Не водите меня за нос

Он отвёл от незнакомки взгляд и повернул голову вправо, нервозно боясь, что его сейчас засмеют за такую нелепую ортодоксальность. И его и в правду засмеяли, но только мысленно: собеседнице хватило такта и коварства не смеяться в лицо Никите.

— Анисия, — Наклонившись вперёд, она подала ему руку, поворачивая кисть тыльной стороной вверх, чтобы ему было удобней её поцеловать.

— Никита. Приятно познакомится, — он не догадался, что руку надо целовать, и просто пожал её, будто знакомился с мужчиной. — Очень необычное имя. Такое точно существует?

— Все так реагируют, когда я представляюсь, — Анисия опять отклонилась назад и скрестила руки на коленях. — Такое имя действительно есть. Можешь достать телефон и проверить в интернете, я не обижусь.

— С этим некоторые проблемы… — Никита извлёк из сумки телефон и показал его новой знакомой.

Бело-оранжевый, похожий на щедрый кусок мыла, агрегат обладал скудным на цвета экраном, площадью со спичечный коробок, и стандартным набором из пятнадцати выстроенных в маршировальные ряды кнопок.

— Я думала, такими древними технологиями только старики пользуются. Почему ты его до сих пор не выкинул? — она прильнула к столу и всмотрелась в раритет мобильной связи, будто в мираж.

— А зачем? Он всё ещё работает и стабильно выполняет все функции, которые мне нужны. Не вижу смысла менять что-то, если оно работает, — он повернул телефон экраном к себе и увидел, который час. — Ох, блин! Я уже на работу опаздываю. Прости, рад был пообщаться, но мне пора бежать.

— Раз ты такой отличный работник, то чего тебе бояться, разве могут уволить столь ценный кадр?! — едва сдерживая ехидную ухмылку, она откинулась в кресле, зажимая левую ладонь между бёдрами, а правой берясь за чашку.

— Я лучший, только пока работаю. Не безделье сделало меня грамотным специалистом, — Никита встал и, подняв с пола сумку, накинул её лямку на правую ключицу.

— Стой! Возьми мой номер телефона. Хотела сообщить тебе свой аккаунт в социальных сетях, но раз ты не любитель всего нового, то будем общаться как встарь, — Анисия достала из маленькой чёрной сумочки чёрную гелиевую авторучку и написала на салфетке набор цифр, а потом протянула этот клочок бумаги Никите.

— Спасибо! Надеюсь, ещё встретимся, — Никита схватил салфетку так, будто ему каждый день красивые девушки дают номера телефонов, и умчался прочь из кафе.

— Увидимся, можешь поверить, — отпивая кофе, Анисия протянула шёпотом последние слова, прекрасно понимая, что её уже никто не слышит. Её сверкающий добродушием взгляд сменился взором крадущейся к жертве тигрицы.

***

— Я не понял, Самоходов! Ты решил, что у нас тут детский сад?! Думаешь, можно приходить, когда захочешь, и уходить, когда вздумается?! — Григорий орал на Никиту, страстно наслаждаясь каждым моментом. Он видел, как все в офисе смотрят на него; видел, как дрожат окна от его крика; видел виноватый взгляд Никиты.

На работу опаздывали многие и делали это регулярно, и Григорий никогда никого не ругал. Но он не мог упустить момент, чтобы ни отчитать ненавистного ему подчинённого. Не будь Никита столь хорошим работником, Григорий бы давно его уволил. А так ему приходилось Никиту терпеть. И молча ненавидеть. И вот впервые за три года работы Никиты здесь, Григорию представилась возможность выплеснуть весь негатив в адрес этого парня. Пусть и за совершенно невинный проступок.

— Нет, Самоходов, тебе если надоело здесь работать, то ты так и скажи мне. Мол: «Григорий Викторович, я задолбался, не могу больше ваш офис видеть!» — В порыве гнева Григорий даже забыл своё отчество, назвав его неправильно. У некоторых работников это вызвало смех, который они всеми силами прятали под ладонями, чтобы не попасть под раздачу самим. — Так я всё пойму и тут же тебя уволю. Ну так что?

— Простите, Григорий Вячеславович. Мне очень стыдно, что я опоздал. Могу я приступать к работе? — Никите не хватило смелости посмотреть на начальника; он отвернулся, скрестив перед собой руки, и посмотрел в окно на вольно летающих птиц.

