Полная версия:
Пока горит свечи огонёк
На перекрестке она притормозила и, высунув голову из окна, крикнула Руфу:
– Я тебе напишу!
Руф, проводив взглядом иномарку, уже отвернулся и смотрел в другую сторону – туда, где над крышами кирпичных и панельных коробок домов родного города тепло золотился в лучах солнца крест над храмом.
Пусть уж лучше останется та конопатая, рыженькая девчонка в безвозвратном далеком далеке.
Без роду-племени
Маленькая повесть
1
Злые брехучие языки в Городке твердили, что школьный словесник Артур развелся с женой и ушел в старый родительский дом помирать и что на усыновленного ребенка он исправно платит бывшей супружнице алименты. И были правы…
Засидевшийся прочно в холостяках Артур стал приглядываться к приезжей учительнице: в доме после родителей было ему одиноко и жутковато. Новая школьная коллега была еще довольно юной, но уже в студентках прижила ребеночка и как-то оказалась после института в Городке. «Бабешка востроглазая, однажды обожглась и теперь своего ни за что не упустит», – злопыхали сплетники.
Артур и не заметил, как его охомутали – видный все-таки мужчина, пусть и не молодой. Чем-то походила Алена на Вику, давнюю первую любовь, но, жаль, оказалось, это только внешне. Жила Алена в рабочем общежитии – проходном дворе, зазвала она как-то раз в гости провожающего ее вечерком после второй школьной смены Артура. В соседней комнате разгулялась пьяная компания, Алена после каждого разудалого выкрика за стенкой испуганно вздрагивала и умоляюще смотрела на своего гостя. Ему пришлось остаться до утра.
Творилось все будто в каком-то тумане, перед этим и сами они выпили – у Алены бутылка вина нашлась. Артур, лежа в постели рядом с Аленой, на мгновение задремал – привиделись ему удивленно распахнутые глаза Вики, первой любви…
Все было решено, иначе он и не поступил бы: отвел Алену под руку в ЗАГС.
А тут еще квартира при школе для молодоженов освободилась. Алена привезла из другого города трехлетнего сынишку, и Артур, к изумлению обывателей, тотчас же его законно усыновил.
Подивились бы в Городке этому супружескому союзу – все-таки на двадцать с лишним годков разница, посплетничали бы, да и поуспокоились потом: живут вместе люди, и ладно.
Вот только нежданная семейная жизнь Артура с самого начала не задалась…
Не успел он еще мало-мальски к мальчонке попривыкнуть, и тот, стало быть, привязаться к новому папе, как заявились дед с бабкой с той стороны, возжелали приласкать, понянчить внучка. Проснулось родительское чувство в биологическом отце – стал наведываться прыщавый парнишечка чаще и чаще, поселяясь в местном «клоповнике» – Доме колхозника, подкарауливая Алену с сынишкой по дороге из детского садика.
Потом они по хорошей погоде гуляли где-то допоздна; отец на руках приносил к крылечку спящего сына. Алена перехватывала у него мальчугана и, украдкой чмокнув в щеку бывшего дружка-любовника, спешила прошмыгнуть в открытую дверь мимо Артура, стоявшего молча у порога. Он все видел в окно и чувствовал себя не как муж, а как отец, подглядывающий ревниво за припозднившейся с гулянки взрослой дочерью…
Надо ли радоваться подступившей болезни, но в ней Артур увидел выход. Срочную он служил в ракетных войсках и где-то на полигоне, не ведая об этом, хватанул дозу облучения. Поначалу болезнь крови особо не донимала, не доканывала; Артур ездил летним отпуском в санатории подкреплять здоровье и только уж потом, после сороковника, стал вылеживаться и по больницам. Худо-бедно он выправлялся, а вот в последний раз лечащий врач, настораживая Артура, уклончиво отвел в сторону взгляд…
Но в школе начинались каникулы.
2
Дом Артура стоял от городской окраины на отшибе, на речном мысу. Строили его наспех из бруса, ладя под какую-то контору, и получился он сущий барак бараком с нахлобученной плоской крышей. Большие окна тепло не держали, пронизывали домишко суровые сквозняки, и конторский изнеженный люд скоро переселился по другому адресу, а дом отдали под квартиру большой семье Поповых.
Отец, учитель математики и по совместительству трудовик, законопатил паклей все щели, печи сам сумел переложить, и теперь грели они напропалую – ребятишки в одних рубашонках по избе носились.
