скачать книгу бесплатно
– Мне очень нравятся твои волосы.
Одна из худших фраз, которую хорошенькая девчонка может сказать толстушке, – это «ты очень симпатично выглядишь». Или же «мне очень нравятся твои волосы». Я понимаю, что сборище одних лишь красоток ничем не лучше сборища одних лишь толстушек. И я также понимаю, что быть можно одновременно и красоткой, и толстушкой (здрасте вам!), но по опыту знаю, что подобные фразы девчонки вроде Кэролайн Лашемп и Кендры Ву говорят тебе тогда, когда на самом деле думают совсем о другом. Это комплименты из жалости, и я чувствую, как умирает частичка моей души. Не говоря ни слова, Мик из Копенгагена встает и выходит из класса.
Джек
Кэролайн Лашемп – моя подружка. Ну, почти что подружка. Думаю, так сложилось потому, что она была взбалмошная, милая, но более всего – умная. Когда я на нее запал, она относилась к тому типу людей, которые не выставляют свой ум напоказ, – это пришло позже. Тогда она непринужденно сидела и впитывала все как губка. Мы разговаривали по телефону после того, как все ложились спать, и она рассказывала, как у нее прошел день, – что она видела, о чем думала. Иногда мы болтали всю ночь напролет.
Сегодняшняя Кэролайн – высокая и эффектная, но главная ее особенность состоит в том, что она может расколоть компанию. Она нагоняет страху на всех, даже на учителей, по большей части потому, что теперь высказывается – всегда – и говорит все, как есть. Главная причина, по которой мы по-прежнему поддерживаем отношения, – это их история. Я знаю, что она должна находиться где-то рядом, даже если нет никаких признаков ее присутствия. Новая Кэролайн появилась внезапно в десятом классе, и это означает, что прежняя Кэролайн может (вероятно) вернуться в любой момент. Другая причина состоит в том, что мне почти всегда ее легко узнать.
Я сворачиваю в свой самый нелюбимый коридор за библиотекой, туда, где находится запирающийся шкафчик Кэролайн. Когда я учился в девятом классе, то подрабатывал в библиотеке, и если вдруг наталкивался на кого-то из ее сотрудников, они все со мной здоровались и спрашивали, как моя семья, а я вроде бы должен был знать, кто они.
Когда я иду, окружающие здороваются со мной, и это тоже кошмар какой-то. Я добавляю в походку немного развязности, слегка улыбаясь всем подряд, шагаю непринужденно, но, очевидно, обделяю кого-то вниманием, потому как слышу за спиной:
– Урод.
Воды ненадежны. И зыбки. Это первое, что я узнал о школе. Сегодня ты всеобщий любимец, назавтра – изгой. Просто спросите Люка Ревиса – самый назидательный пример в истории нашей школы. В девятом классе Люк был героем, пока все не узнали, что отец у него сидел в тюрьме. Теперь Люк тоже сидит, и лучше бы вам не знать за что.
В данный момент коридор просто кишит потенциальными Люками. Одного мальчишку запихивают в шкафчик. Другой спотыкается о чью-то подставленную ногу и врезается в кого-то еще, а тот отталкивает его, пока бедняга не начинает перелетать от одного парня к другому, словно волейбольный мяч. Девчонки последними словами кроют одну девочку прямо той в лицо, пока она не отворачивается с красными от слез глазами. Еще одна девчонка идет со свисающей со спины большой алой буквой «А», отчего народ хихикает ей в спину, потому что к этой шутке приложили руку все, кроме Эстер Принн – героини романа «Алая буква». На одного смеющегося в коридоре приходится пятеро, имеющие жалкий или кошмарный вид.
Я пытаюсь себе представить, что бы произошло, если бы все в школе знали обо мне: они просто подходили бы ко мне и крали что-нибудь или угнали бы мою машину, потом вернулись бы и принялись помогать мне ее искать. Это парень мог бы выдавать себя за того, а эта девчонка – вон за ту, и всем было бы до чертиков весело. Все бы ржали, кроме меня.
