороши. Отец её, Хоакин, сбежал в Денвер, мать сказала — со своей секретаршей, и за несколько лет прислал Таллуле открытку и пять баксов на десятый день рождения: это было целых десять с половиной лет назад. Мать вышла замуж во второй раз за мужчину, отсидевшего в тюрьме восемь лет за тяжкие телесные, и из этих восьми она четыре года ждала его, забрасывая тюрьму округа Вермонт сопливыми любовными письмами.

Тодд — так его звали — вышел без условно-досрочного, потому что за решёткой звёзд с неба не хватал и был озлоблен на всю эту систему. Когда он напивался, садясь на террасе, то подзывал к себе Таллулу и говорил, что она учится в никуда и ни для кого — даром что симпатичная. Может, смазливое личико кого привлечет побольше мозговитой башки. Таллула уже привыкла пропускать эти гадости мимо ушей, но всё думала, в кого она, чёрт побери, такая умная, если что мать, что отец у неё — бесплатный постер к кино «Тупой и ещё тупее»…

Она подумывала над тем, чтобы съехать от них в общежитие: первый курс прожила дома, но второй, поняла, не вытерпит — надо делать ноги. Она подала прошение в администрацию. «Мест пока нет»: вот же чёрт. Можно было заплатить, тогда места нашлись бы, однозначно, но откуда взять деньги? Нескольких простеньких подработок Таллуле прибыли особенно не давали, тем более, часть средств она отдавала матери и Тодду, чтобы оплатить свои продукты и просто потому, что должна была — «ведь мы твоя семья, Таллула, разве не так? Разве в семье не должны друг другу помогать?». В гробу она такую помощь видела, и, уже рассерженная, жила там как гостья, только незваная.

Но это чёрт бы с ними, полбеды. Беда — это когда Райли Стивенс, по которому ты сохнешь целую вечность, ещё со старших классов, пойдёт на хэллоуинскую вечеринку, а ты работаешь бэбиситтером как назло прямо в этот вечер! И отказать нельзя: всё оговорено с четой Дэнсонов заранее. Вот же проклятие. И главное — Джульетт, которая могла бы её выручить, здесь тоже нет, когда она так нужна.

Стоило Таллуле подумать об этом, как в дверях показалась сама Джульетт. Короткая юбка, светлые кудри, густой макияж, такой, словно она его со вчерашнего дня не смыла, и блузка, совсем как у Бритни в клипе, чтоб на животе торчала расстёгнутая пуговка, оголяя полоску кожи над юбкой. Отец удивлённо спросил снизу:

— Ты как здесь очутилась, Джули?

— Выпала из окна, — мрачно ответила та и захлопнула дверь. — Привет, заучка.

— Привет, стервелла.

Это было сказано почти что нежно. Джульетт скинула туфли на когда-то бежевый ковёр, нуждавшийся в хорошей уборке от пыли, и прошла к шкафу. Таллула, сидя на разобранной кровати, невозмутимо проследила за ней взглядом.

— Как делишки? В клане заучек всё по-прежнему спокойно? — беззлобно спросила Джульетт, выкинув из шкафа какую-то тряпку себе через плечо.

— Вполне. Но есть один маленький нюанс, и я подумала, что сегодня могла бы сменить клан, — сказала Таллула. — Какие у тебя сегодня планы на Хэллоуин?

— Пойду на вечеринку к Блумфилду в братство, конечно.

— О, нет, — огорчилась Таллула. — Я думала, ты будешь сидеть дома, и хотела попросить об услуге.

— Сидеть дома? Я? — Джульетт обернулась на неё и округлила глаза. — С головой всё в порядке? Вроде мы проходили тесты, и они показали у тебя высокий ай-кью.

— Просто — нет, ты послушай — я думала, тебе впрямь нечем будет заняться, — невинным голосом продолжила Таллула. — И мне пришла одна мысль. Что, если ты поработаешь за меня нянькой у Дэнсонов…

— Нет.

— …буквально пару часов. Мой оклад за вечер, их холодильник, телевизор и фактически пустой особняк, не считая спиногрызов — но их надо рано укладывать… всё это в твоём распоряжении. Вдобавок, — она подняла указательный палец. — Не думаю, что Дэнсоны узнают, если ты приведёшь туда кого-нибудь, с кем могла бы скоротать вечер.