Отец и Михаил Иванович – историк, хоть и в одной школе преподавали и были свояками, но явно не дружили.
В праздник, а в День Победы – и всегда, Михаил Иванович, уже слегка навеселе, наведывался к Поповым. В руке болталась авоська с поллитровкой, под мышкой зажата балалайка – грузный, как медведь, Михаил Иванович протискивался в проем двери с приветственным возгласом. Александру Васильевичу, отцу Артура, он был полной противоположностью. Сухонький, с головой, покрытой седым пухом, конфузливо морщась, отец не по-хозяйски жался в дальнем углу за столом, терпеливо выслушивая какую-нибудь историю Михаила Ивановича, который то и дело громко всхохатывал, так что отголоски его смеха долго еще метались по комнатам дома.
Однажды Михаил Иванович отца ненароком сильно обидел. Случилось это из-за Мишки-младшего, Артурова ровесника. Артур тогда доучивался на последнем курсе пединститута, старшие его братья давно разъехались по разным городам и обзавелись семьями, лишь единственный отпрыск Михаила Ивановича болтался пришей кобыле хвост. Пробовал парень где-то учиться, но неизменно скисал, учебу забрасывал. Рискнул как-то уехать подальше от дома и поступить в кинотехникум в Загорске[1], над Михаилом Ивановичем земляки еще подтрунивали: дескать, сынок-то твой в попы ударился! Михаил Иванович как заядлый атеист поначалу отшучивался, терпеливо убеждая всех в том, что его сын в киномеханики подался, но никак не в «служители культа», потом злился, отходил прочь, чертыхаясь, от остряков. Впрочем, длилось это недолго – кинематографическая стезя Мишку не увлекла, и он благополучно вернулся домой.
Вот тогда, в очередной праздник за бутылочкой, и попенял Михаил Иванович отцу Артура:
– Тебе, Александр Васильевич, хорошо! На войну тебя не взяли, сидел ты в тылу да преспокойно ребят кропал и растил. Потому и умные они у тебя. А я после войны одного сподобился соорудить, и то оболтуса!
Михаил Иванович так ляпнул, видно, в сердцах, сердясь на своего отпрыска, не думая обидеть сотрапезника, но отец потом переживал сказанное, глотая сердечные капли. Перед самой войной он, искупавшись в половодье в ледяной воде, заболел туберкулезом, потому на фронт не попал, но и в тылу лиха хватил, едва выправился. Михаил Иванович скромно провоевал рядовым в войсках химзащиты, вернулся без царапинки и женился на младшей сестре жены Александра Васильевича.
Мишка был запоздалым долгожданным ребенком…
Отец после того запальчивого, не подумавши сказанного упрека избегал общества свояка, в праздник уходил из дома с раннего утра, но потом, видимо, простил все-таки искренне недоумевающего родственника. И все же настороженно и зажато сидел за столом, пока выпитые рюмочки не делали свое дело. Отец отмякал, начинал улыбаться в ответ на балагурство Михаила Ивановича. Потом они оба уходили на лавочку в прибрежных зарослях ивы в дальнем углу огорода. Михаил Иванович, тренькая на балалайке, надтреснутым баритоном напевал про «златые горы», Александр Васильевич тихонько подтягивал ему. Здесь, в ивняке, вряд ли бы кто увидел и осудил двух старых учителей, понуривших посеребренные головы, вспоминая далекую деревенскую юность.
Зинаида Петровна, худощавая женщина с болезненным лицом, супруга Михаила Ивановича, обычно приходила к концу посиделок. В компании старшей сестры, матери Артура, чаевничала она обычно молча, терпеливо дожидаясь, пока муж набренчится на балалайке. А если и заговаривала, то о ничего не значащих пустяках.
В глаза друг дружке сестры старались не заглядывать: чувствовалась будто какая-то виноватость между ними. Словно хотели они о чем-то важном и наболевшем переговорить, но не решались или просто боялись. А почему – так и оставалось тайной.
3
Артур с двоюродником Мишкой виделись редко, и то как не родня. Чистюля Артур, до синевы выбритый, в отутюженном костюме, при галстуке, чинно вышагивая по улице, издали замечал топчущегося неуклюжим чумазым раскорякой Мишку где-нибудь на перекрестке. Свернув в проулок, он норовил непутевого братца обойти, а уж когда это не удавалось, торопливо, мимоходом пробегая, кивал ему. Мишка провожал Артура недоуменным жалобным взглядом.
