МОЛО-ЯХА: ДЫХАНИЕ

Никонор Шишков

МОЛО-ЯХА: ДЫХАНИЕ

МОЛО-ЯХА: ДЫХАНИЕ

Предупреждение реки живым

Никанор Шишков

Алексей Волынский

«Моло-Яха: Дыхание. Предупреждение реки живым»

Никанор Шишков

Оригинальное произведение опубликовано на английском языке под названием The Breath of Molo-Yaha: A River’s Warning to the Living.

Настоящее издание представляет собой адаптационный перевод произведения на русский язык.

Адаптационный перевод с английского языка выполнен Бактыгуль Матисаевой.

Соавтор книги, профессор Алексей Александрович Волынский.

© Nick Shishkov Press

Все права защищены.

Никакая часть настоящего издания не может быть воспроизведена, сохранена в информационно-поисковой системе, распространена или передана в какой-либо форме и какими-либо средствами — электронными, механическими, посредством фотокопирования, записи или иным способом — без предварительного письменного разрешения правообладателя, за исключением случаев, предусмотренных действующим законодательством.

Издательство Nick Shishkov Press

Gulfport, Florida, USA

ПРИМЕЧАНИЕ К ХУДОЖЕСТВЕННОМУ ПРОИЗВЕДЕНИЮ

Настоящее произведение является художественным произведением.

В повествовании используются реальные географические названия, природные объекты, исторические и культурные отсылки. Наряду с ними автор использует вымышленных персонажей, события, диалоги и художественные интерпретации, созданные в соответствии с замыслом произведения.

Упоминание реальных мест, исторических обстоятельств, культурных традиций и иных фактических элементов не означает, что связанные с ними художественные события происходили в действительности.

Персонажи и сюжетные линии произведения созданы в художественных целях. Возможные совпадения с реальными лицами, если иное прямо не указано автором, являются случайными.

Оглавление

Пролог.

Источники

Глава 1. Рождённый в долгую ночь

Глава 2. Дитя кемпинга

Глава 3. Наказ друга

Глава 4. Пульс воды

Глава 5. Источник Иды

Глава 6. Девушка с ореховыми глазами

Глава 7. Песня двух миров

Глава 8. Зов Моло Яха

Глава 9. Диалог с рекой

Глава 10. Послание Тамо-Йоко

Глава 11. Голос Иса-Моло

Глава 12. Память кипариса

Глава 13. Жёлтые глаза Острова Рома

Глава 14. Посвящение Кэрролл

Глава 15. Перелом в судьбе реки

Глава 16. Благодарность реки

Эпилог. Река будет жить

Авторские примечания

Пролог. Источники

Есть места в Северной Флориде, где кажется, что сама земля дышит. Не в переносном смысле и не так, как пишут о природе поэты, уподобляя её живому существу, а почти буквально: медленно и размеренно, выпуская из известняковых недр струи прохладной, прозрачной воды. Родники здесь рождаются внезапно, с тем величавым спокойствием древней силы, которая существовала здесь ещё задолго до появления человека. Они похожи на окна, распахнутые в скрытые глубины земли. И если припасть к известняковому уступу у самого края источника и долго смотреть в голубовато-зелёную толщу поднимающейся воды, то вопреки разуму вдруг появляется ощущение Присутствия. Не силуэта, не голоса, не взгляда, а скорее безмолвной памяти воды, вобравшей в себя тысячелетнюю историю Земли.

Река Суванни и её притоки текут по этим землям неторопливо, словно время здесь подчинено их течению. У воды возвышаются огромные, тёмные, с корнями, глубоко уходящими в известняк, старые кипарисы. Они пережили и разливы, и засухи, и бури, и ураганы, и целые поколения людей. Свет под их кронами рассеянный, зеленоватый. Он ложится на воду, дробится между ветвями и дрожит на поверхности воды. С ветвей вековых дубов свисает испанский мох, серые пряди которого при малейшем ветерке начинают едва заметно колыхаться.