— Ступай, — Григорий перестал кричать, но от этого эго приказ прозвучал только грознее и презрительней.

***

— Привет, мам! — едва зайдя в квартиру, Никита сбросил с себя сумку, будто она весила тонну, и умиротворённо вздохнул. Несмотря на то что день выдался богатым, как на хорошие, так и на плохие события, Никита мысленно записал этот день в когорту приятных, а потом направился в ванну.

— Привет, сыночка. Как прошёл день? — мать не вышла встречать сына, а сразу же зазвенела тарелками и кастрюлями на кухне.

— В целом хорошо… замечательно! Но меня сегодня на работе впервые отчитали, — он сжал губы так плотно, что они исчезли с его лица, и немного опустил брови, ожидая очередного выговора за сегодня. Крана и раковины он из-за этого практически не видел, но годы, проведённые в этой квартире, позволили ему открыть кран и взять с края раковины мыло на автомате: без всякого зрительного контроля.

— Ну и хорошо, что отчитали. Глядишь, у тебя после этого друзья на работе появятся. Мой руки, сейчас суп подогрею, — мать щёлкнула ручкой газовой плиты; из конфорки вылетели похожие на семечки струи синего пламени.

— С чего ты так решила? — выйдя из ванной, Никита вошёл на кухню и сел за деревянный квадратный столик у окна. Положив руки на столешницу, площадью с половину двери, он посмотрел на стриженные в каре чёрные волосы матери, с тоской замечая, что с каждым днём они становятся всё более и более седыми.

— Как бы так сказать… сына, ты у меня какой-то слишком правильный, — люди таких не любят, — выключив газ, она перелила суп из железной миски в фарфоровую тарелку. Тяжело двигая ногами с больными, едва гнущимися коленями, она подошла к столу и поставила тарелку перед сыном. Сев напротив него, она мило улыбнулась и подпёрла голову левой ладонью, оперевшись локтем на столешницу.

От супа шёл густой хорошо заметный пар, а также манящий запах курицы, куркумы и чеснока.

— С чего вдруг кому-то меня не любить? — Никита наклонился вперёд, подул на ложку с супом и отправил её в рот.

— Ну как с чего?.. Представь такую ситуацию: работает человек спустя рукава и ни о чём не переживает — зарплату платят и ладно. А свою халатность оправдывает тем, что все вокруг такие — все работают на отвяжись. А тут приходишь ты: парень, который за ту же самую зарплату батрачит по полной, — она повернулась к сыну правым боком и, продолжая подпирать голову (только теперь уже правой рукой), безразлично смотрела в гостиную, видную через открытый дверной проём. — И тут его жизненные устои рушатся: оказывается, не все такие, как он; оказывается, кто-то усердно работает. Себя-то он менять не станет, — слишком трудно, — а вот ненавидеть и винить тебя, за порушенное оправдание безалаберности, это ему за милую душу. Теперь ты показал всем, что тоже не без греха, следовательно, недовольных взглядов в твою спину уменьшиться.

— Не стоит дорожить той дружбой, ради которой приходится менять себя. Особенно, если меняться приходиться в худшую сторону, — Никита нечаянно ударил ложкой по дну тарелки, доедая остатки супа, и поморщился от противного звона.

— Менять себя всё равно приходиться, сыночка, так или иначе… — она подняла взор в потолок, в очередной раз задумываясь, что надо бы сделать ремонт. — Так от чего день-то у тебя замечательный, если тебя на работе отчитали?

— Я познакомился с девушкой, — он отставил пустую тарелку и взял с подставки на подоконнике чистую чашку.

— Ого, вот это новость! Думала, ты боишься их как огня, — мать взяла на столешнице возле плиты слева от себя сахарницу и картонную коробку с пакетиками чая и передала их сыну.

— Ну, если честно, то поначалу я испугался. Она подошла ко мне и заговорила; это поставило меня в ступор, но я быстро взял себя в руки, — смущённо улыбаясь, пряча взгляд и краснея, словно застуканный за постыдным занятием школьник, Никита наливал кипяток в белую чашку с синими узорами волн.

— Надо же, сама подошла и заговорила! Всегда знала, что ты у меня красивый и замечательный: ни одной девушке перед тобой не устоять. Где познакомились? — потеряв интерес к потолку, гостиной, к ремонту, она повернулась к сыну, наклонилась к нему и, подпирая подбородок обеими руками, смотрела на него, будто на самую интересную книгу, где вот-вот развернётся кульминация.

