Падальщик

Асмадей не знал, подойти ему или остаться на месте.

Манника медленно опустила взгляд вниз, провела пальцами по запястью, будто только сейчас почувствовала боль.

Голос, когда она наконец заговорила, оказался хриплым.

— Что же вы такого написали? — спросила она. — В заявке. Про меня.

Асмадею вдруг стало трудно произнести вслух то, что ещё недавно казалось просто несколькими строками в служебном документе.

— Написал, что ты опасна для окружающих. Галлюцинации. Психоз.

— Но ведь это все неправда.

— Я знаю.

Манника подняла на него глаза. Асмадей не увидел в них ни прежнего страха, ни злости. Только усталость. И что-то ещё, чего он не сразу смог назвать. Она смотрела на него так, будто пыталась понять: как можно спокойно писать такие вещи, зная, что именно из-за них должны были убить человека.

— Вы не только трус, — произнесла она. — Вы ещё и лжец.

Она неловко наклонилась за сползшим на пол одеялом. Боль в плече заставила её тут же остановиться. Манника поморщилась, перехватила одеяло здоровой рукой и только со второй попытки подняла его.

С трудом выпрямившись, Манника сделала шаг к койке и тяжело опустилась на край — ноги, кажется, отказывались её держать. Здоровой рукой она подтянула одеяло к себе и плотно закуталась в грубую ткань. Затылок коснулся холодной стены. Её глаза закрылись.

— Прости, — тихо сказал Асмадей.

Манника не ответила. Она не открыла глаз и не шевельнулась. Асмадей подождал ещё немного. Ответа не было. Он развернулся и пошёл к двери.

***

Она слышала, как Асмадей стоит у койки. Слишком долго стоит. Переминается. Чего-то ждёт. Чего? Благодарности? Наверное, чтобы она сказала, что всё в порядке, — и ему стало легче.

Легче ему она делать не собиралась. Всё остальное он мог взять сам: свободу, тело, жизнь. А это нет. Это можно было только дать. Наконец Асмадей ушел. Дверь с шипением отъехала в сторону и встала на место.

Манника сидела, привалившись к холодной переборке, и считала шаги в коридоре. Сама не зная зачем. На пятнадцатом стало тихо.

Тогда она открыла глаза. Тело сделалось невыносимо тяжёлым. Манника зарылась в колючее одеяло, подтянула колени к подбородку — и уже не смогла бы подняться, даже если бы за дверью снова застучали офицерские сапоги. Остро, до тошноты заныло вывернутое солдатом плечо. Фантомный ошейник, казалось, всё ещё сжимал шею. Там, где он оставил красный след, кожу саднило.

— Семь-два-один-девять, — сказала Манника в пустоту.

Рука сама нашла шнурок на шее. Камень был тёплым — он всегда был тёплым, даже здесь, в этом холоде. Манника сжала его в кулаке так, что грани впились в ладонь.

— Мони́к, — прошептала она. — Меня зовут Мони́к.

По щеке скатилась слеза. Манника смахнула её резким, злым движением. Но следом покатилась вторая, потом третья.

Прекрати. Ну прекрати же.

Она вытирала снова и снова — ладонью, костяшками пальцев, рукавом, — а слёзы все текли и текли.

Тогда она сдалась. Уткнулась лицом в колени и разрыдалась. Беззвучно, вздрагивая всем телом.

Она ненавидела этот корабль, его вечный гул, звёзды за бортом, которых даже не видела из своей каморки. И человека по ту сторону переборки — сначала подписавшего ей смертный приговор, а потом подарившего жизнь и, кажется, посчитавшего это милосердием.

Её спасла одна фраза. Одна фраза, брошенная в спину офицеру перед самой смертью. Она ведь могла промолчать. Почти промолчала. Даже не думала, что это способно хоть что-то изменить. Просто отдала даром знание, способное помочь мёртвой женщине. И этого хватило. Подумай она в ту минуту о себе — была бы уже мертва.

— Живая… — прошептала она. — Господи… Живая. Из-за мамочки. Из-за его мёртвой мамочки… Абсурд… Полный, мать его, абсурд.

За переборкой было тихо. Потом послышались шаги — Асмадей ходил по своей каюте, из угла в угол. Манника подняла голову и уставилась на дверь.

— Да пошёл ты со своим прости, — сказала она громче, чем собиралась. — Чуть не умерла… из-за твоего фальшивого рапорта. Мамочка видите ли у него… трусливый ублюдок. Даже убить сам не смог…

Она вытерла нос тыльной стороной ладони.

