Унесенные морем

Я вскидываю брови:

– А сам что думаешь?

Он размышляет над ответом, склонив голову на другой бок. Взгляд у него слегка мечтательный, почти сонный. Это на удивление сексуально, как будто он предстал передо мной сразу после пробуждения.

– По-моему, полная хрень, – беззаботно заявляет он.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться.

– Девять пятьдесят, – говорю я, ставя перед ним стакан джин-тоника с лаймом.

Если бы я не узнала в нем жителя юга по говору, то поняла бы это по лицу: он на секунду оторопел, получив двойную порцию меньше чем за десятку. Он прикладывает телефон к терминалу, а потом подталкивает стакан обратно ко мне.

– Это тебе, – говорит он. – Ну как, угадал?

Если подумать, я ведь и правда люблю джин-тоник.

– Вполне, – признаю я и беру стакан.

Его лицо расплывается в первой настоящей улыбке. Передние зубы немного кривоваты – касаются друг друга, как скрещенные пальцы. Он прикусывает губу, не позволяя улыбке озарить лицо.

– Можно узнать, как тебя зовут? – спрашивает он.

Я заставляю себя отвести взгляд и осматриваюсь, примечая постоянных посетителей: Барни, Хаззер, женщина, которая всегда заказывает двойной виски. Не могу решить, хочу ли я, чтобы они подошли и спасли меня от этого разговора или чтобы оставались на своих местах.

– Лекси, – наконец говорю я, потому что не могу придумать веской причины не отвечать.

– А я Зик. Иезекииль Рэвенхилл. Говорю полное имя – на случай, если ты захочешь поискать меня в инете. – Он хлопает «Гид по выживанию». – Здесь говорится, что «прежде чем сделать следующий шаг в отношениях», нужно просмотреть страницы друг друга во всех доступных социальных сетях. Это в разделе, посвященном преимуществам современности.

Я в ужасе пялюсь на книгу.

– Ты это серьезно? – Я поднимаю на него глаза. – Люди реально так делают? – Я едва успеваю проглотить «сейчас», чтобы не сойти за древнюю старуху.

– Ну, точно не я, – говорит он. – Меня нет в соцсетях.

– Правда? Вообще ни в одной?

Для меня это непостижимо. Я порой сама не замечаю, как открываю приложение и пролистываю картинки из чужой жизни, предсказуемо становясь все печальнее и печальнее.

– Просто это не для меня. – Он пожимает плечами, устраиваясь на стуле. – В этой книге говорится, что ты обязан все это освоить, чтобы выжить, так что… наверное, я вымирающий вид.

На лице его читается неподдельная грусть, и мне так странно это видеть: сложно поверить, что такому мужчине нужны советы из книги по саморазвитию. Вообще-то, он очень умело и со знанием дела наблюдает за мной. Даже не глядя на него, я ощущаю на себе его невесомый, теплый взгляд.

Обычно мне не нравится, когда на меня смотрят. Если со мной рядом Мэй, все просто – никто не взглянет на тебя дважды, когда у тебя ребенок, как будто ты переходишь в категорию людей, играющих исключительно вспомогательную роль. То же самое происходит, когда ты стоишь за барной стойкой, – ты сливаешься с фоном. Меня это полностью устраивает.

Потом Зик отводит взгляд и оглядывается по сторонам. И, к моему удивлению, мне хочется, чтобы он снова посмотрел на меня.

– Извини, – говорит он, – у меня странное ощущение дежавю. Здесь когда-то был синий ковер?

– Вообще-то да. – Ковер мы поменяли, когда умерла мама. Затеяли большой ремонт, еще не понимая, что не потянем его. – Ты здесь уже бывал?

– Когда-то давно. Мой отец жил в плавучем доме в гавани, так что в детстве я частенько приезжал в Гилмут. Но с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, я приезжал сюда лишь однажды – чтобы продать его лодку после его смерти.