Братец, как и в юности, тыкался-мыкался туда-сюда, начинал дело и тут же забрасывал, куда-то уезжал и еле живой возвращался. Добро ему было, покуда живы были родители. Подженивался Мишка, говорили, на чужой стороне не раз, но неизменно изгоняли его супружницы. И дома разделить с ним судьбу никто из женского пола не отчаялся, жил Мишка один в родительской квартире. Гонять по чужим краям ближе к полтиннику он отяжелел. Напоследок еще приткнулся работать связистом. Даже форсисто задирал нос в забегаловке: «Кто не любит пыль и грязь, пусть идет работать в связь!» Но закончил карьеру традиционно – пинком под зад. Однако не унывал, трудился в последнее время землекопом в водоканале.
Артур немало удивился, когда услышал, что двоюродный брат стал захаживать в храм. «Совсем, видно, свихнулся!» – решил. Отец Артура был убежденным атеистом, в том же духе и сына воспитывал…
* * *Мишка однажды заявился зимним вечером. Артур, прибежав по морозцу из школы, растапливал печку. Запас сухих дров заканчивался, а сырые поленья из привезенного только что воза гореть не желали. Артур извел впустую кучу берестяной растопки и целый коробок спичек. В сердцах плеснул остатки керосина из банки в топку и едва успел отпрянуть от пыхнувшего навстречу пламени.
В это время в сенях что-то пробрякало, кто-то брел неуверенно в потемках шаткими шагами. Дверь распахнулась, на пороге обстукивал снег с валенок Мишка.
– Ты это чего, братец? – он, изумленный, провел себе ладонями по щекам.
Артур заглянул в зеркало и побежал к рукомойнику отмывать следы копоти на лице.
– Да, живешь… вроде меня! – Мишка обвел взглядом пустынную горницу со столом посередине, с солдатской кроватью возле печки и библиотекой во всю стену от пола до потолка, где книги теснились на неструганных досках-полках.
Был Мишуня явно навеселе, долго не церемонясь и не ожидая особого приглашения, скинул с плеч ватник, сел за стол и торжественно выставил пол-литра.
– Слышал я, что приболел ты, брат, вот и решил проведать.
Артур еще топтался в замешательстве, сунулся было печку дальше расшуровывать, но дрова, чадя и щелкая, уже разгорелись.
– Так ты это… – Мишка распечатал бутылку, – притащи стаканчики да че-нить занюхать! Выпьем – учителя тоже люди! Глядишь, и полегчает тебе…
Артур сел напротив и, морщась, поддержал компанию.
* * *Разговор этот затеял опять-таки Мишка…
С того вечера он стал заходить к Артуру частенько, когда посидеть и поразглагольствовать за бутылочкой, а когда и просто на пять минут попроведать – жив, и слава Богу!
– Ты знаешь, что мы с тобой – поповское отродье? – спросил однажды, подхохатывая, быстро подзахмелевший Мишка.
В ответ Артур пожал плечами: как-то родители об этом никогда не говорили, да и сам не интересовался.
– Прадед наш Николай был священником, настоятелем храма в городе, а наши матери, стало быть, ему внучками приходились, – продолжил Мишка. – В тридцать седьмом прадедов храм коммуняки закрыли, самого попа на улицу выгнали. А потом и вовсе арестовали как врага народа. Будто попы местные заговор против власти составили… Сын и вся его семейка от отца отреклись публично, через газету. Шкуру, что ль, свою спасали?
– А что дальше с прадедом было?
– Что-что? Говорят, шлепнули его вместе с двумя десятками попов и диаконов да закопали где-то в урочище на Поповых горах.
– Откуда об этом знаешь?
– Мать перед кончиной рассказала. То, что они из поповской-то породы, скрывали всю жизнь, боялись. Я после того и в храм иногда захожу, свечки за упокой ставлю… Потому так и живем, что не помним и не знаем ничего. Как безродные!
После ухода Мишки Артур, не раздеваясь, забрался на кровать и, пытаясь согреться под одеялом, долго не мог уснуть, раздумывал. Почему-то вспомнилось, как переглядывались при редких встречах мать с родной сестрой – быстро и сразу потупив виновато глаза. О Боге, о церкви в доме никогда не звучало ни словечка и прадеда-священника не поминали. Отреклись, видимо, напрочь. Да и Артур, если бы кто завел с ним разговор о «божественном», посмотрел бы на того как на помешанного.
