Пароль - "Мексиканец"

Разошлись спать. Я долго ворочался, не мог уснуть. Мои новые «товарищи» были непростыми людьми. Взять хотя бы Эриха Хартмана. Он ас люфтваффе. Сбил 352 советских самолета, а всего около 800 (общее количество сбитых самолетов вызывало сомнение у скептиков). Он разработал спецтактику – расстреливал самолеты противника только с максимально близкого расстояния или атаковал из засады. Его сбивали 14 раз, летом 43-го его «мессершмитт» был подбит в очередной раз. Он притворился раненым. Советские солдаты погрузили его в грузовик и повезли в штаб. Улучив момент, Хартман ударил охранника и, спрыгнув с грузовика, оказался в поле, где росли подсолнухи. Стреляли вдогонку, но его не задело. Когда переходил линию фронта, чуть не убил немецкий часовой. Только за август 44-го он сбил почти 80 наших самолетов, 19 из которых за два дня. За это Гитлер лично вручил ему «Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами». Воевал почти до последнего дня, 8 мая 45-го он сбил свой последний самолет и вместе с подчиненными сдался американцам, но вскоре пленных передали советским войскам.

В первый же день, когда я прибыл в лагерь, он подошел ко мне и предупредил: «Лагерь находится под управлением русской секретной полиции. Ей помогают немецкие предатели. Они называют себя Anfita. При пристальном внимании они оказываются бывшими врачами СС, лидерами гитлерюгенда и тому подобной швалью. Вчера они предали нас, а завтра предадут и новых хозяев. Таких людей нужно отправлять в ад».

Я погрузился в мир, еще недавно неведомый мне. В человеческом стаде плененных волков. Они считают меня своим. Мне удалось их в этом убедить. Но радует ли это меня?

Я вспомнил стихотворение Ильи Эренбурга «Немец».

Она погибла, как играла,

С улыбкой детской на лице,

И только ниточка кораллов

Напоминала о конце.

Подходит ночь. Я вижу немца,

Как молча он ее пытал.

Как он хозяйским полотенцем

Большие руки вытирал.

Глаза стеклянные, пустые

Не выражают ничего.

И кажется, что вся Россия

В ночном дозоре ждет его.

Нет, я не хочу им понравиться. Мне надо показать, что я один из них, но я не овца. Я сам должен решать, что хорошо и что плохо.

Сегодня банный день. Мы строимся в колонну по трое и выходим за ворота лагеря. Под ногами грунтовая дорога с глубокой колеей, прорезанной в рыхлой песчаной почве, из-за чего идти трудно. Генерал Манфред и с ним двое высших чинов едут в маленькой коляске без верха, которую лениво тащит хилая лошаденка. Большие сенокосные поля чередуются с мелким осинником и березняком, закутанным в золотую листву. Сено уже скошено и уложено в стога. Две подводы, набитые доверху фуражом, медленно едут навстречу. На передней телеге сидит бородатый дед в старом рыжем пиджаке, надетом прямо на белую майку, и в туфлях на босую ногу, на другой – две миловидные девки. Когда подводы подъехали ближе, запахло свежим сеном. Я закрыл глаза. Этот запах трав напомнил мне сеновал в моем родном доме. «Иди поцелую, – зовет кто-то из лагерников, потом слышатся еще голоса: – Я тебя хочу обнимать, полюби меня…» Та, что постарше, разрумяненная и в помаде, покрутила пальцем у виска. И обе девушки внезапно разразились смехом. Дед цыкнул, и они умолкли.

Березняки сменил сосновый лес.

У Вебера, идущего рядом со мной, в руке сумка из мешковины, из которой торчат обмотанные бинтом ручки банных веников. Он специалист по веникам. Сам заготавливает, вяжет и сушит. Мытье с веником, говорит он, становится полезным и целительным.

– Далеко идти? – спрашиваю у Вебера. Он прокашливается (простужен), сплевывает и, прочистив горло, говорит:

– Километра три осталось. На станции Рада есть кочегарка. Ее приспособили под баню. Есть помывочная с холодной и горячей водой и даже небольшая теплая парная, мне она будет кстати. – Он снова кашляет и замолкает.

В последнее время немцы говорят мало, много курят и думают о дальнейшей своей судьбе. Пронесся слух: французов, итальянцев и других военнопленных в ближайшие дни отправят на родину, а судьба немцев еще неопределённа. Все ждут встречу Аденауэра с Хрущевым, которая запланирована на октябрь.

