Исчезновение на Фиджи

– Он, наверное, все уши вам прожужжал? – спросила она с насмешливой улыбкой, ставя поднос на стол и наливая в две чашки крепкий чай с молоком.

Акаль непонимающе взглянул на нее.

– Все насчет кули, – объяснила женщина. – У него полно обязанностей здесь, в Суве, так нет, его постоянно носит по всей стране. – Она поцокала языком, передавая Акалю его чашку и придвигая к нему сахарницу.

Прежде чем она успела углубиться в подробности, отец Хьюз вернулся с альбомом в руках.

Хетти вручила ему чашку чаю и суетливо вышла, наказав ему не задерживаться и не забывать о недописанной проповеди. Отец Хьюз отмахнулся от нее. Он положил альбом себе на колени, пролистал толстые страницы из коричневого картона и, остановившись примерно на середине, повернул альбом к Акалю, чтобы показать черно-белую фотографию индианки.

– Это Кунти. Она живой человек, сержант Сингх.

– Конечно, сэр. – Акаль сохранял уважительный тон, хотя и опасался, что одна бровь, поползшая в сторону тюрбана, может свести его старания на нет.

Он взял альбом в руки, чтобы внимательнее рассмотреть снимок. Кунти была изображена по плечи, с накинутым на голову сари. Все внимание сержанта поглотили огромные миндалевидные глаза с приподнятыми внешними уголками. Женщина не улыбалась, но в глазах брезжила радость. Было совсем не похоже, чтобы Кунти намеревалась вот-вот сбежать, хотя Акаль и не знал, как это бывает.

– Откуда у вас эта карточка?

– Я сам сфотографировал Кунти при первой встрече на плантации, когда объезжал страну, собирая сведения для требуемого Церковью отчета. Я пытаюсь показать, как ужасные условия, в которых живут индийцы, приводят к падению нравственности. Сейчас Церковь готовится выразить свое мнение по поводу договорного рабства, и, стоит епископам увидеть мой отчет, думаю, выводы будут очевидны. Положение на плантациях – обвинительный акт против кабальной системы, и святой долг каждого доброго христианина…

– Вы сказали, что встречали Кунти на плантации? – перебил его Акаль, выставив вперед руку, чтобы прервать поток слов.

Священник оторопел, но чуть погодя кивнул, слезая с трибуны и возвращаясь к насущному вопросу.

– Хм, да. Я уже заканчивал свое путешествие; плантация Паркинса была одной из моих последних остановок. Я устал, впечатления слегка притупились. Мой визит начался с обычной недружелюбной беседы с Генри Паркинсом. «А в чем дело? – спросил он. – Они все подписали договоры». Хороши договоры! В лучшем случае работники заверяют отпечатком пальца бумаги, которые даже не могут прочитать. Им плетут невесть что. Знаете, самая распространенная басня из тех, которыми их кормят, – то, что Фиджи находится к югу от Калькутты! Им лгут, будто бы работа легкая, тогда как выполнить дневную норму, прописанную в договоре, под силу только очень крепкому человеку. Нигде не упоминается, что, если они не вырабатывают за день полную норму, этот день не засчитывается. Никто из них не знает, что они продают себя в рабство на пять лет.

Ранее Акаль уже слышал некоторые из этих утверждений, но не знал, многим ли из них можно верить. Вдохновенная речь отца Хьюза вызвала неприятное чувство, что ему, вероятно, следовало обращать на эту проблему больше внимания. Он потер лоб и, смирившись, сказал:

– Да, сэр. Продолжайте, пожалуйста.

Священник сделал глубокий вдох, выпятив в пылу грудь.

– Никто из плантаторов не желает реформировать систему. Все они больше заботятся о своем кошельке, нежели о душе, понимаете? Никому из них не доставляют удовольствия встречи со мной. Но Паркинсу хотя бы хватило ума не запрещать мне посещение своей плантации. Он наверняка так бы и сделал, будь он уверен, что ему сойдет это с рук. Но он метит в политики и хочет сохранить хорошие отношения с Церковью. – Отец Хьюз покачал пальцем перед лицом Акаля и с мрачным удовлетворением кивнул. – Напомнив Паркинсу о его обязанностях христианина, я отправился навестить некоторых женщин на месте их работы – в поле молодого сахарного тростника, где они выдирали сорняки. Женщины распределились по всему полю и, конечно, не прекратили трудиться, так что я ходил от одной к другой, надеясь, что кто-нибудь из них согласится побеседовать со мной.