Мне хочется шагать, пока не дойду до главной двери на улицу, а потом рвануть отсюда к чертовой матери.
– Погоди, Масс, – слышу я у себя за спиной и прибавляю шагу.
– Масс!
Вот зараза! Да отвали ты, кто бы ты ни был.
Парень переходит на бег и догоняет меня. Он примерно моего роста и довольно коренастый. У него каштановые волосы, и одет он в ничем не примечательную рубашку. Я оглядываю его рюкзачок, книгу в руках, ботинки – все, что может подсказать, кто же это. А он тем временем завязывает разговор.
– Брат, тебе надо слух проверить.
– Извини. У меня встреча с Кэролайн.
Если он ее знает, это сработает.
– Вот черт.
Он ее знает. Что касается Кэролайн Лашемп, то большинство людей разделяется на два лагеря – на тех, кто в нее влюблен, и на тех, кто от нее в ужасе.
– Неудивительно, что ты где-то в другом месте. – Его слова и интонация указывают, что он относится к лагерю «ужаснутых». – Я просто подумал, что ты, может, захочешь сказать мне это в лицо.
Еще один кошмар – когда в разговоре тебе не от чего оттолкнуться.
– Что сказать-то?
– Ты это серьезно? – Он останавливается посреди коридора, и щеки у него начинают багроветь. – Она моя подружка. Тебе еще повезло, что я из тебя дух не вышиб.
Это почти на сто процентов Рид Янг, но существует вероятность, что кто-нибудь еще. Я решаю отделываться общими фразами, взяв насколько возможно конкретный тон.
– Ты прав. Мне повезло, и не думай, что я этого не оценил. Я твой должник.
– Это да.
Я слышу громкие и возбужденные голоса, словно у грабящих деревню бандитов. Люди прижимаются к стенам, и появляется пара парней, огромных, как футбольное поле. Они спрашивают:
– Как жизнь, Масс? Слышали, ты здорово зажег на вечеринке.
Оба истерически смеются. Может, я их и не узнаю?, но они явно мои друзья. Один из них задевает плечом какого-то мальчишку, после чего говорит бедняге, чтобы тот смотрел, куда прет.
– Парень, маленьких уважать надо, – говорю я футбольному полю. Потом киваю Риду и обращаюсь к нему: – Да, брат. Ты хороший друг.
Это не совсем так, но мы с ним играем в одной бейсбольной команде с девятого класса.
– Ладно. Мне очень хочется хорошенько тебе надавать, но только чтобы это в последний раз.
– В самый последний.
Он смотрит в сторону библиотеки. Напротив нас, у ящичков, стоит девушка и разговаривает по телефону. Парень вздрагивает.
– Не хотел бы я сейчас оказаться на твоем месте.
И быстро скрывается в противоположном направлении в сопровождении футбольных полей в человеческом облике.
Подходя ближе к девушке, я замечаю светлые глаза на фоне темной кожи и родинку, которую она рисует рядом с правой бровью, хотя все знают, что эта родинка ненастоящая.
Беги, пока еще есть возможность.
Девушка поднимает взгляд.
– Серьезно? – спрашивает она, и да – это Кэролайн. Она не ждет, просто поворачивается, чтобы войти в библиотеку, где я за столом вижу библиотекарей, ждущих, пока я зайду, чтобы там потешаться надо мной.
Я хватаю ее за руку, резко разворачиваю, и хотя мне этого не хочется, прижимаю к себе и крепко целую.
– Вот что мне надо было сделать в субботу, – говорю я, разжимая объятия. – Вот что надо было делать все лето.
Ахиллесова пята Кэролайн – романтические комедии и любовные романы про вампиров. Ей хочется жить в мире, где горячий парень страстно обнимает девушку и впивается в нее поцелуем, потому что он настолько одержим желанием, что теряет остатки разума. Так что я касаюсь ее лица, завожу прядь волос за ухо, стараясь не испортить прическу, иначе она разъярится. По какой-то причине мне трудно смотреть человеку в глаза, а это значит, что я смотрю на ее губы.