— На улице… — Никита растерялся и ошеломлённо посмотрел на мать, впервые видя её такой восторженной.

— Как подсказывает мой жизненный опыт: на улицах знакомятся либо аферисты, либо негодяи. Однако не стоит судить о человеке столь скоро. Пригласи её на свидание, там и видно будет. Но будь с ней осторожен. Хотя… тебе будет полезно приобрести хоть какой-то опыт общения с противоположным полом, даже если она разобьёт тебе сердце. Всяко лучше, чем всю жизнь общаться с компьютером, да матерью. Ты даже животное никакое не завёл себе для общения: двадцать четыре года, а всё один. Девушка-то хоть красивая? — она тоже взяла чистую чашку с подоконника и налила туда кипятка, закинув сахар и пакетик заварки.

— Невероятно красивая! Богиня просто! — достав из кармана брюк телефон, Никита отточенными движениями по затёртым кнопкам набирал сообщение, глядя то на мать, то на экран телефона.

— Ну, ты уж не спеши её на пьедестал ставить…

— Она ответила, что согласна! — Никита восторженно сверкнул взглядом и улыбнулся столь широко, что даже из-за телефона в руках мать видела края его губ. — Я ещё не успел написать ей, куда, а она уже согласилась.

— Согласилась на свидание, даже не узнав, куда ты её поведёшь?! Да ты у меня дамский угодник, — протянувшись через стол, она потрепала сына по голове.

— Ну мам, прекрати, — смущённо покраснев и опустив голову, он оттолкнул руку матери и поправил волосы обратно.

— Куда её поведёшь-то? — Встав из-за стола, она взяла тарелку сына из-под супа и подошла к раковине.

Никита резко поднял голову, растерянно уставившись в пространство перед собой. Держащие телефон руки задрожали; на лбу проступили лёгкие крапинки пота.

— Не… знаю…

— Моя подруга рассказывала, как недавно ходила с мужем в местный филиал Третьяковки: говорит, там красиво. Пригласи её туда, — открыв кран движением рукояти вверх, она подставила под напор тёплой воды тарелку и натёрла её губкой, обильно покрытой пеной моющего средства.

— Ну не знаю… я не люблю картины… — Никита замялся, покачивая головой и морща нос. — Мне больше наука нравится, чем искусство. Может, сходим с ней на могилу Канта?

— Сына, ты идиот?! — она швырнула тарелку в раковину и молнией развернулась к сыну. — Не хватало ещё к могилам на свиданиях ходить! Чего уж тут мелочиться: возьми с собой лопату — сразу самого Канта ей покажешь! Она оооочень впечатлится!

— Ладно, ладно. Я понял, мам, — Никита умиротворяюще выставил перед собой ладони, в правой сжимая телефон. — Третьяковка, так Третьяковка.

Он вновь поставил мобильник перед лицом и застрочил текст.

Серия вторая.

Никита смотрел на парусный трёхмачтовый корабль, накренившийся влево. Представлявшийся в порту несокрушимым титаном, в море этот корабль выглядел песчинкой, едва способный сопротивляться буйству стихий. Бурые неистовые волны налетали на судно, пытаясь его подчинить. Мрачное озверевшее небо готово было извергнуть ещё одну молнию, чтобы запугать экипаж.

Никита чувствовал родство с кораблём: противостояние страхам, противоборство тяжёлым обстоятельствам, необходимость идти вперёд во что бы то ни стало, — всё это хорошо ему знакомо, как и любому человеку. Возможно, все понимали трудности корабля: гиганта на берегу — кроху в океане.

— Ты так заворожённо смотришь на эту картину. Что ты в ней видишь? — Анисия смотрела не на произведения искусства (их она видела множество раз ещё в художественной школе); она смотрела на Никиту, беззлобно поражаясь тому, как менялось его выражение лица от картины к картине.

— Честно говоря, — Никита прищурился и наклонился вперёд, словно его глаза это микроскоп, которым можно рассмотреть всё предельно детально, — я мало что понимаю в искусстве.

Анисия тихонько засмеялась, прикрывая рот ладонью. Она смеялась не над невежеством собеседника, а над тем, что ему хватает смелости (а, может, честности) вот так признаться в своих слабостях.