– Ой, – вырывается у меня. – Как жаль.

– Да ничего. Вчера я снова ее купил.

– О, понятно… – говорю я, стараясь не потерять нить.

– За этим я сюда и приехал – чтобы купить старую лодку умершего отца, которую продал пять лет назад. Я взял на работе два выходных и разработал грандиозный план, как окончательно разобраться со своим прошлым и типа… с собственными мыслями. – Он трясет кудряшками, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей, и одаривает меня печальной улыбкой. – Как говорит мой брат, я переживаю кризис первой четверти жизни.

Я размышляю о том, что только что втихаря переехала в плавучий дом моей лучшей подруги с одной дорожной сумкой и двумя пакетами готовой еды. Может, у нас с Зиком больше общего, чем я думала.

– Так ты бывал в «Якоре»? – спрашиваю я.

Его слегка затуманенный взгляд снова останавливается на моем лице. Глаза у него светло-карие, почти янтарные.

– Папа в детстве никогда не приводил меня сюда, – отвечает он. – Но, может, я был здесь, когда приезжал продавать лодку. Этот бар кажется мне знакомым. А вот ты – нет, хотя… Я бы тебя запомнил. Ты работала здесь… – он смотрит в сторону, словно пытаясь вспомнить дату, – летом две тысячи девятнадцатого?

Поразмыслив, вспоминаю, что нет, не работала. То лето я провела в трейлере в Девоне, с мужчиной по имени Тео. У него было детское личико, и я надеялась, что он станет любовью всей моей жизни. Он набил на своем бледном плече татуировку «Лекси навсегда» – неслыханное бунтарство, которое совершенно ему не шло. Мне кажется, он сделал это, потому что бывшая сказала ему, что ей нравятся мужики с татухами. Мне же как-то не хотелось набивать «Тео навсегда». Он обвинил меня в страхе привязанности, но в итоге я оказалась права. Когда я сообщила Тео, что планирую остаться дома и помогать лучшей подруге растить ребенка, он сбежал так быстро, что даже не забрал свою любимую игровую приставку.

– Не-а. Я была в одном из немногочисленных летних отпусков. В единственном отпуске, на самом деле.

– Я так и знал, – говорит Зик. – Ты слишком красивая, тебя не забудешь.

Услышав это, я фыркаю.

– Думаешь, я шучу?

– Думаю, ты уже не раз использовал эту пошлую фразочку.

– Я серьезно. Ты правда красивая.

– Нет, не правда. Но спасибо.

Он замолкает; у меня такое чувство, что я его слегка отпугнула.

– Прости, что ты имеешь в виду, когда говоришь: «Нет, не правда, но спасибо»?

У меня в голове немного шумит от вина, а тело хочет отстраниться от его комплиментов, чтобы не испытывать таких невыносимых ощущений. Я перемшиваю лед в ведерке, чтобы немного прийти в себя.

– Итак, Зик Рэвенхилл, сладкоречивый ты мой, – произношу я, остервенело тыча совком в слишком крупный кусок льда, – откуда мне знать, что ты не полный мудак, если за тобой нельзя подглядеть в соцсетях?

Он переводит взгляд на книгу – и, как мне кажется, раздумывает, стоит ли позволять сменить тему.

– Вряд ли я бы выставлял свои недостатки напоказ, если бы они у меня были, – в конце концов отвечает он. – Но вопрос хороший. Если хочешь, можем, например, позвонить моей маме…

Я швыряю совок в ведерко и пытаюсь стоять спокойно, сложив руки на груди. Меня немного потряхивает. Я так давно не испытывала ничего подобного рядом с мужчиной – не испытывала такого волнующего, сладкого возбуждения от простого флирта.

– И что бы она сказала? – спрашиваю я.