– Ты такая красивая.
Осторожнее. Ты именно этого хочешь? Мы это уже проходили, дружище. Что, и вправду хочется снова повторить?
Но в глубине души я нуждаюсь в ней. И ненавижу себя за это.
Я чувствую, что она смягчается. Если я достаточно хорошо знаю Кэролайн, то это самый лучший подарок, который я только мог ей преподнести, – сделать так, чтобы простила она. Кэролайн не улыбается – она теперь вообще редко улыбается, – но опускает взгляд, внимательно рассматривая что-то на полу. Уголки ее рта опускаются. Она все обдумывает и наконец произносит:
– Ты просто негодяй, Джек Масселин. Сама не знаю, почему я даже разговариваю с тобой.
Что на ее языке означает: я тоже тебя люблю.
– А как же Зак?
– Я бросила его две недели назад.
Вот так – мы снова вместе.
Она берет меня за руку, и мы идем по коридорам, и сердце мое бьется чуть быстрее, и я начинаю чувствовать, что я в безопасности. Даже сама этого не зная, она станет моим проводником. Она скажет мне, кто есть кто. Мы – Кэролайн и Джек, Джек и Кэролайн. Пока я рядом с ней, я в безопасности. В безопасности. В безопасности.
Либби
По словам мистера Домингеса, если бы он не преподавал на курсах вождения, то изымал бы машины. Не из-за невыплат по кредитам на автомобили. Нет, он отбирал бы машины у плохих водителей, а потом, подобно Робин Гуду, передавал бы их в детские дома или же хорошим водителям, которые не могут позволить себе авто. Трудно сказать, серьезно он это говорит или нет, поскольку начисто лишен чувства юмора и осуждающе смотрит на все вокруг. Он самый сексуальный мужчина из всех, кого я видела.
– Множество школ закрывают курсы вождения и отсылают учащихся брать уроки где-то еще… – Фразу «где-то еще» он произносит так, словно это темные и жуткие трущобы или лесные чащи. – Но мы обучаем вас, потому что судьба наших учеников нам небезразлична.
Затем он показывает нам фильм, где автомобили врезаются сзади в фуры и их затягивает под задний бампер. Сначала парень по имени Тревис Кирнс смеется, но затем бормочет финальное: «Вот черт», – и умолкает. Через десять минут даже Бейли Бишоп не улыбается, а Моника Бентон просится выйти, потому что ее тошнит.
После ее ухода мистер Домингес спрашивает:
– Еще желающие есть? – Словно Моника вышла в знак протеста, а не держась за живот. – Согласно статистике, вы должны погибнуть в автокатастрофе, прежде чем вам исполнится двадцать один год. Я здесь затем, чтобы сделать все возможное, чтобы ничего подобного не произошло.
У меня мурашки по телу бегут. Такое ощущение, что он готовит нас к схваткам, словно Хеймитч наших Китнисс. Бейли произносит:
– Вот дьявол! – это ее эквивалент совсем уже непристойной фразы.
Все сразу скисают, кроме меня.
Это оттого, что в тот момент, когда на экране голова погибшего в катастрофе катится по шоссе, я точно осознаю?, какую роль мне хочется играть на этих курсах и в школе вообще. Не желаю становиться частью статистики – я побеждала статистику бо?льшую часть жизни. Не собираюсь оказаться водителем, которого разрывает металлом под фурой. Я хочу стать девушкой, способной достичь всего. Хочу стать той, кто попытается попасть в группу «Девчата», и ее примут в коллектив.
Я поднимаю руку. Мистер Домингес кивает, и у меня по коже словно ток пробегает.
– А когда мы начнем вождение?
– Как только будете готовы.
Восемь самых мерзких вещей, которые я ненавижу в онкологии
(Джек Масселин)
1. Она передается по наследству, а это означает, что даже если ты мой ровесник, то все равно чувствуешь мишень у себя на спине.
2. Она передается по наследству у меня в семье.
3. Она разит внезапно, как метеорит, как гром среди ясного неба.
4. Химиотерапия.