Заныло вдруг все тело, стало мутить – опять подступала болезнь, но вскоре отпустило, и разлившаяся слабость перешла в дремоту: «Как, интересно, выглядел он, прадед-священник?..»
4
Священник старик, подоткнув за пояс полы поношенного, с заплатками, подрясника, опираясь на клюшку, отважно преодолевал лужи, разлитые по дороге осенними дождями.
Этот путь через весь город из Заречья до единственного еще не закрытого властями кладбищенского храма отец Николай проделывал почти каждое утро, пропускал только, уж когда совсем нездоровилось. Свой храм, где он прослужил настоятелем не один десяток лет, теперь был обращен в пересыльную тюрьму; отобрали и дом у старого попа. Отец Николай, собрав в узел нехитрые пожитки, вышел из дома без ропота: матушка давно в Царствии Небесном, дети – взрослые и живут отдельно своими семьями. Постоял старик у церковной ограды, опутанной поверху колючей проволокой, и идти ему было некуда и не к кому. Дети отказались от отца публично, через газету: «Отрекаемся напрочь от поповского сословия!» Он не осуждал их: хоть так попытались спастись. «А спасут ли душу?» – мысль эту старик старался отогнать. Бог им судья. Не к ним же на житье проситься, подводить их.
Топчущегося в замешательстве священника окликнула старушка-просфорница:
– Батюшка, не горюй! Найду для тебя угол, куда притулиться!
Мир не без добрых людей…
* * *Комок земли ударил отца Николая по спине: от неожиданности старик споткнулся и под улюлюканье мальчишек едва не упал ничком в лужу. Пацаны, окружив старика, прыгали, ровно бесенята; было их с полдесятка.
– Замарашкин! – перевирая фамилию, дразнились они.
Комья грязи полетели опять.
Уже не первый раз хулиганы подкарауливали батюшку на мосту, улюлюкали, кривляясь, строили рожи, выкрикивая, наверно, им самим непонятные обидные слова: «Тунеядец, мракобес!»
Научил кто-то. Но чтоб грязью кидались…
Старик беспомощно закрыл руками лицо, бормоча: «Что вы, чадушки?! Разве можно так-то?»
Батюшке заляпали грязью весь подрясник, даже с полей шляпы скатывались ошметки, когда вдруг рядом пророкотал знакомый бас:
– А ну брысь, охломоны!
И тотчас вторил ему щенячий взвизг:
– Пусти, дяденька!
Неподалеку стоял и прочно держал за ухо долговязого парня диакон Суворов. Этот парень, постарше прочих, топтался в сторонке и, похихикивая, науськивал мелюзгу. Напуганная диаконским рыком пацанва бросилась врассыпную; заводиле диакон крутанул ухо и легким шлепком отправил вслед за остальными.
Александра Суворова в округе хулиганствующие, да и не только они, побаивались. Поповского сына силушкой Бог не обидел, острым и метким языком – тоже. Наверное, из-за второго свойства Алексашка прочно и, похоже, навсегда застрял в диаконах: брякал, не церемонясь и не осторожничая в лицах, правду. А хулиганам он дал крутой окорот. Здесь же, на мосту, зимним сумеречным утром спешащего на службу диакона подстерегли трое грабителей – не желторотых юнцов, а крепких мужиков. С диакона попытались содрать теплую рясу с меховым воротником, видимо, приняв ее за богатую шубу, но Александр с единственным наследством, оставшимся от отца, не пожелал так просто расставаться. Его кулаки размером с хорошую детскую голову скоро усмирили грабителей. Один собрался пырнуть диакона ножом, но Александр завернул руку бедолаге и перебросил его через перила моста – тот, шлепнувшись на лед, заскулил и, корчась от боли, тоже дал ходу.
Диакон вытер горстью снега побитое лицо и поторопился на службу.
Кто-то, может, видел, как он разделывался с грабителями, или сам он где похвастал – поговорить за чаркой Александр был любитель, но упрекнул его однажды один «младостарец». Мол, мог бы и со смирением тумаки стерпеть и рясу, как последнюю рубашку, поступая по-братски, отдать, на что диакон, ухмыляясь, ответствовал: «Бог-то Бог, да сам будь не плох!»
И вот сейчас своими ручищами легко извлек старца из лужи, заботливо отряхнул:
– Тебя, отченька, впрямь, как первомученика протодиакона Стефана иудеи, попотчевали… Хоть не каменьями, и то ладно!