Он едва заметно улыбается:

– Возможно, заявила бы, что я человек-загадка. Так она обычно говорит. «Понимаете, Иезекииль у нас белая ворона. Но он хочет как лучше, и когда он осозна́ет свой потенциал, то сможет достичь чего-то стоящего», и все такое. Все то, что люди обычно говорят о своем наименее успешном ребенке.

Интересно, он осознает, насколько это было откровенно и насколько более привлекательно, чем стандартный подкат? Я всегда испытывала слабость к слегка надломленным людям. Я снова размышляю над предложением Мариссы – просто отвлечься – и слышу шепот женщины, которой когда-то была, женщины, которая никогда не смотрела на парня с мыслью, что недостойна его.

– Она права? Ты хочешь как лучше?

– Я много чего делаю хорошо, – говорит он с непроницаемым лицом, но дразнящей интонацией.

Обычно, когда парень ко мне подкатывает, в разговоре ощущается какое-то давление, будто каждая реплика повышает планку ожиданий. Но Зик ведет себя так, словно… для него это игра. Это сбивает с толку.

– Ты флиртуешь, потому что хочешь заняться со мной сексом? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

И не могу считать реакцию. Я-то надеялась ошарашить его этим вопросом, но он лишь на мгновение опускает глаза, как будто собирается с мыслями или, может, прикидывает что-то в уме.

– Я флиртую с тобой, потому что ты мне кажешься интересной и красивой, – спокойно говорит он, снова глядя на меня. – И может, тебе немного…

Только не говори «грустно». Не говори «одиноко».

– …скучно?

Я моргаю.

– Разве ты сама этого не хочешь, Лекси? – спрашивает он, слегка понизив голос, и мой желудок совершает кульбит. – Не этого ты ищешь?

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но в последний момент неожиданно выдаю:

– Мне тридцать один год.

– Ладно, – невозмутимо отзывается Зик. – А я – Рыбы. – И затем, когда я не реагирую, добавляет: – Разве мы тут не обмениваемся случайными фактами о себе? Я что, перепутал правила игры?

Я фыркаю:

– Тебе на вид лет двадцать. Это будет странно. Ты слишком молодой.

– Мне двадцать три. Не слишком молодой. В самый раз, – говорит он с какой-то новой, довольной улыбкой, от которой на левой щеке у него появляется ямочка.

Сама мысль о ночи с этим незнакомцем, который моложе меня на восемь лет, кажется порочной и запретной, но мне больше не нужно думать о раннем подъеме завтра утром. У меня нет маленького человека, ради которого надо спешить домой: Мэй сейчас с Пенни и Райаном. У нее все хорошо.

– Мне нужна одна ночь, – слышу я свой голос. – Одна ночь бездумного, безбашенного веселья. Я хочу напиться и получить удовольствие.

Он склоняет голову набок.

– И я могу тебе с этим помочь.

Тепло обволакивает мое нутро, словно змеящаяся веревка.

– Когда ты заканчиваешь? – спрашивает он, и в его голосе нет и намека на дрожь. – Я хочу с тобой выпить. Как следует, – говорит он, взглядом указывая на джин-тоник, к которому я едва притронулась, хлопоча за барной стойкой.

– Да я сегодня и не работаю. Официально. Так что… Освобожусь, как только в ту дверь войдет Марисса.

Я перевожу взгляд на вход в паб. Зик поворачивается, нарочито медленно, и тоже смотрит на дверь, время от времени бросая на меня через плечо страстные, восхищенные взгляды. Мы ждем. У меня все тело пульсирует. Не помню, когда я в последний раз вытворяла нечто подобное, вела себя так безответственно и импульсивно.

Дверь открывается. Моя рука уже на переднике, пальцы немного дрожат, пока я развязываю тесемки.

– Куда пойдем? – спрашивает Зик, когда я выхожу из-за стойки и оказываюсь перед ним.

– Никуда, – отвечаю я. – Это Гилмут. Если хочешь выпить, больше идти некуда.

