Маша для Медведя-отшельника

Рокси Нокс

Маша для Медведя-отшельника

Глава 1

— Данис, стой. Здесь даже тропы нет. Куда мы идем?

Я споткнулась о замшелый корень, едва удержав равновесие, и больно стесала ладонь о шершавый ствол пихты. Под ногами хлюпнула мокрая хвоя. Сырой горный холод моментально пробрался под тонкую куртку, обжигая поясницу.

Сводный брат даже не обернулся. Он шагал впереди — широкий, уверенный в себе, в новых трекинговых ботинках.

— Тут срежем, Маш. До поляны всего километр по хребту. Покупатель нас на развилке ждет. Я же объяснял: мужик с деньгами, инвестор под глэмпинг. Готов прямо сегодня три миллиона задатка наличными выложить за этот дурацкий кусок земли. Но требует лично сверить границы участка и подписать предварительный договор на месте. Ты главная наследница, без твоей подписи он денег не даст. Хочешь закрыть долги и не влезать в кредиты — шевели ногами, пока он не передумал и не уехал.

Я выдохнула облачко пара и глянула на экран телефона. «Нет сети». И батарея — жалкие семь процентов.

С самого выезда из города меня не отпускало нехорошее предчувствие. Смерть родителей в аварии случилась всего пять месяцев назад. Я еще не научилась спать без снотворного, не привыкла к тишине в пустой трехкомнатной квартире, а банковские счета отца заблокировали до вступления в наследство. Денег катастрофически не хватало даже на оплату коммуналки и юристов.

А Данис — сын отчима — объявился на девятый день с папкой документов, приторно-заботливой улыбкой и предложением: «Машуль, давай я все оформлю сам, тебе сейчас не до этого».

Сегодня он вытащил меня сюда, в глухие предгорья, ради этого «срочного задатка».

— Дальше обрыв, — я остановилась, упершись взглядом в серую каменную осыпь. Лес вокруг казался чужим, глухим и давящим. Вековые сосны закрывали небо, оставляя внизу только серые, густые сумерки. — Данис, никакой покупатель в здравом уме сюда не полезет. Давай вернемся к машине. Темнеет. В поселке у заправки мужики говорили, что в это ущелье вообще соваться нельзя.

Брат наконец остановился. Медленно повернулся ко мне.

На его лице появилась усмешка. Он сунул руки в карманы куртки и смерил меня взглядом с головы до ног.

— Про медведя-шатуна байки травили? Который туристов дерет?

— Про отшельника какого-то… оборотня. Не знаю, не важно. Поехали назад. Если твой инвестор реальный — встретимся завтра в поселке в кафе.

— Не встретимся, Маш, — Данис сделал шаг назад, отступая к пологому склону, откуда мы только что спустились. — Ты никуда не поедешь. И послезавтра тоже. Нет никакого покупателя.

Воздух в легких будто заледенел.

— Что ты такое говоришь?

— Мой отец оставил все тебе. До копейки. Квартиру, две машины, коммерческие счета. А мне что? А мне хер, — в его голосе слышалась неприкрытая, злая зависть. — Я пять лет горбатился на его фирме, пока ты в своем институте ромашки рисовала. Справедливости мне что-то захотелось.

— Данис, мы же договорились поделить поровну… Я сама сказала нотариусу…

— Ты глупая, сестренка, — он презрительно скривил губы. — «Поровну»… Зачем мне половина, если можно забрать все? Через полгода тебя признают пропавшей без вести при несчастном случае в горах. Пошла гулять, сорвалась в расселину, растерзали дикие звери. А я — единственный оставшийся родственник. Все чисто.

Я дернулась вперед, но Данис резко выставил руку, сжимая в кулаке мой маленький рюкзак с паспортом и карточками, который сам нес всю дорогу:

— Стоять.

— Отдай вещи! Там ключи, документы… Данис, ты с ума сошел?! Мы же семья!

— Да никогда мы не были семьей, — хмыкнул он и швырнул рюкзак куда-то вниз, в каменистый распадок.

Я вскрикнула, метнулась к краю, а когда подняла голову — Данис уже ловко взбирался по камням обратно к гребню.

— Данис! Стой! Здесь связь не ловит! Данис!

— Ночью здесь минус два, Машенька, — долетел сверху его насмешливый голос. — Если замерзнешь — не почувствуешь даже ничего, говорят, просто засыпаешь. А если Хозяин ущелья найдет… ну, значит, судьба у тебя такая.

Шорох гравия. Треск ломающихся веток. А потом — хлопок автомобильной двери где-то далеко наверху, на старой грунтовке, и глухой рокот заведенного мотора. Звук нарастал, отдаляясь, пока окончательно не растворился в тяжелом шуме сосновых крон.

