Аленький цветочек для отшельника

– Достаточно, – перебил он.

– Вы его знаете? – спросила я.

– Нет.

– Тогда почему...

– Ешь, – сказал он. – А потом спать.

– Как вас зовут? – немного помолчав, спросила я.

Он посмотрел на меня. Потом – в окно. Потом снова на кружку.

– Зачем тебе?

– Просто, – пожала плечами. – Неловко как-то не знать, как зовут человека, у которого ешь хлеб.

Он ничего не ответил. Встал, забрал со стола пустую доску, подошёл к печи, как будто желая уйти от разговора.

– Утром выведу на трассу, – сказал отшельник, не оборачиваясь. – Поймаешь попутку до города.

– Спасибо, – сказала я тихо. – Но вы не ответили.

Молчание.

Долгое.

Я уже решила, что он и правда не ответит. И зачем вообще спросила? Человек спас, накормил, пустил в дом. Можно и без имени обойтись, ведь правда?

– Хизри, – сказал он наконец, будто нехотя.

Как будто он давно не произносил его вслух и не был уверен, что оно всё ещё его.

– Хизри, – повторила я. – Спасибо Вам.

Я сидела у печи, закутанная в одеяло, и смотрела на его спину.

Широкую, прямую. Он что-то делал у полок – переставлял банки, проверял что-то без суеты. Не удивлюсь, если он просто имитировал бурную деятельность, чтобы не разговаривать со мной.

И вдруг я поняла, что не боюсь его.

И это странно. Я должна бояться – по здравому смыслу, по всему, что случилось сегодня. Чужой мужчина. Лес. Изба. Ружьё на стене...

Но с Хизри всё не так. И дело даже не в его брошенной фразе: «Не интересуешь!». Почему-то он мне симпатичен – я не могла объяснить. Может, потому что он сам снял с меня ботинки. Может, потому что отдал мне свое одеяло. Или может, потому что его руки сжались в кулаки, когда я рассказала про Руслана. Давно со мной так никто не был милосерден, и это лучшее, на что я могла рассчитывать сегодня.

Я поправила на теле одеяло. Под ним тонкая ткань нижнего белья и больше ничего. И я всё время это помнила, пока говорила с ним. И он, конечно, тоже это знал, хотя ни разу не посмотрел на меня дольше, чем нужно. Неужели ему плевать на женщин? Что случилось в его жизни, чтобы дойти до такого?

– Ложись спать, – сказал он, не оборачиваясь.

– Уже? – я посмотрела в окно. За ним была только темнота и дождь. Ни намёка на время.

– Да. Поздно уже.

– А вы?

Пауза.

– Я не сплю.

Я хотела спросить: совсем не спите или только сегодня? Но промолчала. Подумает еще, что лезу в душу. Помог – и на том спасибо!

Встала, придерживая одеяло. Тапочки на деревянном полу звучали нелепо – шлёп, шлёп, слишком большие.

У дивана я остановилась.

– Хизри?

Он обернулся и посмотрел на меня как на приставучую муху.

– А если бы я не упала на крыльце, вы бы закрыли дверь?

Долгая пауза.

– Спокойной ночи, Роза, – сказал он.

Я легла на диван, натянула одеяло до носа и уставилась в тёмный потолок. Тишина, только печь потрескивала да дождь шуршал по крыше. Завтра я уеду из этого дома, но что-то мне подсказывает, что я еще долго буду помнить о его загадочном обитателе…

Глава 5

Серый ноябрьский свет пробивался сквозь маленькое окошко. Я лежала без движения первые три секунды, вытаращившись в бревенчатый потолок, и слушала.

Никаких шагов. Никто не тронул меня за эту ночь. Ни единым пальцем. Одеяло лежит на мне так же плотно, как я сама его и укутала с вечера.

Медленно выдохнула.

За стенкой что-то зашкворчало – и в щель под дверью просочился такой запах, от которого у меня в животе тоскливо заурчало. Пахло крупой и тушёным мясом. Настоящим сытным мясом, а не той тощей сосиской, которую я делила пополам с соседкой по общаге.

