Ковчег

Николай Стэф

Ковчег

Глава 1

Капля конденсата сорвалась с потолка коридора и упала прямо на левый ботинок лейтенанта Марка Северина. Он не шевельнулся — стоял, глядя сквозь прозрачный сегмент переборки на тускло-серебристую громаду «Ковчега», и думал о бабушке. Её голос, записанный на старом чипе, до сих пор звучал в голове: «Мы не улетали от Земли, Марк. Мы несли её с собой».

Он коснулся кармана, где лежал чип с записью, и шагнул в сторону мостика. По пути мимо него пронеслись двое техников в синих комбинезонах. Один, высокий и рыжий, что-то кричал про давление в третьем контуре, размахивая планшетом. Второй, коренастый и молчаливый, только махал рукой — не до разговоров.

— Лейтенант! — рыжий техник на секунду остановился, едва не врезавшись в Марка. — Вы случайно не в курсе, почему датчик в третьем контуре скачет, как бешеный? Может, это опять те сбои после вчерашней тренировки?

Марк покачал головой:

— Я не в курсе, Лена. Я вообще из другого отдела. Спроси у Костина.

— У Костина сейчас голова занята кольцами, — отозвалась Лена, поправляя рыжую прядь, выбившуюся из-под зажима. — Ладно, прорвёмся. Сергей, пошли!

Сергей, коренастый, только кивнул и потянул её за рукав. Они умчались дальше по коридору, и их шаги гулко отдавались в металлических стенах.

На мостике было шумно и тесно. Капитан Екатерина Воронцова стояла у голографического дисплея, где пульсировала схема орбитальных ускорителей — несколько колец-сегментов, выстроенных в линию к точке Лагранжа. Рядом с ней инженер-физик Дмитрий Костин быстро щёлкал по виртуальным панелям, сверяя тайминги. Его худые пальцы летали над голограммой, словно играли на невидимом пианино.

— Дмитрий, скажи честно, — голос капитана звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, — мы уверены, что эти кольца выдержат импульс? Это ведь разовая система. Ошибки быть не может.

Костин на секунду оторвался от экрана, посмотрел на неё, потом снова на панель.

— Выдержат. Они спроектированы именно под один запуск. Вся энергия — в одном рывке. Дальше «Ковчег» летит сам, на собственных двигателях. Это как выстрел из гигантской пушки: разогнал — и отпустил.

Воронцова чуть нахмурилась. Её тёмные брови сошлись к переносице, а на лбу появилась едва заметная складка.

— Мне не нравится слово «выстрел». Мы не стреляем людьми. Мы запускаем корабль с двадцатью тысячами жизней на борту.

— Простите, капитан, — Костин чуть смягчил тон, но в глазах у него всё равно прыгали бесенята. — Это просто аналогия. Но физика такая: либо мы сейчас получим нужную дельту скорости, либо будем ползти ещё дополнительные двести лет. А у нас нет двухсот лет запаса прочности. Корпус не выдержит. Я уже не говорю про системы жизнеобеспечения — они рассчитаны на сто двадцать лет максимум, и то при идеальных условиях.

Воронцова скрестила руки на груди:

— Значит, либо сейчас, либо никогда?

— Именно. Либо мы разгоняемся до крейсерской и долетаем за сто лет, либо остаёмся на орбите и ждём, пока всё развалится. Но тогда мы не долетим до цели. Мы просто умрём здесь, на месте, красиво и медленно.

— «Умрём здесь» — тоже не лучший вариант, — сухо заметила капитан. — Ладно, я поняла. Продолжай.

Марк остановился у края мостика, стараясь не мешать, но всё равно попал в поле зрения капитана. Воронцова заметила его и кивнула:

— Лейтенант, вы здесь по делу или просто хотите посмотреть на историю?

Марк вытянулся по стойке смирно, хотя внутри него всё сжалось от неожиданности.

— По делу, капитан. И… немного посмотреть.