— Вот когда мы смотрели предыдущую картину: «Суд Париса», — Никита показал большим пальцем себе за спину, указывая в другой зал. — Там мне хватило знаний, чтобы понять, что та картина исполнена в стиле барокко. И на этом всё. А тут я даже этого понять не могу. Айвазовский, конечно, велик. Но похоже, для меня он слишком велик. Наверное, это живопись: природа же всё-таки нарисована. Что скажешь?

Хмурясь и робея, он повернулся к Анисии, ожидая, что его сейчас осмеют.

Анисия не стала проявлять такую жестокость, а впервые за время свидания посмотрела на картину, а не на кавалера:

— Ну… тут, определённо, видны мотивы зарождения импрессионизма. Разумеется, этот стиль зародился только спустя тридцать лет, после появления этой картины. И зародиться он во Франции. Но Айвазовский ездил с этой работой на международные выставки, в том числе и в Европу: он вполне мог оказать влияние на появление такого стиля живописи…

— Импрессионизм?! — Никита прервал Анисию и уставился на неё, хмурясь всё сильней. — Ты можешь не материться? Мы же в приличном месте находимся.

Никита широко расставил руки и несколько раз повертелся на месте, указывая на всю галерею.

Анисия засмеялась и согнулась едва ли не в чёткий прямой угол. Она закрывала рот ладонями, но от этого её смех становился только громче.

Все вокруг стали коситься на неё с Никитой.

— Рад, что всё-таки смог тебя рассмешить, — Никита и сам улыбнулся, широко расправляя плечи и выпячивая грудь колесом, словно его награждали медалью за героический подвиг.

— Пойдём отсюда. Я знаю место, где мы можем провести время лучше, — подавляя смех, Анисия взяла Никиту за руку и потащила из галереи.

Светлый летний вечер встретил их приятной прохладой. Луна сияла меж облаков серебром. Широкая река тихо текла вдоль набережной.

— Куда ты собираешься меня отвезти? — Никита немного испугался и отстранился от Анисии, хоть и не отпустил её руку.

— Тут недалеко есть гастробар: пойдём туда. Я проголодалась, — она сама отпустила его руку, чувствуя в нём некую напряжённость.

— На Парадной набережной есть гастробары?! Я думал, тут нельзя продавать алкоголь — это же образовательный район, — он почесал висок указательным пальцем, думая, так ли хорошо знает город, как ему казалось.

— Это гастробар, дурында, — она приложила телефон к терминалу аренды самокатов, на терминале загорелась зелёная плашка, означавшая, что аренда началась. Анисия взяла электросамокат со стойки и вскочила на него. — Догоняй!

Вслед за ней, Никита тоже приложил телефон к терминалу.

— Эй, так нечестно: ты стартовала сильно раньше меня, — он взял самокат и погнался за ней, однако уже со старта отставание казалось не отыгрываемым.

— Отговорки — удел неудачников! Глотай пыль, лузер! — она рассмеялась, запрокидывая голову и почти не смотря на дорогу.

Для вечера выходного дня улица пустовала. Людей на тротуарах практически не встречалось, поэтому им никто не мешал гнать вперёд, и, что самое главное, они никому не мешали своей импровизированной погоней.

— Ах, лузер, значит… ну, погоди. Сейчас мы посмотрим, кто из нас будет пыль глотать! — Никита несколько раз оттолкнулся ногой от тротуарной плитки, но это практически не прибавило скорости его электросамокату.

Анисия приехала до общепита первая. Она поставила самокат на специальную подставку, дождалась, когда придёт уведомление о том, что аренда транспортного средства завершена, и только к этому моменту подъехал Никита.

— Черепаха ты Торчила, — она легонько ударила его пальцем в лоб.

Никита смущённо улыбнулся и опустил голову, ставя самокат на подставку.

Анисия решила не заходить внутрь кафе (которое, почему-то, называет себя гастробаром — в чём там разница разбирайтесь сами), а занять столик на улице рядом с шумной компанией из трёх мужчин средних лет. Никита же покорно поплёлся следом и, не дожидаясь, когда им принесут меню, продолжил разговор, едва они облокотились на высокий стол:

— Почему ты не позволила мне за тобой заехать, а сказала, чтобы мы встретились у входа в галерею, ты не хочешь говорить мне, где живёшь?

— Да нет, — Анисия поправила волосы и немного повиляла тазом, продолжая опираться на стол. — Я живу на улице Чайковского.

— Это там, где зоопарк, — Никита закивал головой. — Проезжал мимо несколько раз. Видел «Жилой дом шестьдесят четыре». Красивое здание!