Справа показались постройки какого-то лесничества. Во дворе стоит неказистый ЗИС-5, две полуторки и мощный американский «студебекер». Только на таких машинах можно ездить по здешним дорогам.

– У вас были вши? – вдруг спрашивает долговязый немец, идущий справа от меня.

Я не понял вопроса и переспросил.

– Вы кормили вшей на фронте? – повторил он. – Нас они не жалели, они перебегали от солдата к солдату, разносили сыпной тиф и «траншейную лихорадку».

– Нательная вошь! Нам тоже от нее досталось, – сказал я.

– Да, она основная, она доставляла нестерпимые мучения. Кровососы заползали под бинты, выгрызая раны. А если наложен гипс, то извлечь оттуда паразитов не было никакой возможности. Они гнездились там до скончания века.

– Мы дустом выводили, – сказал я.

– Ха… малоэффективное средство. Я познакомился со вшами под Смоленском. В металлическую бочку клали завшивленную одежду и ставили на костер, но со вшами погибало и обмундирование.

Чтобы спастись от сильных морозов, утеплялись чем попало, создавая благоприятную среду для размножения платяной вши. Как-то прислали чудодейственный порошок, по слухам, врач Гитлера изобрел. Никакого вреда он не наносил паразитам, зато имел зловонный запах. Эх, – сказал он задумчиво. – Вернусь домой и напишу книгу о фронтовом паразите.

Он умолк. Впереди показалась крыша вокзала. Когда мы подошли к зданию, из него выходили итальянцы. Они были веселы и смотрели на нас с превосходством. Ко мне подошел Марио Бруно. Уже несколько дней как я связной между ним и его возлюбленной (передаю им любовные записки). В лагере все знали гламурную историю его любви к русской девушке Клаве, жившей возле лагеря в таком же, как и мы, бараке. Воспылавший к ней нежными чувствами Марио пообещал, когда освободится, забрать ее с собой в Италию. Итальянская жена его не дождалась, вышла замуж и наплодила кучу детей.

Марио улыбается во весь рот, обнажая зубы по самые десна, и протягивает левую руку (косит под римлянина-военачальника). Правую он выбрасывает со словами: «Моритури тэ салютант!» (идущие на смерть приветствуют тебя!).

– Это наша последняя баня, – говорит он. – Прощай Россия, привет Италия!

– Поздравляю! – сказал я. – Мы тоже уедем. Есть надежда, что Аденауэр договорится с Хрущевым.

– Вы тоже уедете, – он делает притворно-печальное лицо и продолжает, – в Сибирь, лес валить, дороги строить.

Вот скотина, думаю я про себя.

– Но ты не горюй, – продолжает он. – Там бескрайние просторы, вы же о них мечтали? Леса. Будете ходить за грибами, на рыбалку. Мы вам пришлем вина. У меня есть свой винный заводик. Ты же любишь итальянские вина?

– Я люблю французские, они лучшего качества, – говорю дразня.

– Ладно, не обижайся, – он приобнимает меня. – Когда-нибудь и тебе улыбнется удача. И я уверен: ты заедешь ко мне, чтобы дегустировать мои вина и, само собой разумеется, купить. Я угощу тебя игристым вином Ламбруско урожая 1938 года с тончайшим ароматом и вкусом – любимый напиток врача папы Римского, – его щеки поднимаются выше, а глаза сужаются и заметнее становятся морщинки вокруг них.

Меня зовет Вебер, и я хочу уйти, но Марио не отпускает.

– Загляни сегодня, – загадочно говорит он. – Не пожалеешь.

– Хорошо, зайду, – обещаю я.

В кочегарке сыро. Полы мокрые, и впереди идущий долговязый немец, мечтавший написать книгу о фронтовых паразитах, поскользнулся, идет, прихрамывая и чертыхаясь: «Не мешало бы выставить табличку вроде «осторожно, мокрый пол».

Быстро раздеваемся – и в парилку. Вебер проявляет инициативу и берет банную процедуру в свои руки. Он кладет венички в таз, наполненный горячей водой. Взяв ковш, плескает на камни воду. Она шипит испаряясь.

– Надолго мы запомним русскую баню, – кричит он, захлопывая стальную дверцу печи.

То ли от жары, то ли от удовольствия послышались стоны и кряхтение.

Начинаются банные разговоры о чем попало. Я с жадностью ловлю каждое их слово.