Капитан чуть улыбнулась — не весело, а как будто вспоминая что-то своё. Уголки её губ дрогнули, а в глазах мелькнула тень.

— Тогда слушайте. Сейчас начнётся самое важное. И не мешайте Костину — он у нас главный по чудесам.

Костин усмехнулся, не отрываясь от панели:

— Главный по чудесам — это вы, капитан. А я так, главный по таймингам и нервным срывам.

— Твои нервные срывы мы лечим валерьянкой из аптечного отсека, — парировала Воронцова.

— Валерьянка закончилась ещё в прошлом месяце. Осталась только синтетическая мелисса, от которой меня клонит в сон.

— Значит, будешь бодриться собственным энтузиазмом.

Марк невольно улыбнулся. Он знал, что за этими шутками скрывается напряжение последних недель. Весь экипаж жил в корабле уже несколько лет, готовился к этому моменту очень давно. Это было необходимо, люди должны были заранее быть готовы, освоить полностью корабль и наладить на нём весь быт перед финальным рывком. Эту было необходимо, потому что, если что-то после ускорения пойдёт не так, им уже никто не сможет помочь.

Поэтому можно было с уверенностью сказать, что экспедиция началась уже много лет назад, пусть сам корабль только готовился стартовать. И вот этот момент настал.

Когда кольца вокруг «Ковчега» вспыхнут и дадут кораблю тот самый рывок, ради которого они строили их десятилетиями.

В этот момент по внутренней связи раздался голос диспетчера с орбитального кольца. Голос был молодым, звонким, но с заметной хрипотцой — видимо, диспетчер не спал вторые сутки.

— «Ковчег», это Кольцо-1. Подтверждаем готовность к первому импульсу. Сегменты готовы. Начинаем последовательную активацию: верхние, боковые, нижние. Повторяю: начинаем.

Костин мгновенно посерьёзнел:

— Принято, Кольцо-1. Начинайте по протоколу. Мы следим за телеметрией.

Он повернулся к капитану:

— Первое кольцо — самое лёгкое. Разгон будет плавным. Если всё пойдёт по плану, вибрация начнётся через минуту.

— Надеюсь, эта «минута» не растянется на час, — пробормотала Воронцова.

— Всё под контролем, — сказал Костин, но его пальцы на панели дрогнули.

На голограмме вспыхнули метки: сначала верхние сегменты, потом боковые, затем нижние — как лепестки гигантской диафрагмы. Внутри кольца пробежала волна синего света, и по всему кораблю прокатилась лёгкая вибрация, переходящая в нарастающий гул.

Марк почувствовал, как пол под ногами чуть дрогнул, а в ушах появился тонкий свист — будто кто-то провёл ногтем по стеклу, только громче. Он прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора и увидел, как по внутреннему проходу кольца бежит волна света — каждый импульс добавлял кораблю скорости.

Рядом с ним вдруг оказался Костин, который, кажется, заметил его взгляд.

— Красиво, правда? — сказал он, почти крича, чтобы перекрыть гул. — Это как дыхание машины. Каждый импульс — вдох, потом выдох, потом следующий вдох. Только эта машина дышит энергией.

— А что будет, когда мы пройдём все кольца? — спросил Марк, стараясь перекричать шум.

— Тогда мы выйдем на крейсерскую скорость. Дальше — только инерция. И надежда.

— Надежда? Звучит не очень научно.

— Наука — это когда ты знаешь, что будет. А когда не знаешь — остаётся надежда. И это тоже часть физики. Просто её ещё не описали уравнениями.

Тем временем на экране вспыхивали новые уведомления: Кольцо-2, Кольцо-3… Каждое кольцо давало новый импульс, и вибрация становилась всё сильнее. В переговорных каналах мелькали короткие фразы:

— Давление в норме.

— Температура в пределах допуска.

— Синхронизация подтверждена.

— Кольцо-3, у вас небольшая задержка на нижних сегментах. Проверьте.

— Принято, «Ковчег». Устраняем. Задержка в пределах допустимого.