5. Все это чрезвычайно серьезно. (Иными словами, что бы ты ни делал, не улыбайся и не смейся ни над чем в попытке поднять настроение.)
6. Необходимость подкупать / торговаться с Богом, даже если ты не уверен, что Он существует.
7. Когда ты в десятом классе, у твоего отца диагностируют рак – через неделю после того, как ты узнал, что он изменяет твоей матери.
8. Видеть, как плачет мама.
Либби
По пути на четвертый урок я захожу в кабинет Хизер Алперн. Она ест яблочные дольки, скрестив длинные ноги и грациозно положив длинные руки, похожие на кошачьи лапки, на подлокотники кресла. До того, как стать тренером и руководителем «Девчат», она выступала в кордебалете ансамбля киноконцертного зала «Радио-сити». Она такая красавица, что я не могу смотреть прямо ей в лицо. Упираюсь взглядом в стену и говорю:
– Я хотела бы подать заявку на участие в «Девчатах».
Жду, пока она мне скажет, что у них есть ограничения по весу и я их очень сильно превышаю. Жду, пока она закинет назад прекрасную головку и истерически рассмеется, прежде чем указать мне на дверь. Ведь «Девчата» – коллектив высокого уровня. Помимо футбольных и баскетбольных матчей, они участвуют во всех больших городских мероприятиях – торжественных открытиях, парадах, религиозных празднествах и концертах.
Но вместо этого Хизер Алперн роется в ящике стола и достает бланк.
– Сезон официально начался этим летом. Если никто не уйдет, то следующего отборочного периода придется ждать до января.
Я спрашиваю, упершись взглядом в пол:
– А если кто-то уйдет?
– Тогда мы проведем кастинг. Сделаем объявление и разошлем листовки. – Она подает мне бланк. – Заполните заявление и принесите мне, а я занесу его в файл. И не забудьте обязательно получить разрешение родителей.
Затем она улыбается очаровательной подбадривающей улыбкой, как Мария в «Звуках музыки», и я выплываю в коридор, словно наполненная гелием.
Я подпрыгиваю и подскакиваю, как воздушный шар, паря по коридорам и чувствуя себя хранительницей величайшей тайны мира. Может, вы обо мне этого и не знаете, но я обожаю танцевать.
Я всматриваюсь в лица всех проходящих мимо меня и гадаю, какие же тайны они хранят, и тут на меня кто-то налетает. Это дубоватого вида парень с широким пунцовым лицом.
– Привет, – произносит он.
– Привет.
– Это правда, что толстухи лучше всех делают минет?
– Не знаю. Лично мне толстуха минет никогда не делала.
Нас обходят с обеих сторон, и кто-то смеется над этой шуточкой. Глаза его становятся ледяными, и вот она – ненависть, которую может к тебе испытывать совершенно незнакомый человек, даже если он тебя не знает, просто ему почему-то кажется, что он тебя знает или ненавидит тебя такой, какая ты есть.
– По-моему, ты просто отвратительна.
– Если тебе от этого полегчает, то, по-моему, ты тоже, – отвечаю я.
Он бормочет что-то похожее на «жирная шлюха». Наверное, именно это. Не имеет никакого значения, что я девственница. Я должна была бы тысячу раз заняться сексом со всеми парнями, которые меня так обзывают с пятого класса.
– Оставь ее в покое, Стерлинг, – раздается голос девушки с длинными развевающимися волосами и ногами, растущими, как говорится, от коренных зубов. Бейли Бишоп. Если сегодняшняя Бейли чем-то напоминает Бейли тогдашнюю – значит, она серьезная, общительная, популярная и обожает Иисуса. Она просто очаровательна. Все ее любят. Она заходит в комнату в ожидании понравиться людям, и она им нравится, потому что как может не нравиться такой очаровательный человек?
– Привет, Либби. Не знаю, помнишь ли ты меня… – Она не берет меня под руку, но могла бы. Голос у нее по-прежнему мелодичный, и каждое предложение она заканчивает на высокой, счастливой ноте. Такое впечатление, что она почти поет.