После бани иду к итальянцам. В помещении накурено. Дым стоит коромыслом – куда только смотрит лагерная администрация?! Сквозь дым среди играющих в покер вижу Марио. Я жду, когда закончится игра. Вскоре он поднимается и, кивнув мне, молча идет в сторону кладовки, где берет чемодан, открывает его и достает сверток. Неторопливо разворачивает, и я вижу губную гармошку. Точь-в-точь как ту, что подарил мне когда-то немец.

– Откуда она у тебя?

– Выиграл у одного из ваших офицеров. Он мечтал отыграть ее, да не суждено. Упокоился с миром, – Марио кивнул в сторону окна, где за колючей лагерной проволокой располагался безымянный погост. – Бери. Мне она ни к чему, а тебе пригодится, поможет скрасить лагерную жизнь, – сказал он. Я был обескуражен.

– А как Клавдия? – задал я первый пришедший на ум вопрос. – Ты же обещал увезти ее в Италию.

– Клавдюша! – Его лицо озарила улыбка. – Возьму с собой как трофей, на память о России, – сказал он то ли всерьез, то ли в шутку.

Я поблагодарил его за подарок и хотел было уйти, но он остановил меня.

– Сыграешь с нами? – предложил он. – Сегодня покерная погода. Посмотри, масть идет! – он кивнул в сторону стола, где лежала куча денег.

– Почему бы и нет!

В университете мы играли в покер. Форму нужно поддерживать. К тому же я понимал: нет ничего лучшего для разговорной практики, чем общение с теми, для кого язык является родным. Как только представлялась возможность, я старался погружаться в языковую среду в обычных жизненных ситуациях. Никакое обучение это не заменит.

Мы сели за стол. Марио взял большую алюминиевую кружку и поднес к моему носу.

– Угощайся, – сказал он.

Я ощутил рвотный запах самогона. Пригубив, я вернул кружку, и она пошла по кругу. А я стал наблюдать за игроками. Жиденький, зрелого возраста итальянец, его звали Адольфо, хорошо перетасовав карты, выровнял их, лихо подрезав, и приступил к раздаче четкими, отработанными движениями. Я сидел слева от него, и он начал с меня, а закончил собой. Вел себя излишне небрежно, говорил мало и был очень спокоен. Еще один игрок по имени Винсенте поворачивался то влево, то вправо, чтобы посмотреть, как собираются ходить оппоненты, пересчитывал что-то про себя и ерзал на стуле, передвигаясь или приподнимаясь. Самым спокойным был весельчак Марио. Он одновременно мог играть в карты и рассказывать анекдоты. «Есть чудесный старый итальянский анекдот, – сказал он, – про бедняка, который каждый день молился в церкви перед статуей святого: «Святой угодник! Молю, молю, молю… дай мне выиграть в лотерею!» Святому надоело. Статуя ожила, посмотрела на страдальца и говорит: «Сын мой, пожалуйста, сначала купи себе хотя бы один билет…»

Очевидно, игроки уже не раз слышали этот юмор и никак не среагировали. Я шутку оценил.

Мы уже сыграли две игры, и обе я проиграл. Решил отыграться. Раздавал Марио. Когда нервный Винсенте кинул карту, Марио остановил его.

– Не торопись, – сказал он, отодвигая руку своего нервного товарища. – Помнишь, как мы в 41-м хотели успеть поучаствовать в каком-либо крупном сражении и что из этого вышло?..

Очень спокойный Адольфо в сердцах бросил карту.

– Это не мы хотели повоевать, а Бенито Муссолини, – сказал он. – Хотел поучаствовать в борьбе за передел мира. Дуче понимал: обещание Гитлера превратить Украину в «общую базу продовольственного и военного снабжения» останется пустым звуком, если Италия не станет настаивать на своей доле.

Как немец, я должен был что-то сказать.

– Вы проиграли потому, что не знали русской поговорки: «Нельзя делить шкуру неубитого медведя», – сказал я и, прикупив к трефовой десятке и королю три карты – валета, даму и туза, взвинтил ставку – и в очередной раз сыграл в минус. Мне не везло. Не мой день, пытался успокоить я себя. Но куда мне было до них! Это были профессионалы. Настоящая покерная мафия.

– Не горюй, – сказал Марио, похлопывая меня по плечу, чтобы как-то успокоить. – Если суждено умереть, он умрет. А если суждено выиграть, он выиграет.

Я встал и пошел к себе. Мне не терпелось опробовать губную гармошку.