— Жалкий… какой же ты жалкий…

Манника опустила голову.

Скоро дадут утренний свет и начнётся обычный день. Обычный день рабыни. Будто ничего и не было. Она встанет, умоется, соберёт волосы. Выйдет к нему, опустит глаза и будет ждать распоряжений.

А ночью он позовёт её к себе. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. И она придёт, потому что отказаться нельзя, придет и будет лежать, глядя в потолок, и ждать, когда все закончится.

А однажды она снова сделает что-нибудь не так. Скажет лишнее. Или промолчит, когда надо было ответить. Или всё сделает правильно, а у господина будет просто плохое настроение — так тоже бывает. И тогда её будут бить: за дело и без дела. Или наденут ошейник. Или придумают что-нибудь новое — у них всегда хорошо получалось придумывать новое.

И никто не назовёт это насилием. Потому что бить её — не насилие. Это распоряжение имуществом.

А на следующий день после этого она будет вставать. Умываться. Собирать волосы. И идти к нему. И так будет завтра, и послезавтра, и через год и через десять лет, если она столько протянет. Всю оставшуюся жизнь — сколько её там осталось…

Вот и всё, что ей сегодня так великодушно подарили.

— Как же я устала, — сказала Манника в темноту. — Боже. Как я от этого устала. Лучше бы убили…

Манника подняла голову и посмотрела в угол каюты. Прошлой ночью оттуда появилась женщина. Высокая прозрачная фигура, окруженная мягким серебристым светом, которого почему-то не хватало, чтобы осветить хоть что-нибудь вокруг.

Манника решила, что сходит с ума. А потом перестала думать вообще, потому что женщина заговорила с ней.

«Мой сын». Так она назвала офицера, которому отдали Маннику.

У господ не бывает матерей.

Манника чуть не сказала это вслух. Это было первое, что пришло ей в голову — и это была ложь, конечно. Матери у них были.

Просто проще было думать, что господа заводятся сами, как тараканы. Появляются на свет уже такими, какие есть, — ублюдками в форме, у которых нет ни родины, ни семьи, ни прошлого. Так их было проще ненавидеть. А у этого была мать, и мать говорила о нём тем самым голосом, каким говорят о своих детях, что бы те ни натворили.

Потом гостья рассказала о себе, и Манника вдруг поняла, что слушает историю, повторяющую ее собственную. Та же война. Тот же плен. Манника сидела, затаив дыхание, и слушала не столько слова, сколько сам голос: тёплый, спокойный. С ней давно никто так не говорил. Так давно, что она успела забыть, каково это.

Но пока мать была здесь, её сын сидел по ту сторону переборки и писал заявку на утилизацию. В одно и то же время.

Знала ли женщина об этом?

Если знала — почему не сказала? Одно слово. Одно предупреждение, и Манника хотя бы успела... что? Убежать с корабля посреди пустоты? У нее не было даже права выйти за пределы отсека без разрешения. Нет. Знать заранее было бы только хуже. Она провела бы последнюю ночь не в тёплом разговоре, а глядя в потолок и считая часы.

Может, женщина это понимала. Потому и пришла — не спасать, а просто побыть рядом. А возможно, ей самой было невыносимо одиноко в этом железном гробу, и она просто захотела с кем-то поговорить. Или всё-таки собиралась спасти...

Манника не знала, что из этого правда.

— Кто бы ты ни была, — прошептала Манника в темноту, — приходи ещё.

Мать молчала…

Из вентиляционной решётки над койкой потянуло тёплым.

Глава 4

Так Манника и осталась. Бывшая «единица» офицера Мартаха стала настоящей проблемой для Асмадея. Ни пленница, ни трофей, а та, кого нельзя было просто отправить обратно. Потому что отправлять её было некуда. Миры, из которых забирали таких, как Манника, имели скверную привычку переставать существовать.

Первое время Асмадей просто терпел её присутствие. Он понятия не имел, что с ней делать, и как после всего смотреть девчонке в глаза. Ещё никогда он не чувствовал себя таким уязвимым. За одну ночь Манника перевернула всю его жизнь.

Она осталась, и вместе с ней остался стыд. Оставался неизвестный прежде Талеон. Осталась тайна матери, которую знала только Манника и в любой момент могла проговориться. И, главное, никуда не делось брошенное рабыней слово: «трус».

Мало того, эта девчонка теперь постоянно жила в его голове. Асмадей ловил себя на том, что прислушивается к её шагам. Вспоминает серые, внимательные глаза и короткие ответы. Манника вытеснила координаты, приказы, войну. Никто и никогда не занимал в его мыслях столько места. И это бесило. Рабыня должна подчиняться и молчать, а эта поселилась у него в голове и уходить оттуда не собиралась.

