Экономическая наука. Очерки интеллектуальной истории

Кредит у Торнтона – это не нейтральная и пассивная среда, через которую проходят технологически взаимосвязанные продуктовые потоки; это активный и пластичный посредник, способный быстро и чутко менять свою конфигурацию и пропускную способность вслед за изменениями в состоянии доверия. При возрастающем доверии скорость оборота платежных средств растет, и даже при неизменной их массе это вызывает эффект, соответствующий эффекту от увеличения их количества. При определенных условиях этот эффект может, по выражению Торнтона, «побуждать трудолюбие», т. е. расширять производство или торговлю, иначе говоря – быть реальным эффектом. Напротив, при снижении доверия «пропускная способность» кредитной системы может падать, подавляя экономическую активность даже при растущей денежной эмиссии.

Концепция Торнтона соединяла классический долгосрочный подход на основе макроагрегатов, характеризующих движение общественного продукта, и тогда еще совершенно новый краткосрочный подход, вводивший в картину экономической реальности массовое поведение экономических агентов. Последнее выступало фактором, объяснявшим относительную пластичность макроэкономических зависимостей и определявшим соответствующее поле маневра для регулирующей политики денежных властей. Состояние доверия в концепции Торнтона – близкий эквивалент того, что впоследствии стали называть экономическими ожиданиями, своего рода субъективной компонентой экономической деятельности, институционально закрепленной в денежной системе[5].

Однако эти представления Торнтона не вписывались в смитианский научный канон и вскоре после смерти автора оказались практически забытыми. Господство долгосрочного подхода заблокировало их восприятие на целое столетие. Переоткрывший эти идеи уже на исходе XIX в. знаменитый шведский экономист Кнут Викселль узнал о своем предшественнике только через 20 лет после публикации собственных изысканий.

Только сдвиги в экономических системах ведущих капиталистических стран, происходившие с конца XIX в. (повсеместное утверждение института центральных банков) и в первой половине XX в. (возникновение различных форм регулируемого капитализма), закономерно привели к актуализации «линии Торнтона» в экономической теории. В конечном счете новая онтология денежной экономики с пульсирующим уровнем деловой активности по-настоящему утвердилась в науке только в результате кейнсианской революции и выделения макроэкономики в отдельную отрасль современного экономического знания в середине XX в.

1.3.3. Неоклассический вектор

Самый масштабный сдвиг в развитии экономической науки произошел в последней трети XIX в. и был связан с маржиналистской революцией. Именно в этот период образ экономики как совокупности индивидов, координирующих свои действия через рынок, стал реальным организующим началом при построении новых экономических теорий. Если раньше «невидимая рука» была именно невидимой – изучались только результаты ее функционирования, то теперь на первый план вышел вопрос том, как она действует, каковы условия достижения равновесного состояния. Внимание сместилось с макроуровня на микроуровень – на поведение первичных агентов экономического действия, их индивидуальные цели, ожидания и оценки. Соответственно, то, что прежде находилось в центре внимания – вопросы распределения общественного продукта и обеспечения экономического роста – теперь отошло в тень, стало восприниматься как свойство, присущее равновесному состоянию едва ли не по определению.

Эти перемены были закреплены знаменитым определением экономической науки Лайонела Роббинса (1932), согласно которому она «изучает человеческое поведение с точки зрения соотношения между целями и ограниченными средствами, которые могут иметь различное употребление» [Роббинс, 2012, с. 96]. Это определение звучало весьма непривычно: оно фиксировало определенный ракурс человеческого поведения, вообще не связывая его с экономикой как сферой деятельности.

Правда, отвергнув стандартные «материалистические» формулировки предмета экономической науки (как науки о богатстве), Роббинс сохранил предпосылку о внешнем характере целей экономической деятельности, т. е. оставил целеполагание вне рамок науки. Под экономическим поведением подразумевалась деятельность, связанная исключительно с целереализацией: выбором и применением средств. Но совокупность средств – это и есть богатство! В этом смысле новизна формулы Роббинса касалась не столько объекта изучения, сколько именно ракурса его рассмотрения. Однако со временем из него выросла отдельная дисциплина «микроэкономика», ставшая инструментарием для анализа «экономного» (или «экономизирующего») поведения в самых разнообразных ситуациях, в том числе весьма далеких от экономики в обычном смысле этого слова. Роббинс, например, настаивал на том, что разница между производством картофеля и производством философских идей, в свете этого подхода, несущественна.