– Что творится на белом свете! Думал ли, что доживу! – едва поспевая за шагавшим вразвалку, будто медведь, диаконом плачущим голосом причитал отец Николай. – Я ведь крестил их младенцами, родителей их крестил…
– Бес их закрутил! – сурово буркнул диакон.
Отца Николая в народе прозвали «скорым воспомоществованием». В любую непогодь или стужу он шел на требы к своим прихожанам – больного причастить Святых Христовых Тайн, а кого и в последний путь напутствовать. Бывало, и ночью спешил, коли требовалось незамедлительно, только мелькал свет фонаря – «летучей мыши» в его руке в глухих городских закоулках.
Все прошло… И люди теперь стали бояться к священнику даже приблизиться. Как к прокаженному.
5
В епархии ожидали приезда нового архиерея…
Прежний, преосвященный Стефан, не пробыл на кафедре и двух лет, как и его предшественник. Кафедра долго «вдовствовала», и прибывшему древнему старцу все радовались – уж его-то, надеялись, власти не тронут.
Не уберегся владыка…
Теперь, в тридцать седьмом, не как в двадцатых – прямо посреди службы в храме священнослужителей не арестовывали хмурые дядьки в кожанках. За преосвященным Стефаном даже воронок не послали ночью, отправили нарочного с повесткой явиться в управление НКВД.
Хоть еще и не начался Великий пост, старец архиерей на последней своей литургии, прощаясь, с солеи земно поклонился народу. И еще перед этим возложил на голову протоиерею Николаю, почти своему ровеснику, давнюю, не полученную вовремя от патриарха Тихона награду – митру, подумав с горечью, когда хор подхватил громогласно «Аксиос!»: «Вот и еще один мученический венец в такие преклонные лета служителю Господню принимать».
Из епархиального управления он убрел поутру, опираясь на посох и плечо келейника, и назад не вернулся…
* * *Ильинский храм, куда добирались пешком через весь город протоиерей Николай с диаконом, остался единственным, где еще правили службу.
До начала вечерни выпадало время, и они свернули к небольшому домику на краю погоста – просфорне и покоям отца настоятеля. Настоятель отец Василий Аполлосов был не поклонник роскоши в своем покое: в узкой, похожей на пенал комнате в красном углу теплился огонек лампадки перед иконами, тянулись лавки вдоль стен, да стол громоздился посередине.
По столешнице расстелен лист бумаги с наспех набросанным чертежом. Над ним склонился отец Василий – высокий, с поджарой фигурой, с залысинами на голове и редкой, с проседью, бородкой, обрамляющей широкие скулы. Навстречу вошедшим он сердито блеснул стеклышками очков.
– Вот поглядите! – кивнул на чертеж. – Слухи явью стали!
Слухи разносились по городу давно: будто бы прямиком по погосту власти собрались прокладывать железнодорожную ветку. Кресты и памятники пустили бы под бульдозер, и почти вплотную к стене храма стали бы носиться, гудя, паровозы, волоча за собой вереницу вагонов.
Отец Василий благословил сбор подписей прихожан против грядущего святотатства. Поначалу в приходском совете сомневались, не побоятся ли люди подписываться, но нет: набралась целая стопка испещренных закорючками подписей листов.
С ходатайством и с этой подписной папкой отец Василий поспешил в приемную к новому архиерею, но тот и не подумал его принять. Недосуг.
– Побоялся! Доложили уж соглядатаи! – усмехнулся диакон. – Только-только из столицы к нам, грешным, приехал и остерегается, чтобы вслед за владыкой Стефаном дальше, на севера, не отправили.
Диакон сам успел на северах покуковать, но недолго, с год. На Пасху на крестном ходу комсомольцы бузу затеяли, диакон попытался их утихомирить и, видно, кому-то по уху невзначай заехал. «Политическую» статью не раздули, но отправили в лагерь как за мелкое хулиганство.
Пока диакон валил лес, неведомо куда подались из города диаконица с малолетним сыном. Вернувшийся муж и отец искать их не намерился, любопытным про свою супружницу отвечал: «Бог ей судья». И то ли к диаконскому служению он охладел, то ли архиерей на то благословения не дал, только приходил теперь диакон петь на клиросе. Облаченным в подрясник никто его больше не видел, прежних гривы волос и бородищи он не отрастил – жесткий ежик на голове и три волосинки на подбородке.