Марк прислушивался к этим голосам и вдруг понял, что за каждым словом стоят люди. Техники, инженеры, диспетчеры — все они сейчас работали как единый организм, чтобы дать кораблю этот рывок. И никто из них не думал о себе. Все думали только о том, чтобы всё получилось.

Он вспомнил рассказы бабушки — о том, как выбирали планету: учёные нашли пригодный для жизни мир, но путь к нему занимал сотни лет. Как набирали экипаж: не просто по навыкам, а по готовности отдать целую жизнь металлической коробке ради внуков, которых они никогда не увидят. Как в переполненных антарктических городах люди стояли в очередях за местом в капсуле, зная, что это билет в один конец. И как в день старта у иллюминаторов стояли тысячи людей, и слёзы текли по щекам, потому что Земля удалялась, и никто не знал, увидят ли они её снова.

Он вспомнил её слова: «Мы верили, что не просто долетим. Мы верили, что построим общество без бедности и страха. Мечта была такой сильной, что затмевала даже страх перед пустотой».

И вдруг он понял, что именно в этом и была главная сила тех первых людей — в ослепительном оптимизме, который позволял им не замечать неудобных вопросов.

— Марк, ты чего застыл? — Костин тронул его за плечо. — Смотри, сейчас будет Кольцо-5. Самое мощное. Если уж оно не даст нам нужную скорость, то я не знаю, что даст.

— А если не даст?

— Тогда мы вернёмся к чертёжным доскам и будем думать, как жить дальше. Но я верю в эти кольца. Мы слишком долго их строили, чтобы они подвели.

На экране вспыхнули метки Кольца-5. Волна света пробежала по сегментам, и корабль содрогнулся так, что Марк едва устоял на ногах. Гул нарастал, становясь почти невыносимым. Казалось, ещё секунда — и металл не выдержит, треснет, разлетится на куски. Но вот свет померк, гул начал стихать, и в какой-то момент наступила странная тишина — не полная, а такая, когда остаётся только ровный гул двигателей и тихий шелест вентиляции.

Корабль медленно развернулся «носом в пустоту», и за иллюминатором уже не было Земли — только звёзды. Бесконечные, холодные, чужие.

Капитан Воронцова подошла к главному иллюминатору и долго смотрела на эту черноту. Её отражение в стекле казалось усталым и немного растерянным. Потом она повернулась к команде.

— Мы в пути, — сказала она тихо, но так, что все услышали. — Теперь наша задача — не просто лететь. Наша задача — сохранить то, ради чего мы стартовали.

Костин посмотрел на Марка и вдруг произнёс:

— Знаешь, что самое странное? Инженеры, которые строили эти кольца… они останутся в истории как первые жертвы мечты. Не потому, что погибли. А потому что их работа была нужна только один раз. Один рывок — и всё. Они построили самое грандиозное сооружение в истории человечества, а использовали его один раз. И больше никогда.

Марк кивнул, не зная, что сказать. Он снова коснулся кармана с чипом и подумал о бабушке. О том, что мечта была так сильна, что никто не позволил себе задать неудобный вопрос — что, если она хрупче корабля.

— А ты сам? — спросил он Костина. — Ты бы хотел, чтобы твоя работа использовалась один раз?

Костин задумался. Его лицо в свете звёзд казалось моложе, чем обычно.

— Я бы хотел, чтобы моя работа была нужна. Один раз или сто — не важно. Важно, чтобы она что-то меняла. Эти кольца изменили всё. Они дали нам шанс. А шанс — это уже много.

За иллюминатором звёзды мерцали, как маленькие обещания. И «Ковчег» плыл сквозь межзвёздную тьму, неся в себе двадцать тысяч надежд — и столько же страхов, которые пока ещё никто не хотел признавать.

Марк отошёл от иллюминатора и направился к выходу с мостика. В коридоре его снова встретила Лена — рыжая девушка техник, которая уже успела разобраться с датчиком.

— Ну что, лейтенант? — спросила она, улыбаясь. — Видели историю?