Зик

Вот вам и «стремление к долгосрочным отношениям и в мыслях, и в делах». Вот вам и «приверженность поиску истинного родства». Я оставляю «Современную любовь» на барной стойке, когда мы с Лекси перебираемся в кресла у окна: при взгляде на книгу у меня возникает чувство вины. Это самая тупая из подобных книг, которые я прочел до сих пор. Что вообще такое «притворство современности»?

По правде говоря, давненько со мной не случалось ничего подобного – наверное, мне этого не хватало. Не хватало легкомысленной болтовни с девушкой, которой, по факту, нужно от меня лишь одно – то, что я точно могу дать. А значит, придется нарушить все свои правила, но… подумаешь, еще одна связь на одну ночь. Кому от этого будет хуже?

На улице зажглись фонари; на фоне яркого золотого света темнеют силуэты мачт. Лекси закидывает уставшие ноги на старомодную батарею под окном, я делаю то же самое, и наши черные ботинки почти соприкасаются. Почти.

В воздухе между нами тихо кружит предвкушение предстоящей ночи. Чувствую, как подстраиваюсь под ритм всего происходящего. Наши взгляды встречаются, мы резко отводим глаза, потом снова смотрим друг на друга. Ее слова «мне нужна одна ночь» крутятся у меня в голове: когда она их произнесла, у нее был такой вид, словно сам факт, что она говорит это вслух, уже ее заводит.

– У нас что, одинаковая обувь? – замечает Лекси.

Я мягко толкаю ее ногу своей.

– А в чем проблема?

– Только в том, что ты явно ходишь аккуратнее.

Я смеюсь. Ее лицо остается непроницаемым – она толком не улыбнулась с тех пор, как я с ней заговорил. Даже вытянув ноги и развалившись в кресле, она продолжает прикрываться одной рукой, как щитом. Лекси вся такая – какая-то зажатая, приглушенная, словно в ней убавили звук. Сразу понятно, что она сложный человек.

А я просто обожаю сложности.

– Поверить не могу, что мы договорились провести вместе ночь, даже ни разу не поцеловавшись, – говорит она, не сводя с меня глаз. – Это совершенно на меня не похоже – просто чтоб ты знал.

– Поцелуи для тебя вроде тестирования? – изумленно спрашиваю я.

В ее взгляде, обращенном на меня, читается: «Ага, конечно, чем же еще они могут быть?» И я думаю: ясно, значит, никто никогда не целовал тебя так, как ты этого заслуживаешь.

– Иди ко мне, – зову я.

Она поднимает брови:

– Это ты иди сюда.

Я улыбаюсь. На самом деле, в ее присутствии я немного нервничаю – типа бабочки порхают в животе и все такое, – по ощущениям, сегодняшний вечер не такой, как все предыдущие. Может, это я меняюсь. Надеюсь.

Я сдвигаю кресло так, что наши подлокотники соприкасаются, потом поворачиваюсь и смотрю на нее. Она смотрит на меня в ответ, напряженно и в то же время дерзко, словно бросает вызов. Я ничего не говорю – просто жду и наблюдаю за ней с расстояния в несколько вдохов. Я хочу, чтобы она расслабилась, прежде чем дотронусь до нее.

Она делает глоток вина, не отводя глаз. У нее слегка сбилось дыхание, и я чувствую, как напрягается мое тело в ответ.

– Ну давай же, – подначивает она.

Я лишь склоняю голову и продолжаю смотреть на нее: невероятные льдисто-голубые глаза, резко очерченная челюсть. Замечаю, как приоткрываются ее губы, чувствую, как ее взгляд касается моего рта, и продолжаю ждать.