– Они говорят по-английски? – с удивлением уточнил Акаль. Ведь только беднейшие из бедных от отчаяния готовы были подписать гирмит, договор на кабальную работу.

– Нет, конечно нет. Моих знаний хинди достаточно, чтобы построить простой диалог. Дело в том, что, даже если бы никто со мной не заговорил, я мог бы немало узнать, просто наблюдая. Это было печальное зрелище. У одной женщины с собой был грудной ребенок, и он заплакал. У меня разрывалось от сострадания сердце, сержант, даже этот плач звучал жалобно. Как обычно, женщины не имели охоты со мной общаться, и я отправился в бараки кули, чтобы оценить условия их проживания. Вы когда-нибудь видели жилища кули, сержант Сингх?

Акаль помотал головой. То, что он слышал об условиях проживания кабальных работников, вовсе не вдохновляло совать туда свой нос. Но таким умонастроением Акаль не хотел делиться с рыцарствующим священником.

– Что ж, их обиталище было обыкновенным, то есть плачевным. Паркинс четко блюдет букву закона, но не предоставляет своим батракам ни на йоту больше положенного. Комнаты минимально допустимого размера – кошка ляжет, хвост положить негде. Внутренние стены один в один требуемой высоты, поверху проволочная сетка для вентиляции, а значит, о приватности и речи быть не может. Семьи живут по соседству с одинокими людьми. Как можно поддерживать нравственную жизнь в таких условиях? Мой отчет…

– И что Кунти? – напомнил Акаль.

– Да, да, конечно, Кунти. Так вот, посмотрел я на все это, уж даже и сил сердиться по поводу состояния бараков не было, к тому же меня расстроило, что никто не захотел со мной разговаривать. Я был совершенно подавлен. И вдруг сворачиваю за угол, а там она. Кунти. Словно солнце взошло. Она смущалась, но не боялась меня, как другие женщины. Я предложил ей – жестами, разумеется, – сесть и попозировать для этой фотографии, и она кивнула. Я сделал снимок и уехал. Через несколько месяцев я вернулся туда и отдал ей карточку.

– Говорите, это было несколько месяцев назад? – уточнил Акаль. – А вы не думаете, что она могла просто надорваться от непосильного труда и сбежать?

Отец Хьюз и слышать не желал о такой возможности.

– Нет-нет-нет. Исключено. Она уже проработала по договору три года. С чего бы ей вдруг именно сейчас выбиваться из сил, если не случилось ничего из ряда вон выходящего? Но я не могу вообразить, какие ужасные события могли вынудить ее бросить дочь. Нет, я настаиваю: она исчезла не по своей воле.

– При всем уважении, сэр, этого недостаточно, чтобы говорить о похищении. Мы не знаем, что произошло с этой женщиной с тех пор, как вы с ней виделись.

Кажется, впервые с начала разговора священник растерялся.

– Игнорировать это было бы чрезвычайно глупо, – предупредил он, словно удивленный невозмутимой деловитостью Акаля. – Индийцы, здесь и на родине, потребуют правосудия.

– Я сообщу о ваших опасениях генерал-инспектору, – заверил его Акаль, ерзая в кресле с горячим желанием удалиться.

– И пусть зарубит себе на носу: я молчать не стану. Церковь продолжит бороться за правосудие для Кунти. – Отец Хьюз сделал глубокий вдох, заметно пытаясь успокоиться, затем менее угрожающим тоном продолжил: – Сержант Сингх, пожалуйста, заверьте меня, что вы намерены докопаться до истины, даже если женщина действительно сбежала. Я знаю, что для плантаторов и для администрации эти индийцы скорее вьючные животные, чем люди. Но для вас ведь Кунти землячка.

– Сделаю все, что смогу, сэр, – отрывисто ответил Акаль.

Слова священника вызвали в нем смутное беспокойство, возможно, даже легкое раздражение. Ему не хотелось слишком глубоко вдаваться в особенности системы договорного рабства. Что, по мнению отца Хьюза, один индийский полицейский может с этим сделать? Не он создал такое положение, и эта проблема не имеет к нему никакого касательства, ну правда. Даже в Индии он не стал бы заниматься соотечественниками, добровольно идущими в кабалу. Это не его народ, пусть они даже и земляки.