— Что ты вьёшься? — прищурилась Джульетт и отошла от шкафа, сложив руки на груди. — Чего ради так стараешься?

— На той вечеринке будет Райан Стивенс. — Таллула знала, что признание — уже половина победы над своими слабостями, и вздохнула. — Я думала пойти туда и охмурить его.

— Стивенс из Омега-Пси? Стивенс, который играет за нападающего?

— У нас на курсе только один Стивенс, — сухо сказала Таллула. Джульетт фыркнула:

— У тебя на это не хватит смелости.

— Вот и хватит! — конечно, не хватит, но Джульетт об этом знать не обязательно. — Я даже купила соблазнительное платье.

Допустим, это почти правда: платье было куплено на толкучке и прошло тщательную санобработку.

— Ну же, Джули, — и она проныла, — тысячу лет потом не подвернётся такого шанса.

— Даже не знаю.

Джульетт небрежно пожала плечами и села рядом с Таллулой. Задумчиво поглядела на неё, пока та с надеждой смотрела в ответ.

— Почему я?

— Потому что мне больше не к кому обратиться, — честно сказала Таллула и хмыкнула. — Других друзей пока не завела, сама знаешь.

— Знаю.

«А теперь и ты от меня сбежала» — хотела прибавить Таллула, но не стала. Пусть она и была очень, ну прямо иногда очень одинока, но раскрывать всех карт и того, что лежит на душе, не стоило. Никому. Особенно Джульетт Дин.

— Я отлучусь буквально на пару часов, не больше, — сказала она. — Я не пошутила, выручка за вечер — твоя.

— Если у Дэнсонов мелкие описают штаны, я не буду их менять.

— Их младшему сыну семь, — скривилась Таллула. — А второму — одиннадцать. Они умеют делать пи-пи как взрослые. К тому же, я сама их уложу. Тебе останется только покараулить фактически пустой дом.

— Ладно.

— Подозрительно быстро согласилась! — удивилась Таллула и сказала это честно. И даже с беспокойством.

— Вот и нет. Я ещё думаю.

Но она уже всё решила.

У Джульетт план был прост, как дважды два. Она приведёт туда Криса, и вдвоём им будет чем заняться, особенно когда их уложит Таллула. Плюс ко всему, эта девчонка ей теперь должна — чем не подарок на Хэллоуин?

***

… Но тот, кого прозвали Джеком, хотя он этого имени себе не просил, очень любил Хэллоуин. Он так любил Хэллоуин, что не мог отказать себе в удовольствии посетить ещё один город в этом году, и думал он: а может, она найдётся?

Та самая, чью кровь он чует, чью кровь он слышит?

Ла-ла-ла-лакония… — мычал он себе под нос.

Он собрал моток верёвки и обсидиановый нож, сложил всё это за пазуху чёрного длинного пальто. Затем и застегнул кожаный ремень на прямых широких брюках, какие носили мужчины с двадцатых по сороковые — с мягкими заломами поверх начищенных до блеска чёрных ботинок на толстой подошве. Взял со стола большой свой, старый серп, покрытый глубокими насечками на узком ребре и рукояти, и, взвесив его в ладони, одобрительно сам себе кивнул.

Он посмотрел на большой календарь у себя на стене и зачеркнул там вчерашний день, проведя аккуратную линию поверх числа «Тридцать». Вот и наступило новое тридцать первое октября.

Он выглянул за окно и остался очень доволен: погода стояла что надо, осенняя, хмурая, пасмурная. Всё снаружи было рыжим, красным, чёрным и оранжевым, и это обогрело Джеку сердце. Небо — всё сизое от туч, а чёрные деревья так и тянут крючковатые пальцы вверх, будто грозят превратить эти тучи в решето, чтоб оттуда полился дождь. Землю вокруг домика, который он избрал на время своим, но его никогда не был, устилало толстым ковром из опавших листьев. Давно рассохшийся столб с почтовым ящиком на нём покосился. На ящике была фамилия: «Ла…рн», написанная вот так — остальные буквы слишком уж выцвели и стали нечитаемыми.