Она раздраженно выдыхает:

– Ладно. – И наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Судя по тому, как она целуется, она считает меня юнцом, который толком не знает, что делать, и думает, что ей придется меня учить. Но уже скоро мне удается это исправить. Приникаю к ней губами, потом сбавляю натиск и нащупываю чувствительные точки. Она издает удивленный, горячий стон, когда я едва касаюсь ее языка своим, поэтому делаю это снова и улыбаюсь ей в губы, когда ее пальцы сжимаются у меня на предплечье.

– Ох, – выдыхает она, когда я немного отстраняюсь.

Теперь она иначе смотрит на меня. Я сглатываю, бросая взгляд в сторону бара.

– Сделай так еще раз, – просит она, протягивая руку и снова разворачивая меня лицом к себе.

Я притягиваю ее к себе и целую, снова и снова. Спустя несколько минут чувствую нетерпение в ее теле, сдерживаемое возбуждение.

– Идем, – выдыхает она.

Я качаю головой:

– У нас вся ночь впереди. – Я приглаживаю прядь волос, выбившуюся у нее из прически. – Я обещал тебе безрассудные глупости и веселье, так что… – Смотрю на нее, подняв брови, как бы вопрошая: «Что для тебя безрассудно, глупо и весело?»

Сверкнув глазами, Лекси говорит:

– Ну ладно, где наши рюмки?

Мы покидаем «Якорь» незадолго до закрытия, когда туда заваливается толпа ночных гуляк, приехавших на автобусе из Ньюкасла. Я прихватываю со стола чью-то коричневую фетровую шляпу, и Лекси смотрит на меня неодобрительно, хотя это всего лишь поношенный реквизит для маскарада, а парни в костюмах слишком бухие, чтобы переживать о потере.

– Воровать нехорошо, – замечает она, прижимаясь ко мне.

– Это не воровство, а перемещение, – отвечаю я. – Да и вряд ли он заплатил за нее больше пары фунтов.

Она смотрит на меня снизу вверх, сощурив свои круглые глаза.

– Вы что, сбиваете меня с пути истинного, молодой человек? Так это и происходит?

У меня что-то колет в груди, но я не обращаю на это внимания – я улыбаюсь и снова целую ее, пытаясь проникнуть руками под облегающую кожаную куртку. Мы отходим от бара, спотыкаясь на каждом шагу, но не в силах оторваться друг от друга. Дойдя до забора, ограждающего порт, мы вжимаемся в него – сначала я прислоняюсь спиной к проволоке, потом она. Мы касаемся друг друга каждым сантиметром тела. Я ощущаю ее так остро, что мне становится больно от желания, особенно после того, как мы весь вечер обжимались в пабе, словно подростки. Давно у меня такого не было, и эта женщина мне нравится. Очень.

Наконец отстранившись друг от друга, мы обнаруживаем, что оказались в облаке. Это предрассветный туман. Внезапно наползающая с моря водяная взвесь. Я вспоминаю, что уже видел нечто подобное, когда приезжал к папе в детстве. Словно кто-то взял и стер окружающий мир, и не осталось ничего, кроме нас.

Лекси отодвигается, и забор слегка пружинит под нашим весом.

– Я пьянее, чем думала, или… – говорит она.

– Дело не только в тебе. Мир исчез.

– Что ж, этим надо воспользоваться, – заявляет она и, ухватив меня за жилет, притягивает к себе для еще одного поцелуя. Туман клубится вокруг нас.

Губы у меня горят, а грудь сдавило так, словно кто-то дал мне под дых, и я только начинаю приходить в себя. Все остальное, что важно для меня – работа, все эти книги, проблемы в семье, – словно растворилось в туманной дали, и сегодня вечером для меня существует только Лекси.

Я люблю это чувство. Такое всеобъемлющее желание лучше всего способствует очищению разума.

– Что же ты со мной делаешь, Зик? – шепчет она. – Я вся дрожу.

– Пойдем ко мне на лодку? – предлагаю я, бросая взгляд на ворота порта и уже роясь в кармане в поисках магнитного ключа. Я впервые назвал эту лодку своей. Это так странно. Я не из тех, кто любит лодки. Мой отец любил их, а я стараюсь не быть похожим на отца.