В тот же день Акаля ждала беседа с миссис Генри Паркинс. Дом Паркинсов находился на Какобау-роуд, по соседству с особняками прочих состоятельных плантаторов. Акаль и Тавити тащились вверх по холму мимо недавно переустроенных Ботанических садов Сувы, где цикады пели о своей любви к солнцу.

– Осторожно, – предупредил Тавити, выставляя вперед руку, чтобы предостеречь Акаля от размоины на дороге, которую его друг не заметил, поскольку с тоской взирал на прохладную зелень садов, являвших полную противоположность пыльной улице.

– Проклятущие ямы, – пробурчал Акаль.

– Тебе надо научиться смотреть под ноги. Если, конечно, не хочешь переломать свои цыплячьи кости.

Акаль, всегда стеснявшийся своих голенастых ног, покосился на друга:

– Напомни мне, зачем я попросил тебя сопровождать меня на эту встречу?

При упоминании о предоставленной ему Акалем возможности Тавити похихикал, но разумно прекратил дразнить друга.

После визита к священнику Акаль заглянул в участок и предложил Тавити составить ему компанию при опросе миссис Паркинс. Ему было нетрудно в одиночку побеседовать со служителем культа, но в разговоре с европейской женщиной он предпочитал иметь свидетеля. Тавити с радостью согласился.

– Почему они такие большие? – спросил Акаль, обходя особенно крупную яму. – Я был здесь два дня назад и уверен, что колдобины увеличились.

Тавити пожал плечами.

– Каждый день льет дождь. Вода стекает по склону холма и уносит с собой половину дороги. Думаешь, тебе тяжело? Подумай о циклистах – каково им на двух колесах.

После дневного дождя дорога часто представляла собой топкое болото, в котором циклисты вязли и вынуждены были спешиваться с различной степенью грации, но с соответственным градусом раздражения. Порой ямы объединяли усилия и вместе разрастались настолько, что проглатывали циклиста целиком.

– На самом деле спасибо, что взял меня с собой, – проговорил Тавити, пригибая голову и глядя на дорогу. – Я очень хочу учиться.

Акаль с сочувствием взглянул на друга. Несмотря на нерасположение генерал-инспектора к Акалю, ему хотя бы поручали настоящие дела, пусть и муторные. Тавити обладал многим из того, чего Акаль не имел: у него были жена и дети, определенное положение в фиджийском обществе, – но именно все это и отдаляло Тавити от вожделенной цели всерьез поддерживать закон и порядок на Фиджи. Посему, если представлялся удобный случай, Акаль охотно помогал другу.

– Итак, можешь начинать оправдывать доверие. Что тебе известно о миссис Паркинс?

– Встречал ее несколько раз в гостях. Ее повсюду приглашают.

– Как и тебя, – парировал Акаль с озорной полуулыбкой.

– Я другое дело. Мне нужно всюду показываться по поручению дяди.

Тавити был племянником влиятельного вождя племени, который жил слишком далеко от Сувы, чтобы регулярно посещать светские рауты в колонии. Семья считала, что истинная цель пребывания Тавити в Суве – представлять свой клан. В полиции же он служил вопреки возражениям родных.

– Она посещает все эти приемы, чтобы заручиться поддержкой для своего мужа, – продолжил Тавити. – Тот участвует в выборах председателя Ассоциации плантаторов, которые состоятся через пару месяцев.

– Что ты говоришь? Победа сделает его одним из самых влиятельных людей в колонии, – чуть не застонал Акаль. – А я должен расследовать бегство его кули.

Ассоциация плантаторов представляла интересы землевладельцев и была единственной организацией, которая пыталась противиться австралийской Колониальной сахаровырабатывающей компании, скупавшей весь тростник на Фиджи. КСВК была одновременно и самым крупным стимулятором экономики Фиджи, и главным инструментом давления.

– Если это тебе поможет, то я слышал, что именно эта мадам в конце концов будет управлять ассоциацией. Супруг к этому не слишком стремится.

– Зачем тогда он выставил свою кандидатуру?