В бараке было темно. Не было света. Что-то произошло на подстанции. Пока чинили, Арцер времени зря не терял – заправил в лампу керосин, подрезал старый нагар на фитиле, чтобы не коптил, и зажег. Обычно по вечерам обыватели барака вели длинные разговоры про жизнь, про атомную бомбу, которая живо всех интересовала, и НАТО, которое было создано для борьбы с русскими. Но в этот раз все почему-то молчали.

Я разделся, лег на кровать и заиграл на гармошке, но на меня тут же шикнули. Вебер включил маленький приемник «Искра» на батарейках (он принимал только длинные и короткие волны), послышался писк морзянки и монотонный голос диктора, пересказывающий содержание газет, колонку за колонкой. Все ждали новостей о встрече канцлера ФРГ с советским лидером.

Ночью я проснулся от выстрелов. Встал и подошел к окну.

– Не бойся. Это русские охотятся на глухаря, – сказал очень спокойный и немногословный немец, имени которого я не знал, и тут же захрапел. Я вернулся к себе и еще долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам за окном. Больше не стреляли. Зато началось токование глухарей, похожее на заточку косы или на откупоривание бутылки. Я охотился на глухаря и знал: в это время глухарь теряет слух, и надо успеть в короткое мгновение прыгнуть под песню. Поющих самцов было слышно до рассвета. Утром лес заполнился птичьим свистом, и песнь глухаря растворилась в нем.

***

Прошедший дождь со снегом образовал лужи, на которых появился тоненький ледок. Дул холодный северный ветер. Во дворе лагеря стояли три грузовика и одна легковая машина. Мы разместились в них, и колонна тронулась в сторону железнодорожной станции. На привокзальной площади колонна остановилась, и солдаты, одетые в меховые полушубки из овчины, открыли задние откидные борта. Нам всем приказали выходить. Мы послушно прыгали на землю, оглашая шлепками подошв сырой, холодный воздух. Я спрыгнул и, как все, стал приседать и размахивать руками, чтобы размять ноги и согреться. Тусклая серая пелена висела на небе. В воздухе стоял неприятный, тягучий запах сажи. Послышался паровозный гудок. Из легковой машины не спеша вышли трое высших чинов, среди которых был генерал-лейтенант Манфред.

Возле двух железнодорожных деревянных туалетов, похожих на скворечники и выкрашенных в ядовито-зеленый цвет с большими белыми буквами на двери – «М» и «Ж», образовалась живая очередь. Подошел Хартман и, махнув в сторону туалетов, прохрипел простуженным голосом: «Пойдем. Дорога дальняя. Удобств никаких. Сервис отсутствует».

Мы встали в хвосте цепочки. Двое немцев, один низенький, толстенький коротыш, от земли не видать, а другой долговязый брюнет в кургузом ватнике, шагнули за уборную, но щеголеватого вида советский офицер, одетый не по сезону – в легкую шинель и фуражку, громко крикнул: «Назад!.. Ушлепки, – сплюнул и выругался: – Распоясались, потеряли всякий стыд. А еще называют себя культурной нацией».

Я стал наблюдать за происходящим. Немцы послушно вернулись в конец очереди. Стоявший рядом с офицером часовой в ватнике, таких же штанах, заправленных в валенки, и шапке-ушанке засмеялся: «Когда приспичит, о совести можно забыть».

– Вот как надо одеваться, чтобы здесь выжить, – глядя на русских, сказал Хартман.

– Блицкриг подвел! Никто не планировал здесь надолго задерживаться, – сказал я.

Хартман согласно кивнул головой. Русский офицер продолжал командовать:

– Быстрее… быстрее проходите. Сделал свое дело – уступи место соседу…

Тот, что в ватнике, подошел к щеголеватому офицеру:

– Я вот смешной анекдот про немцев услышал. Старшина Петренко рассказал. – Солдат положил руку в рукавице с торчащим одним пальцем на ствол автомата, отчего казалось, что он держит весло. Продолжил: – На обочине дороги работают два немца. Один копает ямы, другой закапывает. Мимо проезжает водитель. Остановился и спрашивает: Что делаете? – Мы высаживаем деревья. Только человек, который вставляет деревья в ямы, сегодня болен.

Они засмеялись.

– А я услышал, как моя соседка под окнами уговаривала своего кота слезть с дерева, – сказал офицер. – Последняя ее фраза убила: – Ну, тогда, б…дь, не ори! Вей гнездо и ложись спать!