Асмадей снова и снова думал только об одном. Его терзали сомнения: не совершил ли он ошибку, остановив Крейда. Если бы конвоиры увели девчонку, тайна матери была бы в безопасности. Мёртвые не болтают. По крайней мере, не все. Манника уж точно. После утилизации ей не к кому было возвращаться.

И всё же…

Стоило Асмадею представить, что рабыню увели и от тихой седой девчонки остался стандартный контейнер с белковым экстрактом — ни имени, ни прошлого, ни серых глаз, только очищенное сырьё на нужды корабля, — как его передёргивало. Он выдыхал с облегчением: хорошо, что не убил.

Асмадей пытался решить, какой из двух ответов правильный. И чем дольше он думал, тем яснее становилось, что оба одинаково ему удобны. Только Манники ни в одном из них не было.

За девять часов между заявкой и приходом техника он ни разу не вспомнил о ней самой. Он ведь ни секунды её не жалел. Всю ночь решал, жить ей или нет, — а о том, что она не хочет умирать, не думал вовсе.

Как он мог так поступить? Ведь он и сам был сыном рабыни. Всю жизнь считал, что именно это и отличает его от остальных.

Другие офицеры не знали своих матерей. Детей забирали сразу после рождения и растили на детских станциях, где никто не спрашивал, чья кровь течёт в его жилах. Это не имело значения — значение имели только сила и власть.

Про рабынь знали все. Знали, откуда их привозят и что с ними делают, — сами и привозили, сами и делали. Просто ни для кого за словом рабыня не стояло живого человека.

А у Асмадея стояла мать. Он услышал её голос раньше, чем родился. И это было первое, что он полюбил. И домом называл её дом — планету, которой уже не было. Кхон. Мать отдала ему всё, что помнила. Солнце, море, белый камень городских площадей, запах, которому на общем языке не было названия. Он знал, как звенела вода в каменных желобах вдоль улиц. Как в полдень тени ложились поперёк дороги, и по ним считали время. Асмадей вырос на её воспоминаниях. Другие росли на поклонении Богу Тьмы.

Асмадей знал, что мать вспоминала Кхон до последнего вздоха и умерла, не дожив до тридцати шести, потому что больше не смогла все это терпеть.

Для всех на этом корабле рабыня была вещью. Для него — единственным человеком, которого он любил.

Оказалось, это ничего не значит. Любовь к мёртвой женщине не мешает отправить в утиль живую. Никто ему не приказывал. Никто не заставлял подписывать заявку. Выходит, зря он всю жизнь считал себя другим. Просто до сих пор не подворачивалось случая это проверить.

Асмадей и Манника жили в двух смежных отсеках, разделённых стеной из металла. Почти как сокамерники, которые договорились не замечать друг друга. Никто никого не трогал и ни о чём не просил. В их молчании было что-то удобное и настолько же мёртвое.

Манника не стремилась нарушать этот порядок. Не то чтобы молчала обиженно. Просто перестала на него смотреть. В их первую встречу смотрела. Осторожно, украдкой, но смотрела. Сейчас нет. Она не отворачивалась, не опускала демонстративно голову. Её взгляд теперь всё время скользил мимо Асмадея. Держалась она чуть дальше, будто отмерила для себя новую, увеличенную границу безопасности.

Асмадей злился на Маннику за это. Потом злился на себя. А потом на мать. Мать не приходила. Ни в ту ночь, ни в следующую, ни через неделю. Мать молчала. Она всегда молчала, когда он делал то, чему не было оправдания. В один из дней Асмадей не выдержал. Остановился посреди пустого отсека и закричал:

— Я ведь не убил её! Чего тебе ещё нужно? Я не могу! Не могу быть таким, как ты хочешь!

Тишина. Асмадей опустил голову.

— Хоть что-нибудь скажи.

Но мать молчала.

После этого он несколько дней не выходил из своего отсека. Спал урывками, пропускал еду, часами сидел в темноте у иллюминатора. Иногда просто лежал, глядя в потолок. Пока однажды вечером тишину не нарушил голос.

Сначала Асмадей решил, что ему показалось. Но нет. За переборкой, в отсеке Манники… пели. Голос был тихий. Асмадей встал, прислонился плечом к переборке и прислушался. Металл был холодным, но он не отстранился. Он ждал чего угодно: проклятий, слез, молитвы. А там пели.