– Ну, мне известны только слухи… – ответил Тавити, вопросительно глядя на друга. Когда Акаль кивнул, он продолжил: – Поговаривают, что Сьюзан Паркинс происходит из семьи влиятельного австралийского политика. Она единственный ребенок, у ее родителей не было сына, который продолжил бы семейную традицию. А Генри Паркинс из богатой семьи, и вот родители их познакомили. Сьюзан и Генри должны были стать влиятельной парой в Сиднее, предполагалось, что он будет подниматься там по политической лестнице. Но каким-то манером они оказались на Фиджи. Приехав сюда, Сьюзан сначала была недовольна. Задирала нос на приемах, гнушалась общением с женами других плантаторов. Пока не приблизились выборы в ассоциацию. Теперь она вдруг принялась очаровывать всех в Суве: владельцев плантаций и их жен, членов администрации. Тем временем Генри Паркинс сидит не вылезая на своей плантации. Так что всем понятно: если его изберут, управлять станет она. Но плантаторов это устраивает. Они надеются, что авторитет ее семьи поможет в переговорах с КСВК.

Они добрались почти до самой вершины холма, где находился дом Паркинсов.

Это был типичный для колонии особняк состоятельных европейцев. Деревянный, на высоких сваях, он был построен так, чтобы дующий над холмом бриз создавал в жилище прохладу. Пышный сад перед домом изобиловал гирляндами цветов. Семья, видимо, нанимает садовника-фиджийца, заключил Акаль. Растения были ухоженными, но не безжалостно обузданными, как в некоторых других садах на той же улице.

Акаль прошел мимо ряда кустов гибискуса, отчего крупные красные цветки с негодованием покачали своими неправдоподобно большими тычинками. Бугенвиллея приняла эстафету, ее тщедушные ветки, обремененные фиолетовыми гроздьями, поколыхались от легкого ветерка и вынырнули из куста, чтобы осыпать его плечи невесомыми лепестками.

Перед фасадом дома красовалась широкая веранда с четырьмя деревянными стульями, расставленными вокруг такого же стола, – идеальное место, чтобы потягивать джин с тоником, когда солнце садится за Тихий океан. Акаль и Тавити поднялись по низким деревянным ступеням, ведущим к веранде, и постучали в дверь. Открыла стеснительная служанка, и Тавити, очаровательно улыбаясь, попросил ее пригласить хозяйку дома.

Когда Сьюзан Паркинс приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы она видела гостей, а они ее, желудок у Акаля ухнул вниз. Сержант словно бы перенесся назад в Гонконг, к другой маленькой светловолосой женщине, которая перевернула его жизнь с ног на голову. Забывшись в своих грезах, он взирал на хозяйку дома, пока она не вернула его к действительности, проговорив:

– Слушаю.

Акаль быстро заморгал и расправил плечи, отодвинув прошлое за спину, по крайней мере на эту минуту.

– Я сержант Акаль Сингх из полиции Фиджи, отделение Сувы. А вы миссис Генри Паркинс?

– Да. – Глядя на него, она выгнула изящную бровь.

– Можно войти?

Женщина нахмурилась.

– Что вам угодно?

Некоторое время оба стояли в недоумении, потом она нелюбезно произнесла:

– Можете задать мне свои вопросы снаружи.

Она рывком распахнула дверь, и Акаль заглянул в гостиную. Комната была изящно обставлена мебелью, которую, должно быть, привезли морем из других частей Британской империи. Деревянные ставни на многих окнах были открыты, и утренний свет затапливал помещение. Это все, что он успел рассмотреть, пока дверь перед его носом не захлопнули.

Они прошли на веранду. Хрупкая внешность миссис Паркинс приходила в противоречие с ее поведением. Она была худой как щепка и ростом не доходила даже до плеча Акаля. Воздушное цветастое платье и изящно убранные назад светлые локоны дополняли образ утонченной леди. Даже не верилось, что столь субтильная женщина способна хлопнуть дверью с такой силой, что весь дом содрогнулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Черт возьми (хинди). – Примеч. перев.

2

Ку́ли (от хинди «работник») – батраки, которых европейцы в XVIII – начале XX века перевозили в свои колонии в качестве дешевой рабочей силы из Индии и Китая. При этом социальное положение, условия труда и жизни кули зачастую фактически превращали их в рабов. – Примеч. ред.