— Да, не зря носит статус памятника архитектуры, — она наклонила голову на правый бок, смотря на дверь кафе, из которой так и не спешил выходить обслуживающий персонал, и ещё раз поправила волосы, глубоко запуская в них пальцы.

— Не знал, что это памятник архитектуры, — Никита нервно почесал мочку уха, осознавая, что второй раз за вечер выставил себя не разбирающимся в искусстве человеком.

— Главные красоты здесь, это твоя задница, детка! Шикарная фигура! — В разговор встрял центральный мужчина из шумной компании. Он заржал и повернулся к двум друзьям, которые незамедлительно поддержали его таким же громким и противным смехом.

Анисия сделала вид, будто ничего не слышала, и не потратила на вульгарных мужчин даже косого взгляда.

— А ну, немедленно извинись! — Никита, пытаясь делать суровый взгляд, вышел из-за столика и направился к сказавшему мерзость мужчине.

— С чего бы мне извиняться за правду?! — он и его друзья заржали ещё громче, походя на группу замызганных свиней.

— Извинись за грубость, по-хорошему, — Никита всё приближался к их столику, даже не представляя, что будет делать дальше.

Анисия стояла молча, не поворачиваясь к хулиганам лицом, будто её вовсе не касалось происходящее.

— По-хорошему?! А если не извинюсь, то что? — перестав смеяться, но всё ещё сверкая улыбкой, он посмотрел на друзей, а потом на Никиту.

— Тогда огребёшь, — Никита поднял вяло сжатые кулаки к подбородку, очень неуклюже принимая стойку боксёра, однако крепкий большой кулак прилетел ему в челюсть, не успел Никита даже моргнуть.

Зато после пропущенного удара он крепко закрыл глаза и сразу упал.

— Идиоты! — гневно сверкнув взглядом на обидчиков, Анисия подбежала к Никите и приподняла его голову: тот никак не отреагировал. — Очнись! Очнись!

Она била его по щекам, пытаясь привести в чувства.

Ударивший Никиту мужчина продолжал ржать, наперебой с друзьями:

— Подожди… — Его слова прерывались смехом, — я знаю… чем помочь.

Он взял стакан и вылил содержимое на лицо Никите. Брызги полетели во все стороны, попадая на штаны держащему стакан мужчине и на платье, и лицо Анисии.

Анисия не стала отклоняться или прикрываться руками: она продолжила держать голову Никиты, терпя летевшие на неё капли.

— Ау, — Никита открыл глаза и тут же коснулся лица левой ладонью.

— Давай, вставай. Уходим отсюда, — понимая Никиту с плитки, она ещё раз сверкнула грозным взором на гогочущих хулиганов.

Щурясь и продолжая держаться за голову, Никита поплёлся на ватных гнущихся, как ленты, ногах прочь от обидчиков. Он бы падал после каждого шага, если бы Анисия его не поддерживала.

— Придурки! — она метнула ещё один косой недобрый взгляд в ржущих мужчин, придерживая при этом Никиту левой рукой за его левое плечо, а правой за его правые рёбра.

— Вали, вали, рыцарь недоделанный! — центральный в шумной компании мужчина взял недоеденное пирожное со своей тарелки и метнул его в спину Никите.

Вся компания хулиганов разразилась ещё более гомерическим хохотом.

Когда троица осталась далеко позади, Никита уже мог идти самостоятельно, вот только Анисия продолжала его придерживать и смотреть на его угрюмое печальное лицо, на котором не виднелось и намёка на ту яркость и радость, что была в начале их свидания. Никита не произнёс ни слова, — только порой постанывал от боли, — и всё время смотрел себе под ноги, боясь хотя бы мельком взглянуть на спутницу, которая всеми силами искала его взгляд: желая пересечься с ним, дабы понять, всё ли хорошо.

Она думала, что Никита молчит, потому что ему больно. Ей и в голову не приходило, что он молчалив и подавлен исключительно из-за стыда. Следя за каждым его шагом, она гадала, а не вызвать ли скорую, не упадёт ли он без сознания прямо сейчас, тут, на тротуаре. И всё-таки они добрались до дома Никиты без дополнительных эксцессов: Никиту даже нигде не вырвало по дороге — это значило, что сотрясения мозга нет, что уже хороший знак.

— Прости, — шёпотом раздавленного униженного человека, в котором не осталось ни капли самоуважения, выдавил он из себя всего одно слово, всё ещё не осмеливаясь посмотреть на собеседницу.