Манника всегда говорила тихо и бесцветно — под стать своим седым волосам, и Асмадей решил, что таким и был её настоящий голос. А оказалось, что голос у неё красивый. Это удивило Асмадея. Не сама песня, а то, что Манника умела так петь. Низко, ровно, уверенно ведя звук от начала фразы до конца.

Асмадей закрыл глаза. Он поймал себя на том, что боится пошевелиться. Что Манника услышит его и замолчит.

Он не понимал ни слова. Незнакомая речь текла плавно, почти лениво. Что-то мягкое, тягучее, без единого твёрдого звука. Слова не кончались, а гасли, и было не разобрать, где одно, а где другое. Одна длинная фраза от вдоха до вдоха. А «р» вообще пропадало — не то чтобы Манника его глотала, просто оно рождалось где-то в горле, тихим сипловатым звуком. Он слышал это «р» и раньше, в её коротких ответах. Думал, просто особенность речи. Но это был другой язык, который иногда проступал сквозь чужой, а Манника, кажется, даже не замечала этого.

Песня вдруг оборвалась — не закончилась, а именно оборвалась, будто дальше она не помнила. Стало слышно, как натужно гудит корабль. После короткой паузы Манника снова повела ту же мелодию, уже без слов. А потом и замолкла вовсе. Асмадею вдруг стало нестерпимо жаль, что она перестала петь.

Он стоял у переборки, прислушиваясь. Потом лёг на койку и долго смотрел в потолок. И впервые за всё это время подумал: А может, эта рабыня и правда была подарком?

Их первый за долгое время разговор случился спустя пару дней. И начался он хуже, чем можно было представить. Асмадей вернулся с вахты на час раньше обычного.

Каюта встретила его привычной тишиной и ровным желтым светом. Стол с разложенными картами системы. Кресло, где он обычно сидел и читал. Узкая койка у стены, застеленная так аккуратно, что сразу было видно: застилал не он. У дальней переборки стоял шкаф с его вещами. Дверца была приоткрыта.

Всё, что было внутри, Асмадей собирал годами. Частицы мира, которого он никогда не видел. Вещи с Кхона. Медная монета с истёртой чеканкой, где, по словам матери, было изображение солнца. Костяной гребень с обломанным зубцом. Флакон без запаха с надписью. Духи выветрились ещё до того, как он его нашёл, но флакон он всё равно берёг. Засушенный между двумя стёклами цветок, бурый и хрупкий. Старая, свёрнутая в трубку карта континентов планеты, края которой уже крошились. И книга. Раскрытая, в чьих-то руках.

Спиной ко входу стояла Манника. Она держала его книгу — старую, в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими от времени страницами. Манника склонилась над ней так низко, что седые пряди упали вперёд, закрывая лицо, и явно не услышала, как отъехала дверь.

Асмадей стоял неподвижно, наблюдая. Манника перевернула страницу — и в этот момент, будто ощутив на себе чужой взгляд, застыла. Плечи ее напряглись. Пальцы, держащие книгу, дрогнули. Асмадей смотрел, как она медленно оборачивается, и как за доли секунды на её лице разворачивается и тут же умирает немая трагедия. То, что отразилось в серых глазах, было сложнее и глубже привычного рабского страха.

Сначала в них промелькнула досада. Раздражение от самого факта присутствия Асмадея. От того, что он всё испортил. Потом пришло понимание, что книгу сейчас заберут. Манника опустила взгляд на страницу, и в лице проступила какая-то детская обида. Она тихо выдохнула. Медленно, почти торжественно, закрыла книгу. Едва заметно провела пальцами по обложке, словно прощаясь с ней.

Потом её лицо застыло, превратилось в пустую, бесстрастную маску. Протест в глазах погас. Плечи обречённо поникли, спина ссутулилась. Она опустила взгляд в пол. Живой, уязвимый человек исчез, спрятался глубоко внутри. Осталась только рабыня, совершившая проступок.

Манника не стала просить прощения или оправдываться. Она вообще не произнесла ни слова. Вместо этого медленно, не поднимая глаз, опустилась на колени прямо там, где стояла.

Книгу она бережно положила перед собой, будто возвращая украденное. На несколько секунд задержала взгляд на потёртой обложке. Тонкие пальцы потянулись к манжетам серой робы. Манника закатала рукава до самых локтей. Вытянула обе руки вперед, развернув их ладонями вверх, и замерла. В ровном свете каюты были отчётливо видны старые шрамы на её предплечьях. Те самые следы прошлых наказаний, которые она всегда тщательно прятала от чужих глаз.