Я поднялась, сунула ноги в огроменные самодельные тапочки и высунула нос в избу.

Хизри стоял у печи.

Дневной свет выхватывал его куда четче, чем вчерашняя керосинка. Плечистые, чуть сутулые лопатки под плотным свитером грубой вязки. Тёмные, коротко стриженные волосы с сединой на висках. Он помешивал кастрюльку деревянной ложкой.

– Утро, – сказала я тихо.

Он не дёрнулся – слышал, как я шла.

– Проснулась, – коротко проронил Хизри, не оборачиваясь. – Умывайся. Там, в банном переходе, ведро со свежей водой.

Ели мы молча. Хизри навалил мне полную глубокую миску пшёнки с сочными волокнами разваренной говядины. Сначала я стеснялась, а потом перехватила ложку поудобнее и опомнилась, когда миска уже опустела.

– Спасибо, – выдохнула я, утирая губы тыльной стороной ладони. – Очень вкусно.

– Одевайся, – сказал он, убирая посуду. – Одежда твоя подсохла у печки. Пора.

Я переоделась в своё. Юбка, конечно, выглядела так, словно по ней проехался трактор, а колготки, те вообще пришлось выбросить. Куртка просохла, ботинки Хизри очистил от основной грязи и подсушил.

Я завязала тугие узлы на сухих шнурках и подошла к двери.

Хизри вышагнул на крыльцо первым. Я – следом за ним.

Воздух снаружи тяжелый. Дождя уже не было, но лес стоял замерший, будто настороженный.

И вдруг Хизри застыл как вкопанный, вскинув голову к кронам сосен. Все его тело натянулось, как струна.

У меня внутри всё мгновенно оборвалось. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

Они нашли нас. Руслан и его парни вернулись!

Я инстинктивно шагнула Хизри за спину, вцепилась пальцами в плотную ткань его свитера сзади, выглядывая из-за широкого плеча и едва дыша от страха:

– Что?.. Что там?! Они здесь?!

Хизри не шелохнулся. Он медленно втянул носом воздух, поворачивая голову к северу, где между верхушками деревьев ползли низкие, почти чёрные, налитые свинцом тучи.

– Нельзя идти, – произнёс он твёрдо.

– В каком смысле? Почему?!

– Непогода, – он опустил взгляд на меня. – Через пару часов придет буран. Для ноября – аномалия, но ветер уже разворачивается. В лесу при таком фронте занесёт за полчаса. Пойдешь – останешься навсегда в овраге. Придется переждать.

Он развернулся и пошёл обратно в избу.

Я осталась стоять на крыльце.

Ждать?!

У меня внутри поднялась паника. В колледже сегодня пары. Кураторша Светлана Николаевна и так смотрит на меня сквозь лупу – сирота, социальная стипендия, чуть что не так – вылечу с бюджета.

В общаге комендантша вахтёрше душу вымотает за не ночевавшую студентку. А ещё вислоушка сидит в переулке под холодным дождём и ждёт свой корм!

Но я посмотрела на небо. На лес. На этого хмурого, огромного человека.

Слушайся старших, Роза. Ты в этом лесу дура дурой, а он здесь живёт. Ему виднее.

Я тяжело вздохнула и поплелась вслед за ним в дом.

Дверь закрылась, отсекая промозглый воздух.

Хизри бросил куртку на крючок, подкинул пару поленьев в печь и сел на лавку у окна с каким-то бруском и ножиком. Стал что-то размеренно обтёсывать. Стружка с тихим шуршанием падала на чистый пол.

Я постояла у порога. Походила от стены к стене. Сложила руки на груди. Перебывала у всех полок.

Скучно!

Прошел час, и за окном действительно начал подвывать ветер – сначала тонко, потом всё злобнее.

– Хизри, – не выдержала я.

Он даже ножа не оставил.

– Чего тебе?