— Видел, — ответил Марк. — И даже немного в ней поучаствовал.

— Поучаствовал? Ты же просто стоял и смотрел.

— Иногда стоять и смотреть — это тоже участие. Особенно когда смотришь на что-то важное.

Лена хмыкнула:

— Философ. Ладно, пойдём в столовую. Говорят, сегодня дают настоящий кофе. Не синтетику, а тот, что берегли для особого случая.

— Правда? — удивился Марк. — И ты думаешь, его уже не разобрали?

— Я думаю, что если поторопимся, то успеем. Пошли!

Они вдвоём зашагали по коридору, и их шаги гулко отдавались в металлических стенах. За иллюминаторами плыли звёзды, и где-то в глубине корабля тихо гудели двигатели — ровно, спокойно, словно сердце, которое только что сделало первый удар после долгой паузы.

А Марк всё думал о бабушке. О том, что она была права: они не улетали от Земли. Они несли её с собой. В каждом из них, в каждом воспоминании, в каждой мечте. И пока они помнят об этом, «Ковчег» не просто летит — он живёт.

В столовой действительно пахло настоящим кофе. Марк взял свою чашку и сел за столик у окна. За окном была только чернота и звёзды. Но в этой черноте ему вдруг почудилось что-то родное — будто где-то там, в бесконечности, их уже ждали. И он улыбнулся.

— Ты чего? — спросила Лена, усаживаясь напротив.

— Просто подумал, что бабушка была бы рада. Мы всё-таки стартовали.

— Стартовали, — согласилась Лена. — И теперь нам остаётся только одно — лететь.

— И помнить, — добавил Марк.

— Согласна, — отозвалась она.

Они выпили свой кофе в тишине, и в этой тишине было что-то большее, чем просто тишина. В ней была надежда. И страх. И вера в то, что они справятся.

Глава 2

Марк Северин стоял на смотровой палубе технического яруса — там, где внешняя обшивка была видна почти вплотную сквозь бронестекло. Перед ним тянулся «Ковчег», будто две гигантские стрелы, сплетённые в едином полёте. Нос каждой стрелы был узким, чуть приподнятым, как клюв хищной птицы, готовый рассекать пустоту. Корпус плавно расширялся к середине, где сходились обе «стрелы», а потом переходил к корме, открывая три главных сопла — массивные, строгие, словно уста, из которых вырывалось дыхание корабля. Рядом с ними тонкими иглами торчали вспомогательные двигатели, почти незаметные, но готовые в любой миг подправить траекторию.

Марк стоял так уже минут двадцать. Он пришёл сюда сразу после смены, даже не заглянув в каюту, — будто что-то тянуло его к этому стеклу. Может быть, желание увидеть корабль целиком, а не изнутри, где всё распадалось на коридоры, панели, лампы и двери. Снаружи «Ковчег» был не набором отсеков, а единым существом. И это существо летело.

— Красиво, да? — рядом тихо появился Дмитрий Костин, инженер-физик, в том же синем комбинезоне, что и в день старта, только теперь на плече у него висел лёгкий планшет с текущими показателями. — Мы называем это «двойной стрелой». Так решили проблему балансировки: если бы корпус был единым и длинным, малейший перекос тяги мог бы его сломать. А так — две независимые балки, соединённые в центре. Как кости в крыле.

Марк кивнул, не отрывая взгляда от обшивки.

— А эти прожилки между панелями… медные?

— Тёмно-коричневые и медные — это магистрали. По ним течёт всё: хладагент, топливо, данные. Мы говорим, что это его кровеносная система. — Костин улыбнулся, будто сам радовался этой метафоре. — Видишь, как они идут по швам? Словно вены. А радиаторы — это лёгкие: они дышат, сбрасывают лишнее тепло в космос.

— А сердце? — спросил Марк, не оборачиваясь. — Где у него сердце?