Джек взял с высокой вешалки шляпу с широкими мягкими полями и надел её на голову. Под полями пряталась старая бандана, выцветшая уже, когда-то черная, а теперь — в бурых, ржавых пятнах, оставленных то ли временем, то ли солнцем, то ли кровью. Под шляпой он прятал глаза, приглядеться если — тёмно-карие, цвета холодной мёрзлой земли, и там, где чёрные волосы оголяли шею — смуглую загорелую кожу.

Джек приосанился, глядя на себя в зеркало: чёрная рубашка, плащ, костюмный жилет, мягкие брюки, ботинки и изящные чёрные перчатки — чем не джентльмен?

Затем подошёл в маленькой комнатке к шкафу и, открыв его, долго-долго туда смотрел. После того неторопливо вынул из кармана нож, сел на табурет и принялся начищать его до блеска тряпкой, взятой с кухни. С того года на нем осталась кровь, а ему это совсем сейчас не нужно.

Так что, пока есть время, стоило бы привести его в порядок.

Глава первая

В колледже города Кайзер, как обычно, с утра было не протолкнуться, что в коридорах, что на парковке, что близ студенческих кампусов, особенно нынче, на Хэллоуин.

Какие-то студенты приехали на собственных автомобилях, другие оставляли близ специальных металлических поручней велосипеды, а третьи — их было больше всего — шли пешком с обычных автобусов или шаттлов, разъезжавших по городу за студентами. Таллула на свой шаттл едва не опоздала из-за того, что зашла к Джули. После ей пришлось мчаться до дома, чтоб водитель шаттла, мистер Дермут — строгий, принципиальный, как бильярдный шар лысый, но зато с чёрными усиками на вечно красном, вечно загорелом лице — подобрал её как положено в восемь тридцать: ни минуты опоздания, он этого не любил и демонстративно закрывал двери, даже если не успеешь на секунду.

У Таллулы блузка прилипла к спине, а потная кожа под джинсами горела — так быстро она бежала. Она упала на сиденье в середине салона, потёртое задницами десятков студентов, что сидели здесь днями, месяцами и годами до неё, и прижалась плечом к стенке, когда её потеснил вечно хмурый и недовольный Фостер.

Сидеть с ней ему было так же неприятно, как и ей — с ним, но оба решили, что могут потерпеть друг друга. Утирая ладонью мокрый лоб над чёрными волосами, Таллула подумала, что можно было бы так не нестись, если бы Джули предложила доехать до колледжа вместе с Крисом.

Если бы, да. Но она не предложила. Сначала Джули неторопливо переодевалась, тянула время с ответом. Потом всё же согласилась помочь Таллуле, но обставила всё так, словно делала той одолжение. Таллуле, впрочем, было тогда на это плевать — своего-то она всё равно добилась. Но не плевать стало, когда пришлось перепрыгивать через покосившийся заборчик Динов и с колотящимся сердцем бежать по дорожке, заметённой ворохом опавших оранжевых листьев.

А ну как опоздает! Тогда ей точно выкатят прогул. Три прогула — отчисление. Что тогда скажет её мать, Марша Сальмон? Она, может, из-за своей мягкотелости могла бы простить дочери один несчастный прогул, но Тодд этого не сделал бы. А ведь именно он, Тодд Грэхем, заноза в заднице Сальмонов, наверняка торчал весь день дома возле телефона, хотя мог бы давно устроиться на работу, буквально на любую нормальную работу, вместо того, чтобы торчать на шиномонтажке у своих дружков. Но потому, что Тодд был ленивым мудаком, именно он по закону подлости поднял бы трубку.

И тогда начнётся.

Таллуле он ничего с рук не спускал, да что там — он её терпеть не мог, это она точно знала. Тодд рассуждал так: они с Маршей зажили бы совсем по-другому, если бы не девчонка, взрослая уже дрянь, за которую его жена всё равно переживала, потому что была полная дура и тряпка. Впрочем, не будь она дурой и тряпкой, и он не женился бы на ней.

Таллула была в собственном доме что пятая нога у собаки.

Она малодушно винила в этом Тодда, но хорошо понимала, особенно если заглянуть поглубже в себя — чего Таллула не любила делать, ведь в этой самой глубине можно увидеть не самые приятные вещи — что даже родным матери и отцу она не нужна тоже. А это, как ни крути, обиднее, чем быть ненужной чужому мужику, который к тому же проторчал часть жизни за решёткой.