Зарабатывал на жизнь диакон грузчиком в речном порту, ходил в затрапезной одежке. Кое-кто из знакомых прихожан грешным делом стал подумывать, не в обновленцы ли он подался, а то и вовсе в расстриги.
– Меня еще и в оперу петь приглашают! – подзуживал он излишне любопытных.
Настоятеля храма, выпускника столичной академии, отец Николай уважительно побаивался, пусть тот был и много моложе по годам. И чтоб ни говорил тот, старик, напрягая слух, кивал согласно.
– Мало что погост снесут, так и храм, последний в городе, закроют! А то и на кирпичи разберут, – возмущался отец Василий. – Нарочно же все это задумано… Надо с нашим письмом в Москву во ВЦИК к самому Калинину обратиться!
– О Господи! – испуганно перекрестился отец Николай. – В самое-то пекло! Да и как еще архиерей на это посмотрит? И кто поедет, найдется ли отчаянная головушка?..
* * *Нового архиерея ждали на днях: не мог он минуть единственный городской храм.
От торжественной встречи он заранее почему-то отказался, торопливо прошел в алтарь, благословил служителей и, кутаясь в теплую рясу, болезненно нахохлившись, молча просидел в креслице возле престола всю службу. Поглядывал на священников поверх стеклышек очков в золоченой оправе настороженно, точно ожидая чего-то. Был архиерей в годах, с редкой щетинкой бородки на холеном лице; слух шел – вышел он из вдовых протоиереев, так что церемониться особо с собратьями не привык. Да и знал, наверное, обо всем: успели доложить.
Едва по окончании службы отец Василий подошел к архиерею со стопкой подписных листов и начал зачитывать письмо, тот протестующе выставил перед собой ладони и негромко сказал:
– Это – самоубийство! Разве вы не понимаете?
Он поднялся с кресла и, оглядываясь, вышел из алтаря боковой диаконской дверью, как и зашел. Нахмуренный отец Василий не подошел к нему под благословение. Глядя на настоятеля, и диакон не стронулся с места, только отец Николай двинулся было вслед за владыкой, но затоптался на месте, тяжко вздыхая: «Не к добру…»
6
Клава оказалась женщиной крупной и рослой, чуть ли не на полголовы выше Артура. Короткая стрижка, прелести фигуры плотно облегает ткань спортивного костюма. Из переполненного автобуса Клава неловко и грузно вывалилась прямо на руки Артуру, едва не сшибив его с ног. На фото на сайте знакомств она выглядела куда стройнее и моложе.
Опять ведь Мишка-баламут присоветовал!
«Что тебе холостяковать… Зайди на сайт знакомств, и так в интернете, бывает, торчишь! Я бы попробовал сам, да компьютера нет, не по карману заиметь, на другое денежки уходят».
У Артура был подержанный ноутбук для подготовки к урокам в школе. И вот однажды он решился использовать технику не по назначению…
– Куда пойдем, мужчина? – низким грудным голосом вопросила новая знакомая.
Артур не нашелся что и ответить, ощущая себя перед ней вроде замухрышки, заперетаптывался нерешительно с ноги на ногу, невольно кося взглядом на колышущие под тонкой тканью майки внушительных размеров полукружия грудей.
– Тогда – на бережок?! – усмехнувшись, предложила Клава. – Веди, Сусанин!
Артур, семеня мелкими шажками сбоку от нее и пытаясь приноровиться под размашистый, неженский шаг новой знакомой, мысленно оправдывался перед собой. Можно было пригласить даму в ресторан – вон он, сияет приветливо и зазывающе вывеской на другой стороне улицы, но ведь в спортивных костюмах туда не пускают. Да и, если откровенно, в кармане у Артура не шуршало, а после уплаты очередных алиментов чуть-чуть слышно позвякивало.
Новые знакомые вскоре сошли с асфальта и побрели по едва подсушенной весенним солнцем дорожке к Полю дураков – широкой, заросшей кустарником и мелколесьем лощине с протекающим в низине ручьем, стиснутой со всех сторон облезлыми коробками пятиэтажек. В горбачевские времена здесь функционировала единственная на всю округу «казенка». Ватаги жаждущих и страждущих вели тут наступательные и оборонительные бои, и не она головушка в пьяном угаре сгинула. Потом Горби смотался в Мюнхен, Союз развалился, сухой закон в других злачных точках города отменился сам собой. Заброшенную развалюху «казенки» гуляки растащили на дрова для костров. Название поля только и осталось.
