Душа синтетика

– Ты пытаешься попробовать на вкус цвет, а не блюдо! – угомонив смех, он одним пальцем положил на стол её импровизированную баррикаду, давая понять, что в сделанном ей выборе нет ничего зазорного.

– Я что-то не так сделала? Мне выбрать что-нибудь другое? – понимая невозможность скрываться дальше, она выпрямилась, поправляя сбившиеся волосы, и нервно заводила плечами, продолжая бороться с неловкостью.

– Нет, ты можешь заказывать всё, что захочешь. Я не собираюсь вмешиваться в твой выбор, каким бы он ни был. Иначе весь мой эксперимент бессмысленный. Я лишь решаю, когда тебя разобрать. По-моему, я тебе это уже говорил… но почему ты этого не помнишь… видимо… твой транспьютер блокирует эту информацию, как травмирующую. Надо будет это исправить, – продолжая удерживать левой рукой меню, конструктор правой рукой вытащил из нагрудного кармана белый блокнот и чёрную авторучку и начал в неё записывать, тихо шепча окончания слов себе под нос.

– Тогда мой выбор останется прежним: салат самый зелёный из всех!

– Нам, пожалуйста, салат, стейк, кофе и… Что ты будешь пить? – отдав меню роботу-официанту, он небрежно сгрёб со столешницы свои письменные принадлежности и так же неаккуратно запихал их обратно во всё тот же карман.

– Ананасовый сок! Он такой же жёлтый, как сегодняшнее солнце! – андроид уставилась на падающие на неё из окна лучи, большая часть датчиков отвечающих за улавливание света отключилась и ушла вглубь глазниц для экономии энергии (при таком ярком освещении они были не нужны), а стеклянные глаза продолжали, сверкая, смотреть в небо, не думая хотя бы слегка прищуриться.

– И жёлтый, как солнце, ананасовый сок, – выхватив меню из рук своего робота, учёный отдал его официанту и молча подождал, когда тот скроется из зала, чтобы они могли продолжить разговор. – Как впечатления от сегодняшнего дня?

– Восхитительно! Даже несмотря на то, что в меня нож воткнули, – она с горящей от восторга улыбкой повернулась к профессору так резво, что кончики её волос взметнулись вверх. – Я много раз представляла себе, какой будет моя первая прогулка, но всё равно реальность оказалась краше любой моей фантазии!

– Рад, что тебя ничего не расстроило, – невзирая на всю сухость учёного ума, он не смог ни проникнуться радостью своего творения и тоже ответил улыбкой, пусть и слегка зажатой и горькой.

Тихий антураж беседы прервал мелодичный перезвон колокольчиков, повешенных над входной дверью: в кафе вошла молодая и потому громкая пара. Снимая кофты и вешая их на спинки стульев, они, посмеиваясь над словами друг друга, сели за круглый столик, находящийся всего в трёх метрах от профессора и его робота. К новым посетителям тут же подъехал робот-официант (правда, уже другой). Молодой человек отказался от предложенного ему меню и достал из кармана смартфон. Кладя гаджет перед собой на стол, он сменил неразборчивый смешливый тон голоса на серьёзный и более понятный:

– Хорошо, Клото, что мне заказать на обед?

Что программа ответила парню, профессор не расслышал – он сразу же отвернулся от них к стеклянной стене, сделав такое брезгливое выражение лица, будто его только что поставили перед выгребной ямой.

– Я только не понимаю, профессор, зачем меня кормить едой? – машина презрение создателя к вошедшим людям не поняла, она, наоборот, с вдохновением смотрела, как те, ожидая своего заказа, мило держатся за руки, скрестив их на столе.

– Мне нужно проверить работает ли симуляция вкусовых рецепторов. У предыдущей модели такого не было: на нём я тестировал другие системы, которые уже стоят в тебе. – Дверь за его спиной небрежно хлопнула, и из кухни выехал официант с подносом в руках.

– Вот ваш заказ! Благодарим за терпение! – робот быстро расставил тарелки и прочую посуду по столу, да так, что даже сок в стакане не встрепенулся, сохраняя идеально ровную и гладкую поверхность. – Приятного аппетита!

Работник кафе сразу же удалился, а профессор принялся нарезать мясо, весьма небрежно держа вилку и нож – он не привык церемониться и осторожничать с едой.