Тишина.

Абсолютная горная тишина, от которой заложило уши.

— Нет… нет-нет-нет, — прошептала я, судорожно вцепившись пальцами в воротник куртки.

Колени подогнулись, и я рухнула на влажный мох. Дыхание перехватило спазмом, слезы брызнули из глаз, обжигая щеки и тут же превращаясь в ледяные дорожки.

Соберись! Если останешься сидеть — точно конец!

Я вытерла лицо рукавом, поднялась и огляделась.

Темнота на Кавказе падает быстро, будто кто-то накрывает горы черным шерстяным платком. Деревья вытянулись, превращаясь в зловещие тени. Ветер завыл между каменных зубцов, и этот звук был слишком похож на протяжный, голодный вой.

Где-то в чаще громко хрустнула толстая ветка.

Я замерла, не смея вздохнуть. Это явно не птица, а кто-то тяжелый и массивный ступал по мерзлой земле, уверенно сминая подлесок.

«Здесь медведь живет. Не человек — зверь. Людоед…» — всплыли в памяти слова таксиста у развилки.

Сердце заколотилось прямо в горле, выбивая бешеный ритм. Забыв про боль в ногах, не разбирая дороги и ежесекундно рискуя сорваться с мокрых камней, я бросилась вглубь леса — туда, где между черными стволами мелькнул слабый, едва различимый просвет.

Не помню, сколько я бежала. Вылетела на крутой склон, не удержалась на мокрой глине и покатилась вниз, сдирая джинсы на коленях и беззвучно хватая ртом ледяной воздух. С размаху врезалась плечом во что-то деревянное, пахнущее смолой и старой гарью.

Бревно.

Я замерла на четвереньках, судорожно втягивая носом воздух. Передо мной из темноты выросла изба. Приземистый сруб, вросший в скалу под нависшим каменным козырьком. Без резных наличников, без крыльца, с узкими окнами-бойницами, затянутыми мутным стеклом.

Одно окно тускло светилось изнутри дрожащим рыжеватым пятном. Огонь. Там кто-то живет!

Пальцы уже онемели от холода, мелкая дрожь колотила все тело так, что зубы стучали с сухим пулеметным звуком. На миг мелькнула паническая мысль: «Кто может жить в такой глуши? Нормальный человек сюда не заберется».

Но морозная мгла за спиной снова шевельнулась — где-то в сотне метров треснул валежник. Зверь шел по моему следу.

У меня не было выбора.

Я с трудом поднялась на негнущихся ногах, шагнула к двери из дубовых плах и изо всех сил забарабанила по дереву кулаком.

— Пожалуйста! — голос сорвался на сиплый писк. — Помогите! Кто-нибудь… откройте!

Звук ударов потонул в вое ветра. Внутри было тихо.

Я занесла руку снова, чтобы ударить еще раз, но железо засова с той стороны вдруг глухо лязгнуло. Дверь подалась наружу, протяжно скрипнув коваными петлями, и меня окатило густой волной тепла: смолистым дымом, сушеными горькими травами и запахом свежевыделанной кожи.

А в проеме возник он.

Я инстинктивно отшатнулась назад, споткнулась и едва не осела на ледяные камни, забыв, как дышать.

Он был не просто большой — он занял собой весь дверной проем от косяка до косяка. Настоящий исполин с густой черной бородой. В свете керосинки, горевшей за его спиной, мужчина казался монолитной каменной глыбой. Широченные плечи, обтянутые грубым, темно-серым шерстяным свитером крупной вязки, тяжелые руки с бугристыми венами.

Медведь. Оборотень. Людоед.

Бред, передо мной стоял настоящий человек!

— Я… я заблудилась, — еле выдавила из себя. — Меня бросили… Пожалуйста, не трогайте. Я просто… воды… и погреться…

Голос окончательно пропал. Я стояла перед ним, мелкая, растрепанная, в перепачканной мокрой куртке, готовая к тому, что эта железная рука сейчас просто схватит меня за шкирку и затащит в дом.

Но хозяин сруба не шелохнулся. Он молча сканировал меня долгих пять секунд. Его взгляд скользнул по моим грязным коленям, по дрожащим синим губам, по мокрым светлым волосам, прилипшим к щекам.

Никаких лишних вопросов вроде «Кто ты?» или «Откуда здесь девчонка?» он не задавал.

Мужчина плавно отступил на шаг в глубину избы, освобождая проход.

— Заходи, — его голос оказался низким и рокочущим, как камнепад в ущелье, от которого глухо завибрировало где-то в грудине. — Гостьей будешь. Не обижу.

Я медлила секунду, скованная ужасом.