– Я сейчас сойду с ума от тишины. Давайте хоть поговорим? О жизни, например.

Он приостановил руку. Лезвие замерло в миллиметре от дерева. Хизри медленно поднял на меня глаза – тяжелые, въедливые.

– Мне нечего рассказать тебе о жизни, Роза, – произнёс он ровно. – Потому что я давно мёртв.

У меня внутри всё похолодело.

Я отшатнулась назад, ударившись спиной о край стола. Мозги, и без того перегруженные ужасами этой ночи, выдали самую дикую и глупую мысль, на которую только была способна двадцатилетняя девчонка, начитавшаяся мистики.

– В к-каком смысле мёртв?! – голос у меня сорвался на писк. Я вцепилась в край стола пальцами. – Вы что, призрак?!

Хизри замер.

Потом уголок его рта пополз вверх. Неуклюже так, непривычно – словно эта мышца на его лице не работала лет десять. А потом из его груди вырвался короткий, глухой смешок.

Он смеялся. Суровый отшельник с ружьём смеялся надо мной!

Я почувствовала, как к щекам приливает обжигающая волна краски. Уши вспыхнули так, что, наверное, светились в темноте.

– Ну и ничего смешного! – фыркнула я, скрещивая руки на груди и обиженно отворачиваясь к окну. – Нельзя смеяться над девочками, которые до сих пор верят в сказки! Ночь была так себе, между прочим!

Хизри отложил нож и брусок. Смешок угас, но в его глазах впервые появилось что-то похожее на тёплый, насмешливый интерес.

– В сказки, значит, веруешь? – спросил он.

– Верую! – злорадно буркнула я, всё ещё горя щеками.

– И какая же у тебя любимая сказка, Роза?

Я ответила не задумываясь:

– «Красавица и чудовище».

Хизри помолчал. Внимательно оглядел меня – растрёпанную, в разодранной юбке и с гордо задранным подбородком.

– В сказке про Чудовище, если помнишь, Красавица осталась в замке добровольно. И поцеловала его, чтобы снять заклятье.

Он чуть наклонил голову, продолжая гипнотизировать меня взглядом.

– Готова целовать чудовище, Роза? Или вся твоя смелость закончилась на глупых книжках?

От услышанного у меня подкосились колени. Мне что, правда придется целовать его?!

Глава 6

Он не стал дожидаться ответа. Сделал шаг в обход стола и в один миг оказался передо мной. Опёрся ладонью о стену прямо над моим плечом, нависая сверху всей своей огромной, тяжелой тенью.

Воздуха катастрофически не хватало. От него веяло какой-то дикой, морозной свежестью и настоящей, настоящей мужской силой, от которой внутри всё скручивалось в тугой, панический узел.

– Вы же сами вчера сказали! – выдохнула я. – Помните?! Что я вас не интересую!

Хизри не отстранился. Его темно-серые глаза скользнули по моим губам, задержались на вздымающейся груди и снова вернулись к моим глазам.

– Помню, – ровно проронил он. – Но ты слишком много шумишь, Роза. Требуешь к себе внимания.

– Я просто хотела немного поговорить. Что в этом плохого?

– Ничего, – он наклонился ещё на пару сантиметров, и его тёплое дыхание коснулось моего виска. – Просто я не болтун.

Хизри вдруг отступил, расцепляя опасную близость. Взял со стола свой деревянный брусок, нож и как ни в чём не бывало уселся обратно на лавку.

– Хорошо, впредь я буду молчать! – вырвалось у меня. Голос всё ещё дрожал, а щеки пылали так, будто я стояла около костра. – Как скажете.

– Вот и отлично, – не поднимая глаз от дерева, отозвался он.

Я обиженно уставилась на него, сложа руки на груди и пытаясь перевести дыхание. Не хочет общаться – да и пожалуйста! Не о чем нам говорить с этим букой.