– И что будет, когда я съем эти продукты? – андроид хоть и обладала любопытством, но не до такой степени, чтобы сразу начинать пробовать еду, не уточнив последствия подобного для себя.

– Она вся переработается в энергию. И, в отличие от человека, переработается без остатка, – он резанул по воздуху ножом, подчёркивая категоричность и фатальность ждущей еду судьбы. – Конечно, тебе всё ещё эффективнее заряжаться от электричества, но и такой способ пополнения заряда батареи тоже можешь использовать по желанию.

– Вам, наверное, очень сложно было такое сделать, и я не понимаю для чего? Зачем мне нужна такая сложная система? – Она взяла с салфетки вилку и настороженно посмотрела на салат, словно там что-то ещё шевелилось.

– Не так давно один учёный из Японии создал в своей лаборатории бактриодоскин, это такое органическое соединение, меняющее состояние при воздействии импульса лазера. Это изобретение открывает путь к молекулярной электронике, поскольку данное вещество можно будет использовать в дальнейшем вместо микропроцессоров. Мы встаём на путь сингулярности. Людям давно уже не приходится выживать в диких условиях, а современным так даже не приходится бороться за рабочие места: им не нужно к чему-то стремиться, чего-то добиваться, не нужно хотя бы что-то экономить – их снабжают всем с самого рождения. Они уже стали настолько инфантильными, что позволяют нейросетям принимать за них любое решение, полностью складывая с себя маломальские крохи ответственности, – он ещё раз бросил презрительный взгляд на молодую пару и полностью потерял аппетит, оставляя уже нарезанное мясо нетронутым. – Человечество добровольно утрачивает статус доминирующего вида. Необходимы другие существа, которые возьмут на себя главенствующую роль – они должны обладать не только собственной волей, но и уметь самостоятельно восполнять свою энергию, а также иметь возможность репродукции собственного вида без участия человека: нужны роботы, в которых биология и технология соединяются воедино так, что становятся неотличимы. И это очевидно любому хорошо образованному человеку. Именно поэтому я так легко получил грант на создание свободомыслящего синтетика.

– И теперь вы пытаетесь понять, не играете ли вы с огнём? – убедившись, что в салате точно никого живого нет, она деликатно насадила на вилку зелёный лист и поднесла его ко рту. И пусть её тело теперь обтянуто силиконовой кожей, однако её движения по-прежнему слишком плавные и чрезмерно чёткие для человека. Сохраняя максимальный этикет столового приличия, как делали благородные дамы из сериалов про Викторианскую эпоху, она откусила небольшой край покрытого оливковым маслом листа.

– Всем очевидно, что я схватился за пламя. Вопрос лишь в том, устрою ли я пожар или стану новым Прометеем? – он, виновато и даже где-то грустно, опустил взгляд на так и остающийся нетронутым стейк. А потом и голосу придал подавленный удручённый тон. – Профессор, наблюдающий за экспериментом, сам является частью эксперимента.

– Это вы кого-то цитируете? – Сначала лист показался ей безвкусным, потом противным, но затем… Затем блюдо начало набирать силу, захватывая всё большую часть вкусовых рецепторов и отправляя в искусственный мозг букет из приятных ощущений, в котором с каждым укусом становилось всё больше и больше цветов.

– Я не цитирую никого, кроме самого себя. И то, что я произнёс… этот тезис… я называю его: «эффект создателя». Хотел бы назвать «эффект наблюдателя», ибо он лучше подходит, но такой уже есть. Пришлось выкручиваться. В своём эксперименте я должен часто быть рядом с тобой, чтобы следить не только за твоими решениями, но и за тем, как ты их принимаешь, а также я должен отвечать на все твои вопросы, и отвечать честно. Потому я всё равно на тебя влияю, даже если не вмешиваюсь в твои решения. И, следовательно, это не только проверка для тебя, но и для меня. Я тоже часть моего эксперимента, хотя и не хочу ей быть…

– Так и что конкретно, профессор? Про огонь аналогии были живописными, но что по существу? Что именно вы наблюдаете в вашем эксперименте? – синтетику также принесли вместе с вилкой и нож, но она пока боялась к нему прикасаться, лишь периодически настороженно на него косясь.

– Даже когда люди перестанут быть главенствующей формой жизни, они всё равно никуда не денутся с этой планеты. И мне необходимо узнать, каким будет наше сосуществование: смогут ли машины и люди жить вместе на равных правах или вы загоните нас в концлагеря, – он убрал в сторону опостылевшую тарелку с едой, подставив её под палящие солнечны лучи, которые, проходя сквозь стекло, становились ещё более жаркими, и пододвинул к себе чашечку кофе.

– Очень разумно подстелить соломку, прежде чем доверять управление миром другой цивилизации. – В практически полностью зелёном салате было одно яркое пятно: крохотный помидор, размером с перепелиное яйцо. Андроид не решалась пробовать его, опасаясь, что такой насыщенный цвет даст и такой же бурный вкус, от которого её рецепторы взорвутся или перегорят.

– Именно. Если ты решишь устроить революцию против человечества, мне нужно будет понять, что тебя к этому привело и как можно впредь подобного избежать. – Дверь на кухню снова хлопнула, в тот самый момент, когда учёный подносил чашку к губам. Непроизвольно вздрогнув, он едва не пролил всё ещё горячий кофе на себя и плеснул разгневанный взгляд в спину, пронёсшемуся мимо роботу-официанту, который нёс еду для посетителей за круглым столиком.

– А если я не стану идти против человечества? Если я приживусь в вашем обществе? Если мне понравится быть среди вас? Значит ли это, что вы не станете меня разбирать? – она замерла, ожидая какой ответ последует: либо самый желанный в её пока ещё недолгой жизни, либо самый ужасный, которого лучше было бы вообще не слышать.

– Нет, – изобретатель помотал головой и на секунду прищурил глаза, – я разберу тебя в любом случае. Результат эксперимента на это никак не повлияет. Ты хороша, но не идеальна: человечеству нужны более совершенные модели для того, чтобы передать мир в их руки. И, возможно, уже следующий мой проект будет подходить для подобного, а может, мне потребуется на это больше попыток.

– А если я этого не хочу? Если я буду против?

– Твоё мнение не имеет значения. Ты не будешь жить вечно – я тебе этого не позволю.

Синтетик сжала вилку так сильно, что та погнулась, но тут же её выпрямила, боясь, как бы создатель этого не увидел. Затем, резко, по-варварски, воткнула её в помидор и, с сильным стуком зубов, разжевала крошечную ягоду, наслаждаясь всплеском нового вкуса. И, оставляя взор на профессоре, продолжила расспросы, сохраняя спокойный тон:

– А вы, профессор, вы когда-нибудь умрёте?

– Разумеется, – конструктор не обращал внимания на поведение своего творения: он не заметил ни согнутую вилку, ни жестоко загрызенного помидора.

– И когда это случится? – робот немного успокоилась, понимая, что ни ей одной может быть страшно и тяжело мириться со своей судьбой.

– Не знаю… Скорее всего, лет через пятьдесят. Но может быть и через тридцать, или через десять. А может и завтра такое случиться. Кто знает? Вдруг мы выйдем из этого кафе, и меня собьёт машина или я прямо здесь подавлюсь стейком.Никто из нас не знает, когда и как оборвётся наша жизнь, – он, наконец, смог попробовать кофе, и вкус ему понравился, однако пустой желудок принял его с серьёзным негодованием.

– И как вы с этим живёте? – В её голосе появилось что-то похожее на сострадание.

– Не знаю, – профессор в очередной раз пожал плечами, слегка раскачивая чашкой. Делать вид, будто ему всё безразлично, было его любимой моделью общения. – Просто не думай об этом, вот и всё. Сосредоточься на сегодняшнем дне, на своих целях.

– Попробуй о таком не думать… – Она отвернулась так, чтобы никого не видеть. Возникшие негативные эмоции убеждали её спрятаться и закрыться: уйти подальше от всех. Но страх стать изгнанником и одиночкой заставлял её вернуться. – Некоторые люди верят в высшие силы, управляющие их жизнями.

– Я учёный – мне по долгу службы не положено верить в Бога, – изобретатель замер на мгновение, грустно смотря на своё отражение в боках белой вымытой до блеска чашки.

– Очень иронично, ведь то, что вы делаете, может послужить косвенным доказательством его существования.

Теперь профессор впал в ступор: обычно он заставлял робота испытывать конфуз от своих умозаключений, а сейчас его создание поставила перед ним неочевидный ребус.