Здесь легко теряется ощущение времени. Кажется, будто прошлое никуда не исчезло, а продолжает жить рядом в старых деревьях, в воде, в известняке под ногами. Коренные народы, издревле – задолго до появления поселенческих ферм, городов и дорог – жившие в этих местах, относились к источникам как к священным существам. Вода для них была не просто источником жизни, а даром земли. Они относились к ней бережно; почитали её; обращались к ней; связывали с ней предания и память поколений; считали, что источники хранят в себе всё, что происходило на их берегах, и для них ничто не исчезает бесследно.

В старых преданиях сохранились имена духов, связанных с водой: Моло-Яха, Иса-Моло, Тамо-Йоко. Для большинства людей это всего лишь древние имена. Но иногда у реки происходят такие события, которым трудно найти привычное объяснение. Именно с одного из них и начинается эта повесть о мальчике, который родился среди этой тишины и со временем научился слышать то, чего не слышали другие. О реке, обращающейся к человеку через воду, холод и странный барабанный бой. И о тех, кому однажды пришлось стать посредниками между её невидимым миром и людьми.

Всё началось в декабре 1981 года, на стоянке у реки Санта-Фе, в жилом фургоне «Шаста» 1970 года выпуска. Внутри пахло кедром, пропаном и теплом старых занавесок. За тонкими стенами шумели деревья, а совсем рядом текла река. В самую долгую ночь зимнего солнцестояния Кэрролл Крид ждала рождение сына. История Генри началась с холода.

Глава первая. Рождённый в долгую ночь

Кэрролл Крид было всего двадцать три года, когда она родила Генри. Рожала она в одиночестве. С семи лет, после смерти матери, ей приходилось самой справляться со всем, что выпадало на её долю. Повитуха Дотти, крепкая, широкогрудая женщина, за двадцать лет принявшая в свои руки едва ли не половину младенцев в округе Колумбия, приехала через сорок минут после того, как у Кэрролл отошли воды. Она мчалась сквозь декабрьскую ночь на ржавом пикапе «Форд» спокойно и уверенно, как человек, слишком многое повидавший, чтобы переживать заранее.

Когда Дотти вошла в тесный жилой фургон «Шаста», она увидела на узкой кровати бледную Кэрролл, с плотно сжатыми губами и прерывистым дыханием. Побелевшими пальцами она крепко держалась за край деревянной кровати. В этом молчаливом упорстве Дотти сразу узнала женщину, привыкшую молча переносить боль и без лишних слов лицом к лицу встречать трудности.

За окнами ночь густела и тяжелела, будто подступала к маленькому домику со всех сторон. Казалось, всё вокруг притихло и затаило дыхание, чтобы не потревожить рождение новой жизни. Но в воздухе чувствовалось не только ожидание родов. В нём витала древняя тайна: та самая, что испокон веков сопровождает рождение и смерть, надежду и страх, свет и тьму. Ночь зимнего солнцестояния дышала холодом, шуршала ветвями, тянулась к окнам запахом хвои и влажной земли. Лес, древний, молчаливый, внимательный свидетель человеческих судеб, шумел вокруг домика Кэрролл.

— Надо было позвонить мне раньше, – сказала Дотти.

Она поставила сумку на маленький столик и стала мыть руки над крошечной раковиной.

— Со мной всё в порядке, – выдохнула Кэрролл, сдерживая стоны.

— У тебя всегда всё в порядке, – мягко сказала Дотти. – В этом-то и твоя беда.

Кэрролл выросла в Брэнфорде, небольшом городке на реке Суванни. Сам по себе он ничем не был примечательным; но совсем рядом били источники, а большой мир отсюда казался далёким и чужим. Мама Кэрролл умерла от лихорадки. Болезнь унесла её страшно, внезапно, всего за три дня, и дом будто сразу опустел без неё, потерял душу. Остался отец, Эрл. Он сидел на кухне с чашкой остывшего кофе в руках, и лицо у него было таким, каким Кэрролл прежде никогда не видела и потом уже никогда не могла забыть. Так выглядит человек, у которого разом отняли смысл жизни; человек, который ещё держится на ногах только потому, что тело не сразу понимает, что опереться больше не на что.