Прильнув ко мне, Лекси предлагает:

– Давай лучше ко мне.

– Конечно, не вопрос.

Когда я снова приникаю губами к ее губам, она издает стон, который пронзает меня насквозь и тут же вызывает эрекцию. Дойдя до ворот, мы разрываем объятия. Я протягиваю руку, чтобы открыть ворота магнитным ключом. Мне кажется, что я промахнулся мимо сенсора, но тут ворота распахиваются, и мы ныряем в туман, тут же снова хватаясь друг за друга.

– Погоди-ка, – останавливает она меня, отстраняясь и вглядываясь в темноту.

Мы очутились как раз возле лодки моего отца – моей лодки, – ее синий корпус едва проступает сквозь туман. Я замечаю старомодный велосипед, пристегнутый к крыше, тонкую металлическую трубу от дровяной печи и надпись белой краской на носу: «Веселая соня». Я помню, как мама аккуратно выводила эти буквы кистью, – еще тогда, когда лодка была местом летнего семейного отдыха, до развода. Потом она стала папиным домом, где маму никто не ждал. Оглядываясь назад, я удивляюсь, что он ее не переименовал.

– Давай просто… – начинает Лекси, делая шаг в сторону лодки.

Я повторяю за ней, потом вспоминаю, что она хотела пойти к себе, и спрашиваю:

– Ты уверена?

– Да, я уверена, – хмурится она, глядя на меня.

– У вас порвался кормовой канат! – доносится голос с пирса.

Это Пейдж. Поверить не могу, что она до сих пор шатается по гавани: ее плавучий дом всегда стоял на якоре рядом с «Веселой соней». Она немного… назойлива. Постоянно забредала к нам во время наших семейных вечеров на палубе – «забегала» с чашкой травяного чая в руках и оставалась до тех пор, пока это едва не становилось неприличным. Она точно не из тех, кто умеет считывать реакции других людей. У нее умер брат, и после этого она «уже не была прежней», как говорил папа. Он бесконечно сыпал подобными бессмысленными фразами, а больше всего любил эту: «Разбитую чашку не склеить», – так он отзывался о разрыве с мамой.

– Порванный канат – это плохо? – интересуется Лекси, отстраняясь от меня, чтобы взглянуть.

– Эта лодка всегда была длинновата для этого причала. Но все поправимо – можно разделить носовой швартов на две части, – говорит Пейдж, внезапно выплывая из тумана прямо перед нами. – На ночь этого хватит. Если второй человек обернет середину каната вокруг столбика на причале, я смогу закрепить его на носу и на корме. Только придержите лодку немного. Вода сейчас спокойная, так что справимся быстро.

– Спасибо, – в унисон отвечаем мы с Лекси.

Если честно, я несколько в растерянности. Папа не особо владел морским жаргоном и никогда не учил нас подобным словечкам.

– Утром я зайду к вам, принесу запасной канат, чтобы пришвартовать вас как следует, – добавляет Пейдж. – Но пока и этого должно хватить.

Она широко улыбается. А она вроде ничего, довольно милая. Уверен, ей просто было одиноко, вот она и портила нам семейные вечера. Теперь-то я это понимаю, ведь мне уже не десять лет.

– Вы очень добры. Спасибо за помощь, – благодарит ее Лекси.

Я хватаюсь за борт лодки, а Пейдж суетится вокруг. В детстве отец часто просил нас с Джереми удерживать лодку на месте, пока он что-то делает. А вот от Лиры в принципе было сложно добиться какой-то помощи.

Мир кружится вокруг меня: может, я махнул пару лишних шотов. Я делаю вдох, пробуя туман на вкус; мое тело горит и изнывает от желания. Я даже не вижу Лекси – туман настолько густой, что видимость не больше метра, – и это странное, потерянное чувство меня немного пугает.