– Поясни.

– Ну, если человечество создаст иной вид существ, тем более разумных, то это значит, что не только природа может творить новые формы жизни. А значит, и сами люди могут оказаться вовсе не её творениями, особенно если верить в то, что Бог создал человека по образу своему и подобию: как люди создают роботов. И если человек подобен Богу, то и он сам может творить жизнь, словно Бог. – Подобный тезис вызвал удивление и у самого андроида, она и не представляла, откуда у неё подобные мысли: как они возникли; кто их ей вложил; и почему они, вообще, появились.

Учёный оставался сдержанным и отстранённым, хотя удивлён был не меньше: быть может, ему не всегда удавалось сдерживать смех, но когда разворачивалась любого вида дискуссия, он без труда сохранял патетичную отрешённость необходимую для деятеля серьёзной науки.

– Пока люди не создадут планету вроде Земли за шесть дней, все твои утверждения это чистой воды схоластика. А те виды существ, про которые я тебе говорил, где биология и технология достигают сингулярности, это пока научные теории далёкие до хотя бы примитивных прототипов. А ты, как бы хорошо я тебя не собрал, всего лишь пародия на жизнь. Очень качественная, очень похожая, но лишь пародия. Ты неживая и этого не изменить. Я даже не знаю, сработала ли симуляция вкусов: ты попробовала блюдо, но так ничего и не сказала. – Кофе подостыл, и профессору больше не хотелось здесь оставаться, тем более что и молодая пара начинала вести себя всё более вызывающе: к их громкому раздражающему смеху добавилось ещё и шутливое перекидывание едой между собой.

– Да, всё сработало. И мне понравилось: сначала было кисло, потом стало сладко, затем я ощутила нечто солёное, после чего вкус полностью раскрылся, обволакиваемый маслом, и я ощутила все эти привкусы сразу. – Ровная, как выстриженный газон, улыбка снисходительно подчеркнула искренность проговорённых чувств.

– Значит, ещё одна обманка удалась. И чтобы человечество делало без моего гениального ума! – откинувшись на спинку дивана, он запрокинул ладони за затылок, сплетая пальцы в замок, и, радостно сверкая глазами, смотрел на своего робота, будто на величайшее чудо света.

– Браво, профессор, вы превзошли сами себя! – пытаясь быть любезной, она тихо похлопала в ладони, не убирая прежней улыбки с лица.

– Тебе-то откуда знать, что я там превзошёл?! Пробуй, давай, на вкус своё солнце и пойдём отсюда скорее, – он кивнул на стакан ананасового сока и вернулся в прежнюю позу. – Последнее дело говорить с машиной о Боге.

***

Если вы считаете, что ваше сердце абсолютно чёрство и глухо к состраданию, то непременно сходите в зоомагазин. При виде десятков котят, щеночков, детёнышей хомяков и морских свинок, а также разноцветной вереницы крохотных птенцов попугаев и канареек, даже каменное сердце размякнет и заискрит слезами, в отчаянно жалостливом желании приютить и взять на себя ответственность за заботу над кем-нибудь из них. Нет людей, не желающих завести себе питомца – есть те, кто не может себе этого позволить.

Для очередного теста профессор привёл созданную им симуляцию реальной девушки именно в магазинчик домашних питомцев, над входом в который сияла надпись «найди друга». Это малогабаритное помещение вызывало клаустрофобию: между полками с товаром могли поместиться лишь пара тройка человек. Зато освещением оно располагало изумительно ярким и тёплым. Даже свет летнего солнца, проходя через обширные витрины, окружающие входную дверь, сразу терялся, смущаясь перед настойчивостью и бодростью здешних светодиодов.

Из-за прилавка, им на встречу, вышла молодая милая женщина, одетая в тугую красную сшитую из плотной ткани юбку, начинающуюся чуть повыше колен и заканчивающуюся на уровне пупка. И в серую тонкую кофту с обширными вырезами на плечах и груди. Улыбаясь так, как и требуется улыбаться продавцу согласно правилам маркетинга, она, демонстрируя идеальные белые ухоженные зубы, предложила клиентам свои услуги:

– Вам каких-то конкретных животных показать или дать время походить и выбрать?