Они снова весело засмеялись.

Я невольно улыбнулся.

– Что он сказал? – спросил Хартман.

Я пересказал шутку. Хартман ухмыльнулся:

– Да, русские умеют шутить. Без юмора им нельзя. Климат тяжелый. Не выживешь.

Подошел генерал Манфред. Я поприветствовал его, приложив руки к бедрам. Генерал ответил кивком головы и подошел к Хартману. Они разговорились. Стоявший впереди пожилой немец, увидев генерала, предложил пройти без очереди, но тот благодарно поднял руку и остался стоять на своем месте.

Немцы соблюдают субординация, но ею не всегда пользуются.

– Вы не знаете, куда нас везут? – спросил Хартман.

– Знаю, – ответил Манфред. – На Урал. Поближе к богатой и бескрайней Сибири. Она так нас манила своими природными богатствами, не правда ли?..

Хартман пожал плечами.

Сделав свое дело, немцы возвращались к грузовикам, сбившись, как воробьи в кучу, курили. Отдельно кучковались австрийцы. Они не хотели знаться с немцами, считая, что национал-социализм был навязан им силой. Они – невинные жертвы.

Так ли уж совсем невинны? Фронт был от Норвегии до Северной Африки. Удерживать его только своими силами немцы никак не могли. На их стороне воевали сотни тысяч людей других национальностей. Больше 20 дивизий состояло только из иностранцев. Что их заставило идти? Разве не вера в то, что сражаются за правое дело? А разве все они не были хорошо мотивированы, не старались послужить на благо отечества, не боясь трудностей и опасностей? – мысленно оппонировал я австрийцам.

– Строиться! – зычно крикнул скуластый майор с малиновыми петлицами на серой шинели.

И когда все построились, он скомандовал: «Шагом марш! Раз-два, ать-два, левой!» Сено-солома, передразнил я его про себя.

Колонна пересекла железнодорожную насыпь и направилась к составу поезда с коричневыми вагонами. Там простояли еще три часа и сели в поезд, когда уже смеркалось.

– Настоящий спальный вагон, – сказал Бауэр, усаживаясь на лавку рядом со мной. – Не то что раньше. В 44-м нас погрузили в старые товарные вагоны. На правой стороне вагона были нары, на 40 человек, слева тоже были нары, а в центре вагона – дыра вместо туалета. Тридцать дней везли. Обессиленные, больные, многие умерли в дороге. Начальником нашего поезда был еврей – что от него было ждать?

Подошли Вебер и те двое, что пытались вне очереди прошмыгнуть в туалет. Мимо прошел Эрих Хартман. За ним – генерал Манфред и фон Болен, племянник промышленника Густава Круппа. Они разместились неподалеку.

Вскоре послышался паровозный гудок, потом еще один, донеслось пыхтение локомотива, и поезд медленно тронулся. Я взобрался на верхнюю полку. Лег и закрыл глаза, погружаясь в свои тоскливые мысли. Не осень ли причина моей душевной тоски? В памяти возникли слова Есенина об осени. «Я сегодня влюблен в этот вечер, близок сердцу желтеющий дол, отрок-ветер по самые плечи загонял на березке подол…» Нет, не осень причина моего уныния. И не резкая смена климата. Не похолодание и не прошедший дождь. А поезд, который везет меня на Урал, в котором едут на каторжные работы военные преступники. Что меня с ними объединяет? Только вопрос: они хотят знать, как долго продлится их принудительное заточение, а я – мое добровольное?

Вагон дергается из стороны в сторону. Я лежу, вслушиваясь в перестук колес. Сквозь металлические стоны, скрежет и лязганье вагонных сцепок доносится разговор.

– В сентябре 40-го года пошел добровольцем, – это говорит один из тех, что пытались прошмыгнуть без очереди в туалет. – В Потсдаме мне присвоили звание лейтенант. В СС были свои требования, слабее с точки зрения образования, но жестче в остальном, – рассказывал он. – Меня направили в учебный батальон 3–й танковой дивизии СС «Мертвая голова». К счастью, там было только военное обучение. Мы изучали карабин 98к и МС–34, а здесь были пулеметы МС–42 и штурмовой карабин 44/45, великолепное оружие, с магазином на 36 патронов, с укороченным патроном со стальной гильзой того же калибра, как карабин 98к. Нас учили жить в свинарнике…