Мать пыталась найти свою любовь. Отец — нашёл и свалил. Таллула порой чувствовала себя единственной взрослой в доме — может, потому и стала «заучкой»: какой выход был иначе? У Джули вон тоже неполная семья, но там причина в другом. Мать её не сбежала с приятелем в Атланту, как её папаша, а умерла. И это совсем, совсем другое дело.

Неясно даже, что хуже.

Прижавшись щекой к грязному холодному стеклу, Таллула особенно остро в то утро тридцать первого октября почувствовала, что старые привязанности рвутся, точно ниточки у воздушных шариков, которые кто-то жестокий режет острыми ножницами. Чик-чик — она свободна, только зачем ей эта свобода?

Никому не нужная, одной ногой за порогом, одной пока ещё дома, а самое главное — так уж вышло в этом году, с этого чёртового лета — совершенно одинокая и лишившаяся даже лучшей подруги, Таллула была несчастна и надеялась, что изменит это сегодняшней ночью. Но не потому, что верила в чудеса, а потому, что Райан сам написал ей по почте, что хочет встретиться на вечеринке и поговорить кое-о-чём, что касается только них.

В самом деле, она проверила, это правда был его адрес.

Прикрыв глаза и убрав мокрые от пота волосы назад, Таллула вспомнила ещё раз тот миг полторы недели назад, когда открыла свой электронный ящик на библиотечном стареньком «Макинтоше» и застыла, как молнией поражённая. Она попыталась воспроизвести в памяти тот приятный, щекочущий ужас, с которым она смотрела на одно непрочитанное сообщение от Райли Стивенса среди кучи рекламы, спама и писем от журналов и газет округа Лакония, куда она отправляла свои эссе в надежде, что те напечатают.

Но тёплое чувство, которого она так ждала сейчас, в студенческом шаттле, не приходило.

Таллула сглотнула горький комок в горле, пытаясь бороться с завистью и не вспоминать о Джульетте, которая этим утром с комфортом отчалила в колледж на «Бьюике Парк Авеню» вишнёвого цвета: эту тачку Крису Олсену, её бойфренду, купил папаша, главный менеджер по продажам в магазине «Паркуэй». Это был большой такой супермаркет на объездной дороге с северо-запада Кайзера, с парковкой на четыреста автомобилей, с просторной территорией размером с квартал, где жила Таллула, и с таким разнообразием товаров, что можно зайти, жить там без нужды и гулять как по улице, а ещё — запастись абсолютно всем необходимым, что душе угодно, от продуктов до бытовой химии, одежды, игрушек, товаров для пикника, палаток, автомобильных шин и прочего, прочего, прочего.

Конечно, мистер Олсен денег грёб немерено на этой должности.

Иногда, если они с матерью ездили в «Паркуэй» — паркуэйнуться, как выражались местные — для Таллулы наступал праздник. Она могла часами бродить по ярко освещённым специальными спотами коридорам из стеллажей, любуясь как по линеечке выставленными товарами на полках, гармонией цветов и оттенков, ровными рядами коробок с кукурузными хлопьями, идеальным поворотом упаковок со стиральным порошком, а могла зайти в отдел канцелярии и пропасть там до тех пор, пока Тодд не начнёт шуметь где-то в этих прекрасных коридорах «Паркуэй». Коридорах из совсем другой жизни, которая — Таллула верила в это — у неё однажды настанет. И рядом с ней, быть может, будет Райли Стивенс, который всегда нравился ей и которому, кажется, она нравилась тоже.

Но пока рядом с ней сидел Джордж Фостер по кличке «Кисля», и Таллула хорошо знала, почему другие студенты его так прозвали — от него несло кислым терпким потом, прямо от бледной кожи в красных пятнах, которые он расчёсывал длинными пальцами с ногтями очень коротко обрезанными, почти до мяса, и несло потом ещё от опрятной рубашки в голубую клетку, застёгнутой на все-все пуговки. Таллула была уверена, что тощие парни с впалой грудной клеткой, которым не лень застёгивать рубашки до упора, чтоб воротничок поддушивал — серийные убийцы.

Шаттл подрулил к дорожке, и с громким шипением и стуком мистер Дермут открыл раздрызганные светло-молочные двери. Студенты неохотно потянулись наружу. В общий поток Фостер влиться не решился после того, как шагнул вбок в проход между сидений, а Чак Лакомо толкнул его обратно и крикнул: