Проект «Вега»

– Ты не забудешь, – Исабель положила руку ей на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. – Ты вчера надиктовала мне полную классификацию защитных механизмов. Я чуть не записала, очень доходчиво, хоть диссертацию пиши. Ты перегружаешь себя, как всегда.

«Как всегда». В этой фразе была вся их дружба. Исабель видела её панические атаки перед каждым зачётом, её бессонные ночи, её стремление к перфекционизму, который граничил с самоистязанием. И принимала это как данность, как погоду. Не осуждала, не лечила, просто была рядом, как скала, о которую разбивались волны тревоги Веги.

– Но что, если… – начала Вега.

– Нет, – перебила Исабель. – Никаких «что если». Есть факты. Факт первый: ты одна из лучших на потоке. Факт второй: Баженов, хоть и садист, но ценит ум. У тебя он есть. Факт третий: – она наклонилась и понизила голос до шёпотного заговорщицкого, – если ты провалишься, мы идём в кондитерскую, съедаем по два куска того шоколадного торта с вишней, запиваем капучино, и я лично выслушиваю твои тирады о несправедливости мироздания. А если сдашь – мы идём в кондитерскую и делаем всё то же самое, но в режиме праздника. В любом случае, мы сегодня едим торт. Так что расслабься, исход уже предопределён гастрономически.

Нелепый, абсурдный логический конструкт Исабель сработал. Паника отступила на полшага, уступив место знакомому, почти родному чувству – «Иса права, всё будет так, как она сказала». Это была её суперсила – превращать катастрофы в бытовые неудобства, а триумфы – в повод для торта.

Дверь открылась. Вышел потрёпанный видом парень и провёл рукой по лицу.

– Гарсия! – прогремел из аудитории голос Баженова.

Сердце ёкнуло и замерло. Вега сделала глубокий вдох, убрала несуществующую соринку с блузки и вошла.

Аудитория пахла мелом, старой древесиной и страхом. За столом у окна сидел профессор Баженов, поглядывая на неё поверх очков.

– Ну, Гарсия, – сказал он, не утруждая себя приветствием. – Ваши старания не остались незамеченными, поэтому давайте спасём время. Расскажите мне не то, что написано в учебниках. Расскажите, почему диссоциация, по вашему мнению, – это не всегда патология? Где грань между творческим уходом от реальности художника и клиническим расстройством?

Вопрос был нестандартный, каверзный. Идеальный для того, чтобы поймать на зубрёжке. Но Вега не зубрила. Она жила этим. Каждый день.

Паника схлынула мгновенно, уступив место странному, холодному спокойствию. Мир сузился до стола, до лица профессора, до вопроса. Её собственный голос прозвучал у неё в ушах ровно и чётко.

– Потому что диссоциация – это прежде всего механизм. Механизм выживания психики, – начала она. – Творческий уход – это контролируемый, осознанный или полуосознанный выбор. Художник знает, что он покидает реальность, чтобы создать другую. Он сохраняет отстранённость. При патологической диссоциации контроль утрачивается. Психика не «уходит», она раскалывается, чтобы защитить ядро личности от непереносимой травмы. Грань – в произвольности, в способности вернуться в целостное состояние по желанию и, главное, в функциональности. Расщепление, которое помогает жить, и расщепление, которое жизнь разрушает.

Она говорила ещё минут десять. О концепции «структурной диссоциации» Онно ван дер Харта, о том, как детская травма замораживает части «я» в том возрасте, в котором они были сформированы. Говорила без бумажки, глядя профессору прямо в глаза, и в какой-то момент забыла, что это экзамен. Это была её территория. Её боль, одетая в академические термины. Её тайна, разобранная на безопасные, стерильные составляющие.

Баженов слушал, не перебивая. Когда она закончила, в аудитории повисла тишина. Он откинулся на спинку стула, сложил руки.

– Интересно, – произнёс он наконец. – Слишком гуманистично для моего вкуса, но аргументированно. Вы упомянули возрастную фиксацию альтер-состояний. Могли бы вы предположить, как бы проявлялась такая фиксированная часть личности? Скажем так, у девушки вашего возраста, пережившей физические воздействия.

Вопрос был как удар под дых. Вега почувствовала, как кровь отливает от лица. Это просто вопрос. Просто гипотетический пример. Она сглотнула, заставляя мозг работать.

– Это зависело бы от… от ресурсов личности и характера травмы, – голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. – Если травма была связана с беспомощностью, с необходимостью скрываться, часть могла бы зафиксироваться в состоянии… гипербдительности, возможно, даже паранойи. Если с подавлением гнева – в состоянии перманентной, направленной вовне агрессии. Это могла бы быть не цельная личность в бытовом понимании, а скорее… эмоциональное состояние с собственной повесткой. Со своим способом воспринимать мир и реагировать на угрозы. Часто – более инфантильных, чёрно-белых, чем у основного «я».

Она сказала «инфантильных». Восемнадцать – это навсегда, – эхом отозвалось в памяти.

– И как, по-вашему, – продолжал Баженов, и в его глазах мелькнул неподдельный, острый интерес, – такое «альтер-состояние» могло бы относиться к основному «я»? Считало бы его союзником? Или врагом?

Вега замолчала. Перед её внутренним взором встало зеркало с царапиной. Сердечко. Цифра 18. Трусиха.

– Скорее… и тем, и другим, – выдохнула она, и это была уже не теория. Это была исповедь. – Враг – потому что олицетворяет ту слабость, то принятие боли, которое и привело к расколу. Союзник – потому что это единственная известная форма существования, единственный способ… чувствовать себя живой. Это сложные отношения ненависти и зависимости.

Профессор смотрел на неё долго и пристально. Потом кивнул, что-то отметил в ведомости.

– Спасибо, Гарсия. Свободны. И… поздравляю. Блестящий ответ.

Оценка в зачётке, которую она увидела, выходя, была жирной, чёткой «отлично». Но она не чувствовала триумфа. Она чувствовала себя обнажённой. Как будто только что на лекции публично вскрыла собственную грудную клетку и показала всем бьющееся, больное сердце.

Исабель ждала её в коридоре, отлипая от стены.

– Ну? – спросила она, одним взглядом считывая состояние подруги. – Торт в режиме праздника или в режите поминок?

– Праздник, – слабо улыбнулась Вега, показывая зачётку.

– Ура! – Исабель обняла её так крепко, что хрустнули рёбра. – Я же говорила! Идём, пока они не распродали торт с вишней! Я уже чувствую его вкус!

Они собирались было двинуться к выходу, когда из преподавательской вышел декан факультета, Кристина Витальевна Гайдукова. Женщина лет пятидесяти, с серыми, пронзительными глазами и безупречной, строгой элегантностью в одежде. Её взгляд скользнул по студентам и остановился на Веге.

– Гарсия, – позвала она, не повышая голоса, но её звук нёсся по коридору, заставляя затихнуть остальных. – Минуточку.

Исабель насторожилась. Вега почувствовала, как по спине пробежал холодок. Декан вызывала к себе редко, и почти никогда – с добрыми вестями.

– Я подожду у гардероба, – кивнула Исабель, её взгляд говорил: «Всё будет хорошо», но в нём читалась и тень беспокойства.

Вега последовала за Кристиной Витальевной в её кабинет. Это было просторное помещение с высокими окнами, заставленными книгами и дипломными работами. В воздухе повис аромат кофе, старого пергамента и власти.

– Садитесь, – предложила декан. Сама она не села, а подошла к окну, глядя на университетский двор. – Я много разговаривала с профессором Баженовым. Он в восторге от вашей работы на парах. Говорит, давно не встречал студента, который мыслит не цитатами, а концепциями.

– Спасибо, – тихо сказала Вега, садясь на краешек стула.

– Не благодарите. Это факт. Именно поэтому я вас и позвала. – Кристина Витальевна повернулась к ней. Её взгляд был оценивающим, но не враждебным. Скорее… заинтересованным. – Через две недели в городе проходит закрытая научно-практическая конференция. «Диагностические алгоритмы и терапевтические стратегии в лечении расстройств идентичности». Уровень участников очень высокий: ведущие психиатры, психотерапевты, исследователи из частных клиник. Мест для студентов нет. В принципе.

Она сделала паузу, давая словам просочиться.

– Но у меня есть… одна возможность. Приглашение для одного студента в качестве слушателя и помощника. Для кого-то, кто показывает не просто отличные знания, а глубокое, почти… интуитивное понимание предмета. Кто-то, кто мог бы не только послушать, но и помочь в организации, в сборе материалов, стать, так сказать, правой рукой нашего факультета на этом мероприятии.

Вега слушала, не веря своим ушам. Такие конференции были легендой. Туда попадали по большому блату или за громкие научные достижения.

– Это… огромная честь, Кристина Витальевна, – прошептала она.

– Это в первую очередь огромная работа, – поправила её декан. – И ответственность. А также возможность завести связи, которые пригодятся для будущей карьеры. Увидеть, как работают лучшие в поле, которое вас, судя по всему, глубоко интересует. – Она села за стол, сложив руки. – И, что немаловажно для вас лично, это покрыло бы часть академических часов по практике.

– Мне… нужно подумать, – автоматически сказала Вега, хотя её ум уже лихорадочно взвешивал все «за»: уникальный шанс, доступ к знаниям, которые могли бы… помочь. Помочь ей самой. И страшные «против»: публичность, необходимость быть на виду, общаться с мастодонтами психиатрии, риск сказать что-то не то, сделать что-то не так. Риск, что кто-то увидит… слишком много.

– Конечно, подумайте, – кивнула декан, но её тон говорил, что раздумья она поощряет лишь формально. – Но дайте ответ до конца недели. Приглашение нужно подтвердить. И, Вега… – она снова посмотрела на неё тем пронзительным, рентгеновским взглядом. – Я не зря предлагаю это именно вам. Помимо блестящих оценок, у вас есть личная… вовлечённость в тему. Иногда лучшим исследователем становится тот, кто сам побывал в глубинах. Кто знает дорогу не по картам, а по воспоминаниям о камнях под ногами. Это может быть вашей силой. Или слабостью. Научитесь этим управлять.

Это было уже почти откровенное признание. «Я вижу, что с тобой не всё просто. И даю тебе инструмент, чтобы разобраться».

Вега почувствовала ком в горле. От смеси благодарности, страха и этого жуткого ощущения, что её насквозь видят.

– Спасибо, Кристина Витальевна. Я… я обязательно подумаю и дам ответ.

– Хорошо. И, кстати, – декан взяла со стола визитку и протянула ей. Это была не обычная картонка, а плотная, матовая, с гравировкой. «Клиника "Молчание"». Ариус Костас. Генеральный директор». – Один из ключевых спикеров конференции. Молод, но уже преуспел в области экспериментальных методов интеграции диссоциативных состояний. Будет вести мастер-класс. Если решитесь – познакомлю лично. Он ценит… нестандартный взгляд на вещи.

Вега взяла визитку. Бумага была холодной и гладкой под пальцами. Имя «Ариус Костас» ничего ей не говорило, но словосочетание «экспериментальные методы» вызвало смутную тревогу.

Она вышла из кабинета, сжимая в руке визитку так, что края впились в ладонь. Голова гудела. Экзамен сдан. Конференция. Костас. «Научитесь этим управлять». Мир, который минуту назад был прост и предсказуем: экзамен – торт – дом, вдруг раскалился и поплыл, предлагая головокружительные, пугающие перспективы.

Она шла, не глядя по сторонам, погружённая в себя, и потому не заметила мужчину, вышедшего из соседнего кабинета учебной части. Столкновение было несильным, но её папка выскользнула из рук, конспекты рассыпались по глянцевому полу коридора.

– Ой, простите! – воскликнула она, инстинктивно опускаясь на колени, чтобы собрать бумаги.

Мужчина тоже остановился. Он не бросился помогать, не засуетился. Он просто стоял и смотрел. Вега, поднимая голову, увидела сначала дорогие туфли из матовой кожи, затем идеально отглаженные брюки, и наконец – его.

Ему было на вид лет двадцать восемь. Высокий, с фигурой, говорящей скорее о регулярном спорте, чем о качалке. Волосы тёмные, уложенные с небрежной точностью. Но лицо… лицо было не просто красивым. Оно было не от мира сего. Скульптурные, чёткие черты, бледная кожа, и глаза – светло-серые, почти серебристые, холодные и невероятно пронизывающие. Он смотрел на неё не как на человека, с которым столкнулся. Он смотрел как на интересный, но не первостепенный объект. Его взгляд скользнул по её лицу, по рассыпанным бумагам, и в нём не было ни досады, ни интереса, ни смущения. Была лишь отстранённая констатация факта: «Вот девушка. Вот её вещи на полу».

– Вам помочь? – спросил он. Голос был низким, бархатным, абсолютно лишённым интонации. Вежливая формальность.

– Нет-нет, я сама, всё в порядке, – залепетала Вега, чувствуя, как горит лицо. Его присутствие давило. Оно было слишком… плотным для этого заурядного коридора.

Он кивнул, всего один раз, коротко и безразлично. Его взгляд на секунду задержался на листке, который лежал ближе всего к его ноге. Там была её пометка, её почерком: «Альтер-эго как зафиксированная аффективная часть. Незавершённое действие? Незавершённый протест?».

Он прочёл это. Вега увидела, как его глаза на мгновение сузились, будто что-то вычисляя. Потом он поднял взгляд на неё снова, и теперь в его серебристой глубине мелькнула искорка – не интереса к ней как к личности, а интереса к тому, что он прочёл. Как учёный, заметивший любопытный феномен.

Но искра погасла так же быстро, как появилась. Он ещё раз кивнул, уже прощаясь, и пошёл дальше по коридору, не оглядываясь. Его шаги были бесшумными, уверенными. Он унёс с собой часть кислорода.

Вега осталась сидеть на полу среди своих конспектов, с бешено колотящимся сердцем. Кто это был? Преподаватель? Приглашённый лектор? Его лицо не было знакомо. Но ощущение от встречи – будто её просветили каким-то холодным, проникающим лучом, – осталось с ней.

Она собрала бумаги и почти побежала к гардеробу, где её ждала Исабель.

– Что случилось? Ты выглядишь так, будто видела призрака, – сразу спросила подруга, накидывая куртку.

– Ничего. Столкнулась с кем-то, – отмахнулась Вега, не в силах объяснить это давящее, странное чувство. – Пойдём уже за тем тортом. Мне нужно… много сахара и кофеина.

Кондитерская «Флёр де Сель» была их традиционным убежищем. Запах свежей выпечки, ванили и жареного миндаля действовал на Вегу успокаивающе. За угловым столиком, заваленным тарелками с тортом (они, конечно, взяли по два куска), она наконец выдохнула и рассказала Исабель о предложении декана.

– Гайдукова лично?! – Исабель отложила вилку, её глаза расширились от изумления. – Вега, это же невероятно! Это билет в будущее! Ты должна согласиться! Представляешь, какие там будут люди? Какие разговоры!

– Представляю, – мрачно ответила Вега, ковыряя вишню в своём торте. – Именно поэтому и боюсь. Я там буду как… как мышь на совещании у кошачьей мафии. Все эти титаны с их регалиями, а я – студентка-помощница, которая даже нормально практику пройти не может из-за своих… приступов.

– Перестань, – строго сказала Исабель. – Во-первых, Гайдукова не стала бы предлагать мыши. Она предложила лучшей студентке, которая только что ошеломила самого Баженова. Во-вторых, именно твоё… понимание темы и будет твоим козырем. Они все теоретики. А ты… – она поискала слово, – ты практик. Изнутри.

Вега вздрогнула. Слишком близко к тому, что сказала декан.

– Не говори так.

– Почему? Это правда. И в этом нет ничего постыдного. Ты живёшь с этим. Ты учишься с этим справляться. Кто, как не ты, может понять, о чём они там будут говорить? Может, ты даже что-то полезное для себя узнаешь. Новые методики, подходы…

– Там будет какой-то Костас, – перебила Вега, доставая визитку. —Экспериментальные методы. Звучит… жутковато.

Исабель взяла визитку, посвистела.

– "Молчание". Слышала про неё. Элитная консультация для богатеньких. Говорят, цены космические, и берут не всех. А этот Костас… – она погуглила что-то на телефоне, и её брови поползли вверх. – Ого. Молодой, но уже с именем. Статьи в международных журналах. Основатель клиники. Фотка… ничего так. Холодный какой-то.

Она показала экран. Вега увидела то же самое лицо, что и в коридоре. Только на фото он смотрел прямо в камеру, и этот взгляд, даже через экран, заставлял отвести глаза. Слишком пронзительный. Слишком… знающий.

– Столкновение с ним и было, – тихо призналась Вега. – В коридоре.

– Серьёзно? И как он?

– Как… инопланетянин. Или статуя. Совершенно не отреагировал. Просто посмотрел и ушёл.

– Ну, гении часто чудаковатые, – философски заключила Исабель, доедая торт. – Главное – шанс. Ты должна согласиться, Вег. Я не позволю тебе отказаться из-за страха. Я буду тебя пинать, напоминать и морально поддерживать. Договорились?

В её тоне была сталь. Та самая, которая заставляла Вегу вставать по утрам в самые тяжёлые дни. Она посмотрела на подругу, на её уверенное, тёплое лицо, и почувствовала прилив нежности и вины. Вины за то, что не может быть такой же сильной. За то, что скрывает худшую часть правды даже от неё.

– Договорились, – слабо улыбнулась Вега. – Дам ответ в пятницу.

– Отлично! – Исабель хлопнула в ладоши. – А теперь давай забудем про всё и сделаем вид, что мы просто две подруги, которые обожают торт. Расскажу, что там с этим новым парнем с фармации, на которого я пялилась на прошлой лекции…

Вега с благодарностью ухватилась за смену темы. Они болтали о пустяках, о преподавателях, о планах на выходные. Обычная студенческая жизнь, которой она так отчаянно хотела соответствовать. Но даже смеясь над историей Исабель, она чувствовала в кармане жёсткий уголок визитки. И в глубине сознания, там, где обитала тишина после вчерашней ночи, ей казалось, что кто-то прислушивается к их разговору. Кто-то, кого слова «экспериментальные методы» и «Ариус Костас» заинтересовали куда больше, чем разговоры о парнях с фармации.

Они закончили, расплатились и вышли на улицу. Вечер был прохладным, город зажигал огни.

– Заходи завтра, будем готовиться к семинару, – сказала Исабель на прощание, обнимая её. – И не думай много. Просто скажи «да». Потом разберёшься.

Вега шла домой одна. Улицы постепенно пустели. Предложение декана крутилось в голове, смешиваясь с образом холодных серебристых глаз. Шанс. Опасность. Путь вперёд.

Она открыла дверь своей квартиры. Всё было прибрано, как она оставила утром. Зеркало сверкало чистотой, кроме одной тонкой, почти невидимой царапины. Вега подошла к нему, посмотрела на своё отражение – уставшее, но с неожиданным огоньком возбуждения глубоко внутри.

– Ну что, – прошептала она своему отражению, а по сути – тому, кто мог слушать изнутри. – Кажется, нас ждёт научная конференция. Ты довольна? Там будет много умных людей. Много… интересных теорий.

В ответ была тишина. Но Веге показалось, что в углу зеркала, рядом с цифрой 18, тень легла чуть иначе. Как будто кто-то придвинулся поближе, чтобы рассмотреть её лицо. И в этой тишине было больше ожидания, чем в любых словах. Ожидания и холодного, безжалостного любопытства.