Асмадей смотрел на этот ритуал, онемев, даже не пытаясь остановить её. Манника сама приготовила себя к экзекуции и покорно предлагала Асмадею выбрать место для нового удара. Она даже не спрашивала, чего он хочет. Просто решила все за него.

— И… что я, по-твоему, должен сделать? — выдавил Асмадей.

— То, что сочтете нужным, господин, — тихо ответила Манника.

Асмадей подошел ближе и присел. Коснулся её запястий. Пальцы легли прямо поверх старых шрамов. Кожа Манники оказалась ледяной, а пульс бился часто-часто, выдавая страх, который она так старательно прятала за маской безразличия. Медленно он опустил вытянутые руки вниз.

— Хватит. Я не собираюсь тебя бить.

Несколько секунд они сидели молча. Асмадей поднял книгу с пола. Раскрыл её на середине. Его движения неуловимо изменились. Он держал книгу так бережно, будто в руках у него было что-то хрупкое и бесценное. Провёл ладонью по потёртой коже обложки — медленно, почти ласково. Манника смотрела на его руки и молчала.

— Эта книга написана на кхонском, — сказал Асмадей и встал. Манника не поднялась.

— Я искал хоть что-то с Кхона годами. Вот это нашёл случайно, в Кинопсисе, у сборщика трофеев. Я отдал за неё почти всё, что у меня было.

Он перевернул страницу.

— Моя мать была оттуда. Рабыня с Кхона.

— Я знаю, — отозвалась Манника.

— Откуда?

— Она мне сказала. Перед тем, как… Асмадей замер. Пальцы, державшие край страницы, напряглись.

— Она говорила с тобой?

Манника коротко кивнула.

— Что она сказала?

— Что вы её сын, — ответила Манника. — И что ей нельзя тут быть, но уйти она не может.

Асмадей отошёл к иллюминатору. Постоял так немного, не оборачиваясь.

— Встань.

Манника медленно поднялась, придерживаясь рукой о стену. Правое плечо она все еще берегла. Он дождался, пока стихнет шорох за спиной, и обернулся.

— Если кто-нибудь спросит тебя о моей матери — ты её не видела. Никогда. Ни слова, ни намёка. Ты поняла?

— Кто спросит?

Асмадей посмотрел на дверь.

— Тот, кто ищет дефектных.

— А вы дефектный?

Асмадей не ответил. Он смотрел в чёрное стекло иллюминатора. В нём отражалась каюта. Звёзд за отражением было не разглядеть.

— Странно, — тихо сказала Манника. — Выходит, дефектный — вы, а в утиль чуть не отправили меня.

Асмадей не стал спорить. Он отвернулся от иллюминатора и посмотрел на раскрытую книгу в своих руках. Поднял так, чтобы на неё падал свет.

— Эта книга мне дорога, а прочесть я её не могу. И мать не может. Призраки много чего не могут.

Он замолчал. Потом перевёл взгляд с книги на Маннику.

— Ты понимаешь, что здесь написано?

— Нет, господин, — ответила Манника. — Не понимаю.

Ответ прозвучал слишком быстро. Асмадей медленно опустил книгу.

— Нет?

Манника выдержала его взгляд.

— Нет, господин.

— Ты лжёшь.

Манника вздрогнула. Он смотрел на неё, и губы сами собой сложились в кривую усмешку.

Асмадей положил книгу на стол. Манника отступила раньше, чем он сделал первый шаг. Спина коснулась переборки. Асмадей упёрся ладонями в стену по обе стороны от её головы. Наклонился. Она чувствовала его дыхание. Он стоял так близко, что Манника видела, как бьётся жилка у него на виске.

— Боишься? — произнёс он, и в голосе прорезалось что-то холодное, почти довольное.

— Да, боюсь.

— Значит, ты не только лгунья. Ты ещё и трусиха.

Манника тихо хмыкнула.

— Так всё-таки вас задело?

Асмадей смотрел на неё сверху вниз.

— Теперь я понимаю, почему тебя били, — сказал он.

Манника не отвела взгляд.

— Не понимаете.

Несколько секунд он всё ещё стоял, упираясь ладонями в стену. Потом оттолкнулся от неё. Отошёл. Отвернулся. Коротко выругался. Запустил руки в волосы и так и остался стоять.

Манника смотрела ему в спину.

— Я прочту, — вдруг сказала она.

Асмадей обернулся.

— Кхонский похож на язык содружества, — добавила она быстро. — Не сильно, но корни где-то общие. Что-то разберу.