— За что ты извиняешься? Свидание вышло отличным: я прекрасно провела время в галерее вместе с тобой! — она, конечно же, лукавила, но и выражением лица, и голосом так мастерски изображала радость, что ей бы поверил даже самый придирчивый режиссёр.

— Я не смог тебя защитить. Извини. Мне очень стыдно, — он отвернулся от неё, смотря влево: в пустоту между деревьев.

Только теперь Анисия поняла, почему Никита молчал всю дорогу. Она схватила его за подбородок и повернула его лицо к себе, так чтобы он заглянул в её глаза:

— Ты вёл себя очень храбро. Тебе нечего стыдиться и не за что извиняться, — она наклонилась к нему и поцеловала прямо в губы.

Аккуратный сдержанный совершенно не страстный и не романтичный, но всё же поцелуй: долгий и приятный.

— Вау… — как только его губы освободились, Никита смог произнести только это и не слова больше, да и то вышло весьма тихим и неразборчивым.

— До встречи! — Анисия кокетливо помахала пальчиками правой руки, озорно пожала обнажённым плечиком, на котором висела тонкая бретелька платья, и пошла по тротуару в северо-западном направлении.

Пройдя несколько метров под кронами деревьев, она обернулась, но Никиты уже не было. Она привыкла к тому, что обычно в таких случаях мужчины подолгу стоят на месте и смотрят ей в след, не желая даже моргать, а тут парень просто ушёл, будто совсем не впечатлён её красотой. Анисию это задело и несколько обидело, несмотря на это она посчитала, что провела неплохой, хоть и скучный, вечер в компании приятного человека, и с такими чувствами ей было неловко возвращаться домой к мужу. Поскольку, на какое-то мгновение, она даже забыла, что замужем.

***

— Привет, мам! — всё ещё пошатываясь от последствий пропущенного удара, Никита опёрся ладонью на стену и, упираясь носком в каблук, поочерёдно снял с себя туфли.

— Привет, сына! Как прошло свидание? — Голос матери шёл из зала вперемешку с тихими голосами из телевизора.

Но тут же они замолкли, а вместо них Никита услышал едва уловимое шуршание коротких шагов, которое с каждой секундой становилось всё громче и всё ближе к прихожей.

— Прекрасно. Она меня поцеловала, — Никита сбросил на тумбу пиджак и принялся расстёгивать рубашку, говоря с таким пресным выражением лица, будто его ежедневно целовали различные красавицы.

— Боже, сына, а что с лицом? — мать всплеснула руками, увидев на щеке сына огромный синяк. — Это она тебя так сильно поцеловала?

— Не, — он беззаботно махнул рукой, стыдливо пряча взгляд, — это я подрался.

— Ну и хорошо, — мать развернулась и пошла на кухню.

Стянув с себя рубашку и бросив её к пиджаку, Никита сел на старый хлипкий стул в прихожей, прикрыл глаза и глубоко вдохнул через нос, а потом медленно выдохнул через рот. Дыхательные упражнения он проделывал, пока не услышал рядом шаги матери.

— Почему хорошо? Ты же мне с моих самых малых лет говорила, что драться нехорошо, — он открыл глаза и посмотрел на мать снизу вверх. Даже сидя на стуле, он был всего на пару сантиметров ниже стоявшей во весь рост матери.

— Ничего. Из-за девушки можно и подраться, — она приложила к его лицу завёрнутый в марлю лёд.

— Ох, так значительно легче. Спасибо, — не желая, чтобы мать долго стояла на и без того больных и вечно уставших ногах, он плавно перехватил у неё марлю и крепче прижал лёд к щеке.

Чувствуя приятную прохладу и ослабевание боли, Никита раскинулся на стуле, упираясь затылком в стену.

— Не переживай, совсем скоро пройдёт, — взяв рубашку и пиджак сына, она села на комод, стоявший напротив Никиты.

— Я и не переживаю. Мам… — Он оторвал голову от стены и грустно посмотрел в глаза матери.

— Что? — она распознала тревогу во взгляде сына, но ответила столь спокойно, будто ничего не случилось.

— Я хочу снять квартиру и жить отдельно. — Его голос задрожал, и колени затряслись, даже сердце забилось чаще, но вот решимость не дрогнула.

— Здорово. Очень правильное и своевременное решение, — она не выдала грусть и тревогу: из неё вышла бы прекрасная актриса.