– А я отучился на банковского служащего, – говорит его товарищ. Он был простужен и говорил тихо, покашливая. – У меня была гарантия стипендии. Но ушел учиться на штабного офицера, зарекомендовал себя…

Я вспомнил как в 41-м, убегая с мамой из дому, я подобрал затычку, служившую пробкой из-под бутылки с самогоном. Бумагу я расправил. И увидел название газеты «Красная звезда». Столько лет прошло, а я тот текст помню. «У этих кровожадных людоедов, – писалось в ней, – уже давно нет ничего человеческого: хищники, обезумевшие от крови, от стонов порабощенных народов, эти гориллы уничтожают все законы человеческого общения, все то, что создано людьми для общего блага, – культуру, науку, искусство, все материальные ценности. Зачем? Затем, чтобы оправдать право «сильного», право живореза. Гнуснейшая книга Гитлера «Моя борьба» – это объявленный разгул бандитского безумия, это призыв к резне, к истреблению целых народов, к кровавой тризне».

Я среди них, я слушаю их воспоминания.

– Как восприняли известие о капитуляции? – переспросил коротышка. – Были потрясены: в последние недели нам прожужжали все уши рассказами о новом оружии, которое должно поступить на фронт. В доказательство ссылались на бомбежку Лондона ракетами ФАУ-1. Мы поверили, что еще удастся добиться перелома.

Они умолкли.

В этих невыдуманных коротких историях целая жизнь. Я вслушиваюсь, о чем они говорят, в интонацию, в немецкий сленг, которому не научит учебник. Поблизости два пожилых немца играют в шахматы. Один из них менторским тоном изрекает: «Интенсивная интеллектуальная нагрузка в узкой сфере деятельности позволяет быстро наращивать серое вещество в соответствующей зоне коры головного мозга, но ускоряет деградацию серого вещества в других областях по сравнению с людьми, живущими в праздности».

– Это как понимать? – интересуется его оппонент.

– Если будете играть только в шахматы, станете одержимым.

За игрой следит Арцер. Он всегда там, где есть соревновательность. Шахматы, как он понимает, бескомпромиссное состязание умов. Он следит, чтобы игра велась по правилам. Следя за игрой в шахматы, он «украшает» речь хлесткими словечками для особой пикантности. Советует игроку, который боялся одержимости.

– Думай, б…дь, думай, а не рассуждай.

Тот огрызается.

В чем точно я был уверен: пожив среди них, я мог не бояться за свой немецкий.

… Боже, как долго и мучительно тянется время. От многочасового лежания у меня болели бока. Голова переполнена чужими жизненными историями. Я уже знал всех своих попутчиков. Особенно меня злили их слова, которые они часто повторяли: мы солдаты, нам приказали. Но невозможно оправдать миллионы жертв. От Бреста до Волги, от Мурманска до Крыма не осталось живого места. Жалко ли мне их? Я не раз задавал себе этот вопрос. И если не знать, что они натворили на моей земле, то по-человечески жалко. Но это не мы, а они напали на нас, с землей сравняли города, превратили в руины, бомбили санитарные поезда, расстреливали пленных, говорил мой внутренний голос. Перед глазами инвалид, первым вернувшийся на протезах в деревню. И его слова: «Гитлеровцы для нас не люди, нравственные уроды, жестокие изуверы, и поэтому мы должны их ненавидеть». Разве с этим поспоришь? И тогда все становится на свои места. Их настигла справедливая кара. Только одни в аду, а эти в плену.

Я достал губную гармошку. Поднес к губам. И когда полилась «Ах, мой милый Августин», все замолчали, притихли, приуныли. Их загрубевшие души потянулись к свету, музыка вселяла надежду, пусть в мыслях, возвращала их в семью, родную сторонку. Это все, что я мог для них сделать.

Каждые несколько дней поезд останавливался на станции у водонапорной башни для заправки паровоза. И тогда мы выходили размяться, подышать холодным морозным воздухом.

***

В Свердловск поезд прибыл рано утром. Нас погрузили в новенькие бортовые ЗИЛы и отвезли в лагерь.

Лагерь находился на окраине города. Территория его обнесена колючей проволокой. Нас всех отправили под душ и провели дезинсекцию, чтобы не вшивели. Потом распределили по деревянным баракам. Со мной Хартман, Ганс, Бауэр, Вебер, Арцер и стрелок Рихтер. Как самый младший по воинскому званию, он будет отвечать за уборку в помещении и тепло. У генерала Манфреда отдельная каморка, за занавеской.