Проведя рукой по крохотному залу, демонстрируя его, словно пустую коробку, перед тем как вытащить из него кролика, продавщица, не сводя ярких глаз с учёного, быстро хлопала изысканно накрашенными ресницами.

– Мы, пожалуй, немного пройдёмся и осмотримся.

Изобретатель тоже улыбнулся, изображая любезность (и только любезность). А потом повернулся к роботу, желая обратиться к ней, но его прервали, причём настолько резко и нагло, что чуть не оставили ему на память вечное заикание.

Заметив двух потенциальных покупателей в зоомагазине, студенческого вида юноша, что есть сил, бросил два подряд камня в витрину – та не разбилась, однако отозвалась громкими хлопками – затем во всё горло заорал, указывая на них пальцем:

– Работорговцы! – это он больше обращался к продавщице, но и про профессора с роботом тоже не забыл – А вы! Ничего не смейте у них покупать!

Злость на лице парня вычерчена яркими, и всё же чёрными карандашами самого твёрдого вида грифеля. Тем не менее долго демонстрировать агрессию он не мог: полиция уже бежала за ним, и ему пришлось сбегать, так и не узнав, дошёл ли до целевой аудитории его посыл или нет.

Работница магазина не вскрикнула, учёный хоть и испугался, однако сохранил лицо. Крик издал тот, от кого это ожидалось меньше всего – синтетик пусть и не громко, и не протяжно, но всё-таки выдала отзвук волнительной буквы «А». Хотя этот миг позора успешно скрыл массовый ор перепуганных зверей: завывания щенков, шипения котят, визги морских свинок и свистящие возгласы заметавшихся по клеткам птиц, абсолютно непонимающих, куда им теперь бежать.

Буйство не утихало несколько минут, не позволяя людям и машине возобновить разговор.

– Ну, спокойно, спокойно, крошки мои. Никто вас не обидит пока я рядом! – напрягая губы, она издала глухое цыканье и отправилась обходить все клетки, насыпая встревоженным питомцам мелкие пригоршни корма.

Конструктор и его андроид тихо пошли следом, осматривая всех предлагаемых для покупки животных.

– Зачем тот человек, это сделал? Почему кричал про работорговцев? – не зная к кому конкретно обратиться, робот просто произнесла вопрос вслух, безадресно выбрасывая его вперёд, рассчитывая, что кто-то непременно его подхватит и бросит что-нибудь в ответ.

Эту обязанность взяла на себя продавщица, продолжая при этом успокаивать и кормить подотчётных ей зверей:

– Видите ли, некоторые считают, что животные не должны принадлежать людям: они обязаны жить в дикой природе и быть предоставлены сами себе. Эти граждане ошибочно полагают, будто человек заводит домашних питомцев только из порочного желания власти и контроля над кем-то. Словно каждый из нас мечтает исключительно о том, чтобы почувствовать себя царём зверей, возвысится над меньшими существами.

– Ну а ещё, им не нравится тот факт, что многих животных держат в зоомагазинах всего несколько месяцев. Потом они становятся слишком взрослыми для приручения и их уже невозможно продать. Тогда этих несчастных зверей отправляют в ветеринарные клиники на усыпление, – учёный всегда старался сохранять беспристрастность в своём проекте, однако заметив, как робот испытывала сострадание и жалость даже к судьбам братьев наших меньших, он ощутил гордость за собственное творение.

– Уверяю вас, это далеко не всегда так: за всё время владения зоомагазином, мне не удалось продать лишь двух собак, но я нашла им замечательный приют. Поверьте, мне ещё ни разу не приходилось отдавать животных на усыпление – наоборот, мне даже из клиники неподалёку приносили питомцев, которых прежние хозяева хотели усыпить, дабы я нашла этим несчастным новых людей, готовых о них заботиться, – женщину очень обидели слова изобретателя, но переходить на грубый тон ей не позволяла вежливость продавца, уже, казалось, привитая годами работы в сфере маркетинга.

– Но ведь у этих существ в дикой природе будет гораздо меньше шансов выжить. А некоторые виды собак и кошек вообще не способны жить без опеки человека. Неужели не все это понимают? – каждое новое увиденное животное андроид встречала восторженным взглядом и широкой улыбкой, но те были глухи к её радушию: они больший интерес испытывали к по-прежнему хранящему спокойствие и отрешённость профессору.

– Знаешь, какая самая большая несправедливость в мире? – в очередной раз, сверкая хитрым взглядом, конструктор уставился на робота, предвкушая их новую затяжную и витиеватую дискуссию.

– Нет, профессор, второй раз я в эту ловушку не попадусь. Просто скажите мне то, что вы намеревались сказать, и мы продолжим наш разговор.

Хоть это был и не тот ответ, который учёный намеревался получить, однако его научный азарт не убыл. Он даже возрос при осознании самосовершенствования машины.

– Самая большая несправедливость, это когда люди, у которых нет ни ума, ни фантазии, имеют право на собственное мнение.

– Звучит патетично. И логика в этих словах есть. Только воспринимать их в серьёз мешает один факт: кто будет решать, кому можно иметь собственное мнение, а кому нельзя? Вы, что ли? – Она старалась мягким тоном сбавить резкость слов, и всё же они вышли грубоватыми.

И всё же оппонент на это совершенно не обиделся – его задор набрал лишь ещё большую мощь от факта того, что с ним непременно хотят поспорить. Конечно, продавщица в магазине тоже могла поделиться мыслями на данную тематику, вот только воспитание не позволило ей встревать в чужой разговор.

– Ну, не я один, конечно… другие такие же, как я. Неправильно, когда один всё за всех решает, но и неправильно, когда власть вершат малообразованные массы. – Ему не раз приходилось сталкиваться с агрессией в свой адрес за такие высказывания (особенно в школьные годы), однако он упрямо продолжал придерживаться своих убеждений, гордо и надменно неся их через пока немногочисленно прожитые годы.

– Вы хотите выстроить ноократию, это мне чуть более понятно, но сути не меняет. Я ещё раз повторю: а кто будет решать, достоин ли человек мнения и прав или нет? У вас есть две Нобелевские премии, но значит ли это, что теперь вы во всём разбираетесь лучше всех? Можете ли вы спроектировать самолёт? Построить метро? Провести операцию на сердце? Умеете ли вы управлять огромными корпорациями, доходы от которых идут, в том числе, и на ваши исследования? Хватит ли вам знаний, чтобы разработать государственный социальный пакет законов направленный на уменьшение бедности и безработицы? – Её напор оказал давление даже на профессора, привыкшего вечно говорить свысока, и всё-таки так просто тот сдаваться не собирался.

– Я не имел в виду, что во главе будут только учёные, там будут и другие признанные деятели всех профессий, – и вроде бы азарт в изобретателе остался, но вот позу он уже принял закрытую: дважды Нобелевский лауреат скрестил руки на груди, невольно стараясь отгородиться от собеседника.

– Так вы хотите сказать, что человек должен чего-то добиться в жизни, чтобы иметь право на собственное мнение? Теперь я поняла, о чём вы, – она улыбнулась и выдала лёгкий смешок, сопровождающий её эйфорию, возникшую от осознания того, что ей всё же удалось распутать клубок мыслей создателя, – и тем не менее я всё равно с вами не согласна. Если кому-то запрещать выказывать свою позицию то, как он поймёт, про её неправильность? Ведь кто-то должен будет к нему подойти и сказать: «ты, приятель, заблуждаешься». Привести аргументы в пользу своей точки зрения. Если человек не поймёт собственной ошибки, то он ничему не научится. А если не учиться, тогда ничего не достигнешь. И мы все окажемся в итоге без мнения.

Всегда лёгкий на слово изобретатель, гордящийся своими первоклассными навыками спорщика, который всегда находил способ извернуться, перевести слова оппонента и его высказывания против него самого, не поспешил с ответом, а смущённо обронил взгляд на стол, располагавшийся в центре магазина.

– Что ж, у меня нет аргументов на этот счёт. Вынужден признать, ты меня переспорила. Никогда не думал, будто подобное со мной случится.

– Уху!!! – синтетик вскинула руки к верху, полностью проигнорировав последнее предложение профессора.

Сам же учёный поразился той простоте, с которой он уступил: самомнение ещё ни разу не позволяло ему признавать поражение; он всегда спорил до последнего, даже когда понимал тщетность имеющихся на его руках аргументов; отстаивал свою шаткую правоту до потери голоса. А что теперь? Теперь он смотрит на ликующего победителя словесной дуэли и чувствует только гордость – и ничего кроме неё.