В свете новых исследовательских задач ключевым элементом экономической онтологии стали, во-первых, характеристики экономических агентов, координирующих свои действия, и, во-вторых, условия координации этих действий.

Оказалось, что теперь экономика как наука возможна только при наличии определенности в отношении типа поведения экономических агентов. Если их поведение произвольно, то экономика непредсказуема.

Начало методологической проработки этой проблемы восходит еще к Дж. С. Миллю, который полагал, что политическая экономия имеет дело с абстракцией человеческого поведения. Человек в экономике рассматривается, по Миллю, «лишь как существо, желающее обладать богатством и способное сравнивать эффективность разных средств достижения этой цели» [Милль, 2007а, с. 1001]. Предложенная Миллем методологическая трактовка экономического человека заметно опередила свое время. По-настоящему востребованной она оказалась только в рамках неоклассического направления современной экономической мысли.

Взяв курс на строгое выведение любого экономического явления из логики рационального поведения индивидов, неоклассики не могли положиться на некий усредненный образ человека. Интересы теоретического анализа потребовали «экономического человека» с новыми, в том числе мало реалистичными и, по существу, идеальными характеристиками. Уровень когнитивных способностей и компетенции «экономического человека» предполагался предельно высоким. Экономический агент современных неоклассических теорий имеет неограниченный доступ к необходимой ему информации, способен мгновенно ее обрабатывать, без задержки оценивать обстановку, предвидеть будущие события и принимать на этой основе единственно правильные решения.

Другой ключевой элемент неоклассической картины экономической реальности – предпосылка конкурентного рынка в наиболее радикальном ее варианте – как рынка совершенной (идеальной) конкуренции. Введение этой предпосылки означает, что любой экономический агент противостоит анонимной стихии рынка в одиночку, не имея никакой возможности оказывать на нее влияние. Отношение «индивид – общество» в этом случае оказывается таким же объективным, как и отношение «индивид – дикая природа».

Таким образом, в теории поведение всех экономических агентов становится предсказуемым. Механизм конкурентного рынка перестает быть «черным ящиком» и получает четкое теоретическое описание, позволяющее логически строго выводить результаты его функционирования непосредственно из данных о наличных ресурсах и предпосылок об индивидуальном поведении.

Развитие экономической теории общего равновесия, в течение ряда десятилетий составлявшей ядро общей картины экономической реальности, привело к парадоксальному результату. Под интуицию А. Смита о «невидимой руке» был подведен сложнейший математический аппарат, с помощью которого удалось теоретически строго доказать, что общее равновесие в конкурентной экономике действительно возможно. 50-е годы XX в., когда этот результат был получен, стали звездным часом «чистой» экономической теории. Однако то же самое доказательство продемонстрировало, сколь эфемерны, далеки от реальности условия, необходимые для получения такого результата. Кроме последовательно рациональных экономических агентов и отсутствия каких-либо препятствий для конкуренции между ними, необходимым оказалось соблюдение и такого экзотического требования, как полнота рынков: в каждый данный момент времени должны существовать рынки, на которых бы согласовывались поставки всех товаров на любую дату в будущем.

С тем чтобы как-то ослабить эти крайне нереалистичные предпосылки, в жертву пришлось принести полноту общей картины. Это привело к тому, что в конце XX в. микроэкономика в значительной мере отошла от своего прежнего теоретического ядра – теории общего равновесия, т. е. попыток теоретически моделировать экономику в целом, – и распалась на множество частных теорий, описывающих отдельные рынки или иные типы экономических взаимодействий (конкурентные и монопольные, с нулевыми и ненулевыми трансакционными издержками, информационно совершенные и характеризующиеся асимметричной информацией и т. д.). На первый план вышли теории, базирующиеся на теоретико-игровых представлениях и моделирующие стратегические взаимодействия экономических агентов. Объединяет такое знание уже не общность предмета, а однотипность методов его получения.

Хотя модели общего равновесия нашли в последние десятилетия применение в макроэкономике, это было достигнуто опять-таки ценой дополнительных, заведомо нереалистичных предпосылок, существенно ограничивших степень общности соответствующих теорий.

В итоге ныне даже в рамках господствующего в современной экономической теории неоклассического направления трудно говорить о наличии единой картины экономической реальности. Скорее, современный экономист-теоретик имеет дело с мозаикой во многом сходных, но все же частных, не связанных между собой образов и фрагментов такой реальности.