– Почти все! – где-то в тумане радостно кричит Пейдж.

Я смутно помню «Веселую соню» до развода родителей: мне было всего четыре года, когда папа переехал сюда жить. На мгновение у меня возникает впечатление, что я слышу, как он играет на своей дурацкой самодельной укулеле, или негромко напевает какую-то мелодию, шурша на кухне, или разгадывает судоку вместе с Лирой и Джереми. Я помню, как мы втроем сидели на палубе, а папа нависал над нами, разъясняя премудрости рыбалки. Даже в том возрасте я видел, как отчаянно он хотел, чтобы мы получили от этого удовольствие. На меня все это так давило, что я даже потел, потому что, разумеется, был паршивым рыбаком, в то время как остальные ловили столько рыбы, что ее даже приходилось замораживать.

– Похоже, Пейдж закончила, – слышу я за спиной ласковый, низкий голос.

Я оборачиваюсь и вижу выплывающую из тумана Лекси – губы припухли, щеки залиты румянцем. Она обо что-то запинается, едва не падает на меня – и вот мы уже снова целуемся. Через считанные секунды все мои мысли заняты только ей. Есть что-то… Не знаю… Есть что-то такое в этой женщине. Она не такая, как все, думаю я, а потом говорю себе, что это не так. Ей нужна всего одна ночь.

– Сладких снов вам обоим! – кричит Пейдж, и в темноте кажется, что ее голос доносится откуда-то издалека. Туман клубится, пелена водяного пара поглощает все звуки, и в гавани наступает тишина.

– Огромное спасибо, что выручили нас! – кричу я в ответ, по-прежнему держа Лекси за талию.

Я говорю себе, что надо не забыть принести Пейдж завтра бутылку вина, в качестве благодарности, хотя уже знаю, что обязательно забуду, даже на трезвую голову. Все буквально вылетает у меня из головы – я всегда был таким.

– Ну что, – выдыхает Лекси, немного отстраняясь, – в спальню? – Она выгибает шею, чтобы заглянуть в окна лодки.

– Да. Однозначно.

Я помогаю ей подняться на палубу. Она дергает за ручку, пока я ищу в кармане ключ, и дверь открывается. Наверное, я не запер ее, когда уходил, – похоже, перенял эту привычку у папы: он никогда не запирал лодку. Мы неуклюже спускаемся по ступенькам в гостиную. Когда я сегодня впервые сюда вошел, она поразила меня своими крошечными размерами – может, потому, что я тогда был намного меньше, а может, лодка и правда маленькая: двенадцать метров в длину, с низкими потолками и тесными комнатами. Ощущение покачивания пола под ногами вызывает тошноту, и мне приходится опереться о стену, входя в спальню. Опять возникает ощущение дежавю. Я поворачиваюсь к Лекси и отгоняю все мысли прочь.

Когда мы оказываемся в кровати, уже ничто не может оторвать меня от нее. Она чертовски красива. Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на ее тело, и ощущаю ее неуверенность – даже в почти полной темноте. Мы щелкали выключателем, но свет не зажегся, поэтому все, что нам остается, – подернутые пеленой тумана фонари в порту и полная луна в центре небосвода над нашими головами.

– Ты необыкновенная, – говорю я ей, проводя рукой по роскошным изгибам тела – от груди до талии, от талии до бедра, от бедра до колена. – Ты знаешь об этом?

Она пытается прижаться ко мне – уверен, не только ради самой близости, но и чтобы я перестал ее разглядывать. Смотрит мне прямо в глаза, страстно и вызывающе, но я не забыл, как она сказала: «Нет, не правда. Но спасибо», – когда я назвал ее красивой. Одной ночи недостаточно, чтобы это изменить и заставить ее думать иначе. Я могу дать ей то, о чем она просила, – безрассудное веселье. Могу помочь сбежать из реального мира на одну ночь.