— Сердце — реактор. Глубоко в корме, за тремя слоями защиты. Если честно, я туда стараюсь не заглядывать без повода. Там всё настолько серьёзно, что даже шутки не работают.

Марк всмотрелся в детали: сотни панелей светло-графитового композита, местами покрытые матово-чёрной керамикой, а кое-где — белыми теплозащитными сегментами, будто заплатками на коже. По стыкам тянулись тёмные и медные «прожилки», а между ними прятались люки, антенны, датчики, гармошки радиаторов. Полоса иллюминаторов шла вдоль борта, как ряд глаз, а остекление рубки днём казалось тёмным, почти непрозрачным, но изнутри горело тёплым янтарным светом.

— А это… — Марк указал на синеватое энергетическое кольцо, висевшее вокруг средней части корпуса, не касаясь обшивки. — Это и есть сердце?

Костин на секунду задумался.

— Сердце — это реактор. А кольцо… это скорее нервная система и гравитация в одном. Оно создаёт искусственную тяжесть, чтобы мы не жили в невесомости. Но да, без него корабль был бы просто мёртвым железом.

— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь объяснять?

— Я так говорю, когда объяснение займёт три часа и всё равно никто не поймёт. — Костин усмехнулся. — Хочешь, проверим? Начну с уравнений поля, закончу тем, почему у нас в третьем контуре датчик иногда врёт.

— Уже слышал про третий контур, — сказал Марк. — Лена с утра носилась. Говорит, давление скачет.

Костин поморщился:

— Скачет — не то слово. Оно танцует. Но пока в пределах допуска. Мы проверяем.

— «Пока» — это твоё любимое слово?

— Нет. Моё любимое слово — «номинал». Но сегодня оно как-то не звучит.

Кольцо выглядело как нечто большее, чем механизм. Внутри него горела яркая, почти белая голубоватая жила, будто раскалённая струна, натянутая в пустоте. Вокруг неё лежал плотный кобальтово-синий слой, в котором медленно текли волокна и стояли волны, как в густой жидкости. Снаружи тянулась полупрозрачная аура, уходящая в фиолетово-индиговую дымку. По кольцу пробегали короткие вспышки, похожие на электрические разряды, и они отражались на корпусе: панели становились то ледяно-голубыми, то сапфировыми, то почти чёрными. Металлические кромки ловили свет тонкими циановыми нитями, и казалось, что корабль дышит светом.

Кольцо было чуть наклонено относительно оси корабля, и свет ложился на обшивку неровно: сверху — холодное сияние, снизу — глубокие тени. Марк заметил, как пыль вокруг кольца дрожит и медленно сползает к невидимой вертикали, а свет у краёв поля слегка искривляется.

— Оно… живое? — спросил Марк, почти шёпотом.

Костин пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то, будто он знал больше, чем хотел сказать.

— В каком-то смысле — да. Оно реагирует. Меняет баланс, подстраивается. Иногда мне кажется, что оно чувствует корабль. Но это не магия, это физика. Просто очень сложная.

— И ты в неё веришь?

— Я в неё работаю. Это разные вещи, но иногда они совпадают.

Марк хотел спросить ещё что-то, но Костин уже повернулся к планшету. По его лицу пробежала тень — короткая, но заметная.

— Что там? — спросил Марк.

— Ничего. Просто график. — Костин смахнул что-то на экране. — Пойдём, покажу тебе, как он устроен изнутри. Не только снаружи.

Они спустились на жилые уровни, где «Ковчег» раскрывался с другой стороны — не как машина, а как дом. В жилых блоках квартиры были устроены по модульному принципу: спальня, гостиная, кухня, санузел — всё компактно, но удобно. Мебель трансформировалась: кровать поднималась в стену, стол раскладывался, шкафы прятались в ниши. На стенах висели фотографии Земли и родных, которых многие никогда не увидят. Марк задержался у одного снимка: семья на фоне заснеженного парка, дети смеются, а на заднем плане — шпиль старого здания.

— Бабушка говорила, что Земля пахла снегом, — тихо сказал он. — Я никогда не понимал, как может пахнуть снег.