1.3.4. Институциональные альтернативы

Классическая политэкономия претендовала на общезначимое (и именно в этом смысле – научное) описание экономических явлений – независимое от национальной и конкретно исторической формы, которую такие явления могли принимать. Это была наука об экономике вообще и, соответственно, о любой национальной экономике в меру ее принадлежности к данному классу явлений. Неоклассическая теория имеет аналогичные притязания, по крайней мере, по отношению к любой рыночной экономике.

При этом большинство известных экономических теорий можно назвать редукционистскими: они имеют тенденцию сводить свой предмет или к физическому продукту («богатству») «на выходе» из некоего экономического «черного ящика», или к рациональному человеческому действию как поведенческому стереотипу, запускающему этот же «черный ящик» «на входе». Внутреннее устройство, природа этого «черного ящика», т. е. собственно экономики, оставались и часто остаются на периферии внимания экономистов.

Такое положение дел издавна вызывало критику в адрес экономической науки. Первую волну такой критики инициировала немецкая историческая школа еще в середине XIX в. Оспорив идею универсальности человеческой природы, основополагающую как для классической школы, так и нарождавшегося маржинализма, ее лидеры столкнулись с необходимостью найти взамен иной фактор, объясняющий общее и повторяющееся в индивидуальном экономическом поведении. Альтернативный принцип был найден в национальном духе, или этосе, получающем свое внешнее выражение в обычаях, а также правовых и политических институтах, формирующих, в свою очередь, и индивидуальное поведение, и организацию народного хозяйства. Лидер школы Густав фон Шмоллер пояснял, что «под политическими, правовыми и экономическими институтами мы понимаем особый… порядок общественной жизни, направленный к определенной цели и обеспечивающий устойчивые рамки для непрерывной деятельности» (цит. по: [Bortis, 1997, p. 22]).

Первый опыт теоретического рассмотрения институционального среза экономики относится к рубежу XIX–XX вв. и связан с американским институционализмом. Он отразил приверженность основоположников институционализма к прагматической философии. Подобно тому как научная истина трактовалась прагматистами как общее убеждение членов научного сообщества, так и институты понимались институционалистами как образ мыслей, совпадающий у разных людей, составляющих данную социальную общность. Согласно авторитетному среди традиционных институционалистов определению Уолтона Гамильтона, институт «обозначает образ мыслей или действия, имеющий достаточно широкое распространение и постоянство, укорененный в привычках групп людей или обычаях народа» [Hamilton, 1932, p. 84].

Это был принципиально новый для экономистов подход к пониманию экономической реальности. Он обошелся без апелляций к фикциям типа «неизменной человеческой природы» или «национального духа». Речь шла об особом типе реальности: трансиндивидуальных, или межсубъектных образцах поведения, т. е. о поведении индивидуальном и коллективном одновременно.

Институты существуют лишь в той мере, в какой они действуют, «живут», а это возможно лишь при скоординированном сосуществовании:

– индивидуальных мыследеятельных стереотипов;

– коллективно разделяемых убеждений (образцов поведения);

– внешних предметных и организационных форм, способных эти образцы поведения поддерживать и закреплять («приводить обычай к строгой процедуре», по удачному выражению одного из лидеров институционализма Джона Коммонса).

Как явления культуры, институты исторически специфичны и исторически «нагружены», т. е. несут в себе накопленный опыт предшествующих поколений.

Проработка институциональной онтологии в экономической науке шла по двум направлениям: ситуационно-компаративистскому и эволюционному. Первое направление, долгое время занимавшее периферийное положение в науке, возникло из задачи сравнительного исследования экономических систем, прежде всего плановых и рыночных экономик. Однако в современных условиях оно оказалось созвучным отмеченной выше общей тенденции эволюции современной микроэкономики в сторону разработки частных теорий, привязанных к разнообразным формам экономических взаимодействий.

Методологической основой этой тенденции еще на ранней стадии ее формирования заинтересовался известный философ Карл Поппер. Обобщением его наблюдений стал принцип «ситуационного анализа», или «ситуационная логика» [Поппер, 2000, с. 312]. Согласно Попперу, экономический анализ, как правило, сводится к процедуре из двух основных элементов: описания проблемной ситуации, с которой столкнулся экономический агент, и интерпретации действий агента как рациональной реакции на задачу по выходу из ситуации. При этом описание ситуации сводится к стандартным предпосылкам экономического действия: характеристике ограничений по ресурсам и институциональных ограничений, определяющих набор допустимых правил поведения.

Как показал анализ основного корпуса современных микроэкономических теорий, его составляют главным образом так называемые «модели с одним выходом», предполагающие однозначное соответствие между параметрами экономических ситуаций и реакцией на них со стороны рациональных агентов [Langlois, Czontos, 1993]. А это означает, что главный груз объяснения результатов экономической деятельности ложится на характеристику ситуации, а не поведение агентов![6] Если же принять во внимание, что при описании ситуаций институциональные ограничения дают, по-видимому, больше шансов на какую-либо их систематизацию, то напрашивается во многом неожиданный вывод, что анализ институциональных структур (типичных ситуаций взаимодействия между экономическими агентами) не случайно претендует на роль ведущего направления экономической теории.

Определенным противовесом подобной перспективе дальнейшей фрагментации теоретической структуры экономической науки может служить второе направление разработки институциональной онтологии – эволюционно-историческое. Формирование этого направления восходит к идеям К. Маркса о диалектике производительных сил и производственных отношений и – в методологически более радикальной форме – к исследовательской программе лидера американских институционалистов Торстейна Веблена по преобразованию экономики в эволюционную науку [Веблен, 2006].

Свою программу Веблен противопоставлял всем современным ему экономическим теориям, будь то классическая или неоклассическая, марксистская или австрийская. Он выделил и отверг общее ядро всех этих, в других отношениях весьма различных, теорий: опору на принцип равновесия; «таксономический» характер, т. е. ориентированность на выявление общих законов и тенденций развития; предпосылки в отношении человеческого поведения.

Главным источником его вдохновения служила эволюционная концепция Чарлза Дарвина, предмет интеллектуальной моды во времена Веблена. Именно эволюционный подход был для него основой альтернативной картины экономической реальности, противовесом науке, видевшей свои предмет и задачу в изучении нормального (равновесных состояний, выровненных трендов развития и т. д.). Его не удовлетворяла наука, сведенная к «обсуждению конкретных фактов жизни с точки зрения степени их приближения к нормальному случаю». Его целью была теория «кумулятивно развертывающегося процесса» [Veblen, 1900, p. 173] – такого типа процесса, траектория которого, в соответствии с исходной биологической метафорой, складывается шаг за шагом согласно правилам, которые сами могут меняться по мере развития процесса.

Это была исключительно амбициозная программа. Эволюционизм самого Дарвина оставался, по крайней мере до открытия генов, скорее философской доктриной, чем строгой научной теорией. Появление же генетики показало, что эволюционизм как научный подход способен дать не столько теорию самого процесса изменений, сколько теорию правил, направляющих такой процесс. В отличие от классической науки эволюционный подход с самого начала исходил из непредсказуемости конкретного исхода изучаемого процесса и, соответственно, ограничивал свою исследовательскую задачу выявлением механизмов, детерминирующих характер и спектр возможных его исходов. Как таковой этот подход не был, вопреки Веблену, отказом от «таксономичности (ориентации на законосообразность, «нормальность»). Скорее речь шла о смещении внимания к поиску закономерностей («нормальностей») более высоких порядков – «нормальных» правил, регулирующих соответствующие типы процессов, и даже «нормальных» механизмов отбора таких правил регулирования и, стало быть, эволюции системы этих правил.

Центральная идея Веблена состояла в том, чтобы соединить эволюционную методологию с институциональным анализом экономического развития. Он полагал, что именно институты обеспечивают преемственность в экономических процессах, а посредством эволюции институциональной среды происходит приспособление экономики к изменениям ее материальной, прежде всего технической базы. Акцент на институты составлял главный содержательный пункт вебленовской программы.

Веблену не удалось самому реализовать свою исследовательскую программу. Понятие «экономического института» оказалось слишком расплывчатым, чтобы на нем строить убедительную теорию. Только в конце XX в. эволюционный подход получил новый импульс для своего развития.

В методологическом отношении современные версии экономического эволюционизма, как правило, опираются на представление изучаемого объекта в качестве популяции, и динамики этого объекта, соответственно, как постепенного обновления одной части элементов популяции (технологий, организационных форм, стереотипов поведения и т. д.) при сохранении других элементов, задающих общую структуру, неизменными. Иными словами, речь идет уже о популяционно-генетической картине реальности.

Важным фактором современного этапа развития эволюционной экономики стало освоение экономистами математического аппарата синергетики, который, как предполагается, открывает путь к моделированию процессов типа тех, что Веблен называл «кумулятивно развертывающимися».

В содержательном плане речь идет о попытках выделения специфических особенностей социально-экономической материи в качестве носителей «наследственности» и источников «изменчивости». При этом механизмы изменчивости оказываются неотделимыми от активности субъектов хозяйственной деятельности, и в этом смысле проблема выходит за рамки собственно биологических аналогий, становится проблемой соотношений «генетического» и «телеологического», где «телеологическое» начало отражает не внешнее задание цели эволюции, а наличие целеполагания в самой деятельности субъектов хозяйства. Соответственно, эволюционное начало обогащается идеями австрийской школы, в частности Йозефа Шумпетера, с характерным для этой научной традиции акцентом на роль предпринимателя-новатора.

* * *

Наличие качественно разнородных картин экономической реальности – важная черта современной экономической науки. Это не проявление ее слабости, а естественная реакция на многомерный характер экономики как объекта познания, необходимая предпосылка расширения спектра теоретических поисков. По меткому наблюдению Й. Шумпетера, «экономическая наука – это не наука в том же смысле, в каком говорят об акустике как науке, скорее, это наука в том смысле, в каком таковой считается «медицина» – сгусток плохо скоординированных и пересекающихся областей знания [Шумпетер, 2001, с. 12]. Именно здесь истоки того, что термин «политическая экономия» к началу XX в. стал не столько обозначением отдельной науки, сколько общим названием для «наук об экономике». Соответственно, переход в англоязычной литературе к термину «экономикс» вместо «политической экономии» был лишь формальным отражением этих перемен.

1.4. Эволюция метода экономической науки

Эволюция методологических стандартов в экономической теории отразила соперничество двух базовых философско-эпистемологических установок: рационализма и эмпиризма.

1.4.1. Классический период

В классической политической экономии ведущей методологической установкой был рационализм: предполагалось, что экономика, как и мир в целом, устроена разумно, и задача науки – познать экономические законы, лежащие в основе этого мироустройства. Для пионеров экономической науки метод был задан. Они заимствовали его из науки своего времени, будь то физика (А. Смит) или медицина (Ф. Кенэ). Исследовательская стратегия, предполагавшаяся этим методом, состояла в том, чтобы свести многообразие реального мира к его существенным чертам, системно представленным в единой теоретической схеме. Правда, при изучении экономических процессов в масштабе целых стран основной метод естествознания – строгий лабораторный эксперимент – был недоступен. На первый план вышел логический метод, а важнейшим достижением классической школы стало формирование системы базовых научных абстракций – категорий политической экономии, выражавших структуру и функции экономической системы. Осуществить эту программу удалось Д. Рикардо: именно он первым выстроил идеальный объект – систему «чистой теории», которая высвободила экономическую науку из плена эмпирико-рассудочного знания, обычно не выходившего за рамки здравого смысла. На основе этой системы категорий формулировались законы политической экономии и гипотезы о перспективах общественного развития, осмысливались факты и тенденции хозяйственной жизни.

Впрочем, ключевой вопрос об адекватности заимствуемого метода условиям этой новой области его применения вплоть до середины XIX в. не был даже поставлен. Упор на логический метод отвлекал внимание от многих практических проблем, не получавших объяснения на базе принятых теоретических предпосылок. Это стимулировало появление сначала внутренней (Т. Мальтус, Р. Джонс), а затем, в середине XIX в., внешней (историческая школа) критики в адрес методологии Рикардо.

Ответом на эту критику внутри классической школы стала методологическая доктрина Дж. С. Милля, разграничившая науку и искусство политической экономии. Милль полагал, что эмпирические законы подлежат объяснению «конечными причинами», а применительно к политической экономии – законами человеческой природы. Но даже знание таких истин он признавал недостаточным для решения практических проблем. Наряду с наукой как «собранием истин», Милль выделял еще и искусство как «набор правил поведения» [Милль, 2007а, c. 990; перевод уточнен. – О. А.].

Наука политической экономии квалифицировалась как «абстрактная». Ее единственно возможным методом называлась «абстрактная спекуляция», а наилучшим результатом – «абстрактная истина». Абстрактность политической экономии как науки проистекала из того, что она ограничивалась только главными причинами хозяйственных процессов, абстрагируясь от второстепенных. Соответственно, законы политической экономии Милль определял как законы-тенденции.

В отношении искусства политической экономии подобное абстрагирование Милль считал невозможным: «когда речь идет о применении принципов политической экономии в конкретном случае, необходимо принимать во внимание все индивидуальные обстоятельства этого случая» [Там же, с. 1011].