К вечеру предсказанный Хизри буран накрыл лес окончательно. За окном начался настоящий ад. Ветер взвыл с такой дикой, озверелой силой, что деревянный дом затрещал. Снежная крупа со свистом стучала по стёклам, забивая щели и превращая мутные окошки в сплошную белую пелену.

Спустя час в избе стало заметно холодать.

Печка, несмотря на то что Хизри регулярно подбрасывал в неё сухие поленья, перестала справляться. Морозный сквозняк нагло полз по полу, выдувая тепло из углов. У меня занемели кончики пальцев на ногах, а губы начали слегка поколачивать дрожью.

Стало по-настоящему страшно. Не от человека напротив, а от этой дикой стихии за стенами. Там, снаружи, человека занесёт насмерть минут за двадцать. И от осознания, насколько мы отрезаны от всего мира в этой глуши, у меня сжималось горло.

Хизри встал, прикрыл печную заслонку и зажёг керосиновую лампу. Жёлтый круг света немного разогнал тёмные углы, но уюта не прибавил.

– Поставим чайник, поужинаем и спать, – сказал он, подвигая к столу остатки хлеба, каши и сыра. – Ночью выстудит сильнее. Ветер северный, задувает в трубу.

Я молча присела на край лавки, поджав под себя ноги и плотнее кутаясь в грубый свитер, который он мне выдал, чтобы я перестала клацать зубами.

Мы попили горячего чая в сумеречном молчании.

Потом Хизри встал и кивнул на единственный в комнате широкий диван у стены.

– Ложись у стены, – коротко бросил он.

Я замерла с кружкой в руке.

– В смысле... у стены? – переспросила я. – А вы где?

– А я с краю, – ровно ответил Хизри, откидывая единственное одеяло. –Спать придется вместе. Так будет теплее.

У меня дар речи пропал.

Вместе?! На одном диване?!

– Я не могу, – пробормотала я, отступая на шаг назад. – Я не буду с вами спать!

Хизри остановился с одеялом в руках и посмотрел на меня как на душевнобольную.

– Роза, – его голос прозвучал сухо и утомлённо. – На улице холод собачий. И в избе к утру будет градусов пять. Два горячих тела под одним одеялом согреют друг друга. Физика шестого класса.

– И всё равно! – с упрямой паникой выкрикнула я. – Я могу поспать на лавке! Или у печки!

– Не фантазируй. Я ложусь спиной к тебе, ты – к стене. Никто к тебе лезть не собирается. Я устал как собака и хочу спать.

Я стояла посреди остывающей избы, и меня колотило от дикого смущения.

Господи, да я же никогда... никогда в жизни не лежала в одной постели с мужчиной! В детдоме спальни были строжайше разделены. В колледже – девчоночья комната в общаге. С парнями я даже за руки не держалась.

А тут – взрослый, огромный, чужой мужчина. В глухой избе. Под одним одеялом.

Но пол действительно становился ледяным. Холод откровенно пробирался под одежду, заставляя зуб на зуб не попадать.

– Раздеваться не надо, – добавил Хизри. – Свитер оставь. Только обувь сними.

Он первым разулся, сбросил тяжёлые ботинки и лег на край дивана, оставив мне больше половины места.

– Гаси лампу и ложись, – буркнул он из темноты. – Или замерзай стоя. Дело твоё.

Я посмотрела на керосинку, затем на тёмный силуэт Хизри, следом на заледеневшее окно, за которым бесновалась метель.

Сглотнув сухой ком в горле, подошла к лампе и задула фитиль.

Изба погрузилась в непроглядную, звенящую тьму.

Единственным источником света осталась узкая щель печной дверцы, сквозь которую пробивался тлеющий, рубиновый отсвет углей. Но он не грел. Холод наступал быстро, полз от пола к ногам, въедался в щели деревянных стен.

Я сбросила тапочки и, осторожно, стараясь не выдать дрожи, забралась на диван и вжалась спиной в стену.

Стена оказалась прохладной. Неприятно.

Кое-как натянув край одеяло на плечи, я сжалась в комок, поджав колени к груди.

Прошло пять минут. Потом десять.

Холод не уходил. Я изо всех сил сжимала челюсти, чтобы не стучать зубами, но тело предательски дрожало – мелкой, непрекращающейся крупной дрожью.

За окном взвизгнул очередной порыв ветра. Изба скрипнула, будто живое существо, выгибающееся под ударами бурана.

– Не вжимайся в стену, – раздался из темноты голос Хизри. Низкий, глухой и совершенно бодрствующий. – Отдаёшь ей своё тепло.

– Я в порядке, – выбила зубами, проклиная собственное упрямство.

– Вижу, какой там у тебя порядок, – буркнул он.

В темноте зашуршало одеяло. Хизри пошевелился, разворачиваясь.

Я замерла, перестала даже дышать.

В следующий миг его широкая, тяжёлая ладонь вслепую нащупала моё плечо в темноте. Пальцы через ткань свитера были обжигающе горячими. Он без церемоний потянул меня от ледяной стены к дивану. То есть ближе к себе.

Затем лёг вплотную, прижав свою широкую, плотную грудь к моей согнутой спине, и сгреб меня в охапку вместе с тяжелым ватным одеялом, укрывая обоим плечи.

У меня перехватило дыхание. Напрочь.

Всё моё тело натянулось, как струна. Я застыла, не смея сделать даже микроскопическое движение.

Он огромный. И горячий.

Его правая рука лежала прямо поверх моего бока, удерживая одеяло. Мой затылок едва не касался его подбородка. Я слышала его дыхание – ровное, глубокое, тяжелое – прямо у себя над ухом.

В детдоме нас учили бояться мужчин. И в колледже Руслан показал, насколько этот страх оправдан.

Но прикосновение Хизри было другим. В нём не было посягательства. Не было того сального интереса, которого я ждала с ужасом. Он держал меня так, как держат замерзающего щенка или затерявшегося в метели путника – надёжно, крепко и без лишних слов.

– Не каменей, – тихо пророкотал его голос где-то в моих волосах. – Я тебя не съем. Расслабься, а то к утру судорога сведёт.

– Я... просто не привыкла, – выдохнула в темноту. Голос прозвучал совсем тоненько.

– К чему? К теплу?

– К тому... чтобы так близко. С мужчиной.

Хизри молчал несколько секунд. Его рука на моём боку сжалась чуть сильнее.

– Ты ведь уже взрослая девочка, Роза, – произнёс он тихо. В его тоне впервые не было ни иронии, ни грубости. – И красивая. Почему ни с кем не встречаешься?

– Потому что мои однокурсники глупые дикари, – фыркнула в ответ.

Я лежала, чувствуя, как постепенно спадает панический зажим в мышцах. Тепло от тела Хизри медленно проникало сквозь слои одежды, убаюкивало, заставляло расслабиться. Дрожь утихла.

– А если я решу проверить, насколько ты смелая, когда никто не видит? – тихо прошептал он мне прямо в ухо.

У меня перехватило дыхание. Я знала, что должна ответить что-то дерзкое, фыркнуть... но язык словно присох к нёбу. От его близости, от этой глубокой вибрации в его голосе кружилась голова.

– Вы этого не сделаете, – прошептала в темноту.

– Почему же это?

– Потому что вы хороший, Хизри. Как бы вы ни притворялись мертвым или злым.

Хизри молчал долго. Так долго, что я слышала только дикий рев бурана за стеной и наше смешанное неровное дыхание.

А потом суровый, закрытый отшельник сделал то, чего я никак от него не ожидала.

Он прикоснулся губами к моим волосам на макушке.

И от этого простого, невесомого движения у меня внутри что-то оборвалось и сладко заныло.

– Кажется, я перестал быть мертвым, Роза, - сказал он странным голосом.

– Что это значит? – забеспокоилась я.

– Почувствуй сама.

Он прижался к моим ягодицам каменным пахом, и меня бросило в жар. Это ведь… Всевышний, он возбужден!