Эрл Крид не был жестоким человеком. И равнодушным он тоже не был. Каждое утро он уходил на фосфатный завод, а вечером возвращался домой, садился в кресло, включал телевизор и машинально съедал всё, что Кэрролл ставила перед ним. Без благодарности, но и без раздражения; скорее с такой отрешённостью, которая ранит сильнее грубого слова. Дом он содержал. Рядом был. Но тепло, внимание, душевная опора, всё, что нужно ребёнку, чтобы чувствовать себя нужным и любимым, ушло вместе с матерью. Эрл не умел этого. Он был человеком, который всем сердцем любил одну женщину и не знал, куда деть эту любовь, когда той, кому она принадлежала, не стало.

В доме, где властвовала тишина, Кэрролл научилась слушать не слова, а паузы между ними. Она слышала пустоту, разлитую по комнатам, тяжёлую и вязкую; в этой пустоте каждое движение требовало колоссальных усилий, а каждый взгляд просил понимания без слов. Те годы дали ей не только привычку к одиночеству, они научили её различать в людях едва заметные признаки слабости и силы, скрытые под самой обычной наружностью. Она по взгляду, по паузе, по тому, как человек отводил глаза или слишком крепко сжимал руки умела понимать то, о чём не говорили.

Так и росла, взрослела Кэрролл, предоставленная самой себе. Готовить она научилась по книге из библиотеки. Шить научилась у соседки, которая жалела серьёзную, замкнутую девочку в рваном платье с тихим, решительным взглядом. Нужда научила её считать каждый цент: зарплату Эрла приходилось растягивать на все домашние нужды и счета, о которых он то и дело забывал. Кэрролл училась быть одной и не чувствовать себя одинокой. Это редкое умение: многие так его и не приобретают, а того, кто обретает его, оно не только делает сильнее, но и становится для него невидимой для посторонних клеткой. Её жизнь складывалась из привычек, воспоминаний и маленьких ежедневных правил, всего того, что помогало ей беречь свой хрупкий мир, когда вокруг было слишком много чуждого и непредсказуемого.

С Ленни Кэрролл встретилась в июньский субботний день у источников Ичетакни. Кэрролл приехала туда одна, чтобы проплыть на каяке по верховьям реки. Так она делала уже много лет. Походы к реке в одиночку стали для неё возможностью отдохнуть душой, устававшей от повседневных забот. В тот день у источников было многолюдно. Жара гнала людей к воде целыми семьями; парковка была забита машинами с номерами из других штатов, река пестрела надувными кругами и плотами. Кэрролл спустила каяк на воду и стала грести изо всех сил, лишь бы уйти подальше от толпы, найти такой поворот реки, где ещё жива тишина.

Тишина ждала её за вторым поворотом. Там река сужалась, кроны деревьев смыкались над головой, а чужие голоса и плеск вёсел растворялись вдали. Кэрролл перестала грести и позволила течению нести лодку. Каяк медленно скользил по прозрачной воде. Далеко внизу, на глубине двенадцати футов, просвечивало известняковое дно. Тишина стояла такая глубокая, что казалась частью самой реки, такой неподвижной и ясной, что захватывало дух. Вокруг жил лес: тихо шелестела листва, изредка перекликались птицы, ветер гулял между ветвями деревьев, и в его слабом дыхании чудилось нечто древнее, почти забытое, словно лес пытался напомнить человеку о том, что тот перестал слышать и понимать.

Другой каяк Кэрролл сначала только услышала: весла снова и снова тихо входили и выходили из воды. Она обернулась и увидела мужчину, появившегося на каяке из-за поворота. Он грёб легко и ровно, как человек, не раз бывавший на воде. Даже сидя в лодке, он казался высоким; плечи у него были широкие, лицо открытое, честное – лицо человека, которому нечего скрывать и незачем притворяться. На нём была простая белая футболка и выцветшие шорты. Двигался он без суеты, спокойно и уверенно, как двигаются люди, умеющие ладить с миром вокруг себя.

— Извините, – сказал он, приблизившись. – Не хотел нарушать ваше уединение.

— Вы мне не мешаете, – ответила Кэрролл.

Это было не совсем правдой, но прозвучало достаточно вежливо.

— Ленни, – сказал он и протянул руку через воду, разделявшую каяки.

— Кэрролл.

Он был из Вальдосты штата Джорджия. Об этом он рассказал, пока они вместе плыли по прозрачным холодным водам Суванни. Работал на стройке, летом трудился в Гейнсвилле, а про источники услышал от товарища. В нём чувствовалась естественная уверенность человека, которого с детства любили и который привык думать, что мир чаще отвечает добром на открытость, прямоту и живой интерес к себе. Он расспрашивал её об источниках, о городе, о ней самой и слушал так внимательно, что для Кэрролл было непривычно, и она чувствовала некоторую неловкость. Давно уже ей не было так спокойно рядом с другим человеком.

Лето вышло коротким и тревожно-счастливым, как всё, о чём с самого начала знаешь – это ненадолго. Он возил её ужинать в Гейнсвилл; по выходным они ездили к источникам, а однажды отправились на концерт в Джэксонвилл. Тот вечер она запомнила на всю жизнь, но не из-за музыки, а из-за взглядов Ленни. Пока Кэрролл смотрела на сцену, он смотрел на неё так, будто самое важное было не на сцене, а рядом с ним.

В конце августа стройка закончилась, и Ленни уехал. Вещи уже были погружены в грузовик, мотор работал, а он всё ещё улыбался легко, почти беспечно, будто расставание ничего не меняло. Он говорил, что вернётся, что обязательно позвонит, но Кэрролл слышала не обещание, а прощание. Она ничего не говорила, ни о чём не спрашивала. Стояла у дороги и смотрела, как его машина уходит по шоссе, становится всё меньше, растворяясь в жарком мареве. Когда грузовик исчез, внутри у неё снова поднялась давняя, хорошо знакомая пустота.

В октябре она узнала, что беременна. Ленни искать не стала. Отцу не сказала. Рассказала только Дотти. Та кивнула и сказала: «Я буду рядом, когда понадоблюсь». На этом разговор закончился. Генри родился 21 декабря, в день зимнего солнцестояния. Он был крупным, крепким, голосистым младенцем. Первый его крик сразу наполнил собой тесный домик на колёсах. В нём было всё: холод, свет, обида новорождённого и та упрямая сила, с какой жизнь заявляет о себе в самую тёмную и длинную ночь года. От отца ему достались широкие плечи, от матери тёмные глаза. И с первых мгновений он смотрел так пристально и прямо, что Кэрролл невольно вспоминала взгляд Ленни в тот первый день на реке.

Дотти обмыла ребёнка, завернула его в пелёнку и передала Кэрролл. Та прижала Генри к груди и долго всматривалась в его лицо. В её взгляде не было беззаботного умиления молодой матери, в нём смешались растерянность, тревога и уже проснувшаяся нежность. Так смотрит женщина, привыкшая полагаться только на себя и вдруг осознавшая, что отныне отвечает не только за собственную жизнь. Она не знала, хватит ли у неё сил, но понимала: эту ношу она будет нести с любовью до конца, отдавая всё, что у неё есть.

— Большой парень, – сказала Дотти, снова споласкивая руки над раковиной. – Лёгкие здоровые.

— Голосистый, – сказала Кэрол.

— И хорошо, – ответила Дотти. – В этом мире тихих не слышат.

Кемпинг, где жила и работала Кэрролл, назывался «Риверсайд». Это была скромная, ухоженная стоянка на реке Санта-Фе. Здесь обитали и сезонные жильцы, и те, кто приезжал на выходные. Кэрролл уже три года работала в магазинчике при кемпинге. Работа была простая, место для «Шасты» входило в оплату, а владелец, тихий человек по имени Гарет, был справедлив и не цеплялся к пустякам. Кэрролл работала хорошо: собранно, быстро, толково.

Магазин был небольшой, снаружи обшитый кедровой дранкой. Внутри смешивались запахи рыболовной наживки, солнцезащитного крема и свежесваренного кофе. Кэрролл вела хозяйство твёрдо и спокойно, без суеты и без поблажек, и эта сдержанная строгость порой сбивала туристов с толку. Однажды мужчина из Огайо, в безукоризненно чистой футболке-поло, спросил, безопасно ли спускаться по реке на надувном круге. Кэрол посмотрела на него поверх очков, отсчитала сдачу и сказала:

— Реке от Вас ничего не нужно. А вот как Вы плаваете – это уже на вашей совести.

Он моргнул, взял деньги и ушёл, больше не задав ни одного вопроса.

«Шаста» была тесновата для жизни с ребёнком, но Кэрролл выросла в тесноте и знала: жизнь измеряется не квадратными метрами. Кроватка Генри заняла угол, где раньше стояла швейная машинка. Машинка переехала под стол. Стол складывался к стене, когда нужно было освободить место на полу. У каждой вещи было своё место, и это место не менялось. Порядок давал устойчивость, которую не могла отнять даже теснота. В маленькой комнате, стены которой хранили следы прожитых дней, запах старого дерева смешивался с запахом детской присыпки и влажной земли снаружи. За окнами тихо шелестела листва, а свет фонарей ложился на пол причудливыми тенями, и в этой простой вечерней тишине было что-то неожиданно красивое и умиротворяющее.

Генри рос в кемпинге, где жизнь с детства приучала к своему особому укладу: простому, неспешному и тесно связанному с рекой и лесом. С жадной детской внимательностью он впитывал запахи, звуки, ритм чужих приездов и отъездов, шорохи леса и воды. Ходить он учился на песчаных дорожках между стоянками, оставляя на светлом песке крошечные следы; по утрам роса делала их видимыми, пока солнце не высушивало землю. Говорить он учился в магазине, слушая голоса приезжих. Каждый из них ярко и шумно ненадолго входил в его мир, оставлял след в детской памяти и исчезал навсегда. Мальчик был тихим не от страха или замкнутости, а просто потому, что привык наблюдать. Его серьёзный взгляд вызывал у взрослых лёгкое смущение, будто на них смотрел кто-то, ещё не решивший, можно ли им доверять. В этом взгляде было что-то старческое, словно Генри нёс в себе память тех, кто когда-то жил в этих местах, слышал голоса рек, ветров и понимал язык тишины.

Река стала его первым и постоянным спутником и собеседником. Санта-Фе текла вдоль восточного края кемпинга; её тёмная, окрашенная танином вода текла бесшумно и неотступно, и в этом движении Генри находил успокоение. Он мог часами сидеть на берегу, смотреть на течение, бросать палки и следить, как они скрываются за поворотом, слушать, как вода бьётся о корни кипарисов и известняковые уступы. Связь с рекой Генри не мог объяснить словами, но чувствовал её так же явно, как чувствовал связь с матерью. В тени деревьев, под неумолчный плеск воды, Генри находил покой и понимание, которых ему не хватало в общении с людьми.

Ему было четыре года, когда он впервые почувствовал холод. Стоял летний вечер. Воздух отяжелел от влаги, и в траве по всему кемпингу загорались и гасли крошечные огоньки светлячков. Кэрол закрывала магазин и считала кассу с привычной сосредоточенностью человека, делающего это тысячи раз. Генри сидел на деревянных ступенях веранды и смотрел сквозь деревья на реку. В маленьких ручках он держал чашку со сладким чаем. Мать дала её, чтобы он посидел спокойно.

Холод пришёл внезапно. Он не подкрался, усиливаясь понемногу, а будто разом опустился на ступени, на чашку, на плечи ребёнка. Стало так холодно, что Генри увидел собственное дыхание: белёсое облачко сорвалось с губ, повисло в воздухе и растаяло в тёплом вечере. Чай в чашке остыл. Казалось, кто-то невидимый до последней капли вынул из него тепло. Ветер, ещё недавно мягкий и влажный, переменился: стал резким, колючим, пробирающим до костей.

Генри посмотрел на реку. Под кипарисами лежала непроглядная тьма; тени казались густыми, почти осязаемыми. Но теперь в этой темноте что-то переменилось. Она стала тяжелее, плотнее, словно обрела вес. Это была уже не просто ночь и не отсутствие света. Это была тьма Присутствия. Казалось, земля затаила дыхание, а вода остановилась, прислушиваясь к чему-то важному и неизбежному.

Генри не испугался. Ему было всего четыре года, и мир для него был полон непонятного, необъяснимого. А непонятное само по себе ещё не казалось ему страшным. Он смотрел в темноту с той же тихой внимательностью, с какой смотрел на всё вокруг, и ждал. Он долго сидел на ступенях и слушал. Таким его и застала Кэрол, выйдя из магазина: мальчик сидел, повернувшись к реке, и смотрел перед собой с такой глубокой, недетской сосредоточенностью, что она невольно остановилась.

— Генри, – сказала она, и голос у неё прозвучал строже, чем она хотела: она искала ребёнка и нашла его в темноте, одного, смотрящего на реку, – Что ты делаешь? Что ты делаешь здесь в темноте?

— Слушаю, – ответил он.

Кэрол посмотрела на сына, потом на реку. Ничего необычного она не услышала и не увидела, но где-то на краю сознания шевельнулось смутное беспокойство. Она списала его на жару, усталость и длинный день. Взяла Генри за руку и повела его домой. Холод ушёл, вечер вернулся к обычным звукам. Невидимая грань между явным миром и тайным стала тоньше, прозрачнее.

Генри этого не забыл. Это стало частью его внутреннего мира, приходило к нему время от времени, всякий раз у воды и всякий раз с тем пронизывающим холодом. И холод этот был не холодом воздуха, а холодом чьего-то Присутствия. Генри научился узнавать его так, как узнают голос давнего знакомого: не по отдельным приметам, а сразу, всем существом.

С Кэрролл он об этом не говорил. Он понимал это без слов, как умеют понимать дети, подолгу наблюдающие за взрослыми: о некоторых вещах молчат не потому, что их стыдятся, а потому, что перед ними слова оказываются бессильны. Холод присутствия необъяснимого был одной из таких вещей.

В пять лет Генри пошёл в школу в Форт-Уайте. На занятия он ездил на автобусе вместе с другими детьми из кемпинга – маленький, серьёзный мальчик с тёмными глазами и сдержанным спокойствием ребёнка, который больше привык к обществу взрослых, чем сверстников. Школа стояла за сетчатым забором: низкое бетонное здание среди редких сосен. В коридорах пахло воском для пола, столовой едой и той особой казённой чистотой, от которой любое место кажется чужим. Генри привыкал к школе так же, как привыкал ко всему: тихо, внимательно, без лишних слов. Он изучал правила, распорядок, невидимые взаимоотношения в классе с сосредоточенностью ребёнка, уже понявшего: у мира есть своя логика, и, чтобы идти по нему, её надо распознать. Суетливая детская болтовня была ему чужда.

В первом классе у него появился друг – сосед по парте Джек Таннер. В Джеке была энергичная, неудержимая теплота, полная противоположность тихой сдержанности Генри. Он был сыном фермера, выращивавшего арбузы, широкоплечим, загорелым мальчишкой с щербинкой на месте выпавшего переднего зуба и громким, заразительным смехом, который рождался где-то глубоко в груди и вырывался наружу так неудержимо, что невозможно было не рассмеяться вместе с ним. Джек был открыт щедро и безоглядно, как бывают открыты дети, выросшие в большой шумной семье и уверенные, что мир обычно дружелюбен, если подойти к нему без страха.

— Ты мальчик из кемпинга, – сказал Джек в первый школьный день с детской непосредственностью.

— Да, – ответил Генри.

— Круто, – сказал Джек. – Я был в вашем кемпинге. Папа водил нас туда купаться. Там вода очень холодная.

— Это источники, – объяснил Генри. – Вода поднимается из-под земли. У неё всегда одна температура.

Джек посмотрел на него так, как смотрят дети, которым сообщили интересный и немного таинственный факт.

— Всегда?

— Всегда, – подтвердил Генри, – и летом, и зимой одинаковая.

Джек подумал немного, потом кивнул, словно решил поверить ему на слово.

— Круто, – повторил он.

Так началась дружба, которой суждено было продлиться двадцать лет, до самого того дня, когда судьба отнимет у Генри Джека так внезапно, что никто из них не успеет к этому подготовиться.

Глава вторая. Дитя кемпинга