Костин остановился рядом.

— А я думаю, что снег пахнет тишиной. Такой, знаешь, когда всё вокруг замирает и становится чуть-чуть легче дышать.

— Ты философ.

— Я физик. Просто уставший.

— А устал от чего?

— От ожидания. — Костин прислонился к стене. — Знаешь, что самое тяжёлое в нашей работе? Не расчёты. Не ночные смены. А то, что мы готовимся к событию, которое случится один раз. И если мы ошибёмся, второго раза не будет. Я иногда просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг я что-то упустил? Какая-нибудь мелочь. Один коэффициент. Одна цифра не там, где надо.

Марк посмотрел на него внимательнее, чем собирался.

— Ты проверял всё десятки раз.

— Десятки раз — это мало. Хорошие инженеры проверяют сотни. А параноики — тысячи. — Костин усмехнулся. — Я, видимо, где-то посередине. Но иногда мне кажется, что паранойя — это не болезнь, а квалификация.

— Тогда у нас всё в порядке. Потому что ты самый квалифицированный параноик на борту.

Костин хмыкнул:

— Спасибо. Наверное. Пойдём дальше, я покажу тебе оранжереи. Там сейчас как раз снимают урожай.

Они прошли через жилой сектор, где в коридорах играли дети. Двое мальчишек гоняли по полу самодельный мяч, сшитый из старых тряпок. Мяч скакал неровно, но мальчишки хохотали так, будто это был лучший мяч в галактике.

— Осторожно! — крикнул один из них, и мяч пролетел у самого лица Костина.

— Вы бы в спортзал шли, — сказал Костин, поймав мяч одной рукой.

— Там занято! — ответил мальчишка. — У них там турнир. Нам не дают.

— А вы, значит, решили турнир в коридоре устроить?

— Ага! — Мальчишка гордо выпятил грудь. — Мы тренируемся. Чтобы потом всех победить.

Костин бросил мяч обратно:

— Тогда тренируйтесь тише. А то выбьете кому-нибудь глаз, и вас отправят в медотсек вместо турнира.

— Не выбьем! — хором ответили мальчишки и умчались дальше по коридору.

Марк улыбнулся:

— Ты умеешь с ними разговаривать.

— Это не умение. Это привычка. У меня племянник такой же. Только ему двенадцать, и он уже знает, что хочет стать пилотом. — Костин помолчал. — Хотя куда ему летать? Здесь и летать некуда. Только по коридорам.

— Может, когда-нибудь долетим.

— Может. — Костин кивнул. — Если всё получится.

В общественных столовых пахло свежей выпечкой и зеленью — продукты шли из гидропонных оранжерей. Люди завтракали, обсуждали планы на день, смеялись. Дети бежали по коридорам, учителя собирали группы, инженеры сверяли графики, врачи проверяли показатели здоровья экипажа. Жизнь шла своим чередом.

В школе дети второго поколения изучали историю Земли и основы космоплавания. Они знали, что их прадеды стартовали с планеты, которую они никогда не увидят, но для них Земля была не абстракцией, а чем-то личным — через фотографии, рассказы, фильмы. После уроков они бежали в парковые зоны, где под искусственным небом росли растения, а вдоль одной стены было сделано «окно в космос» — прозрачный сегмент, через который можно было смотреть на звёзды. По вечерам школьники собирались там, молча глядя в бесконечность, и мечтали увидеть настоящее небо.

Марк заглянул в класс, где шёл урок истории. Учительница, невысокая женщина с седыми волосами, стояла у интерактивной доски, на которой медленно вращалась голограмма Земли.

— Итак, — говорила она, — кто мне скажет, почему проект «Ковчег» был признан необходимым?

Лес рук. Она кивнула мальчику на первой парте.

— Потому что Земля умирала, — сказал он уверенно. — Из-за климата, войн и перенаселения.

— Не совсем так, — мягко поправила учительница. — Земля не умирала. Земля болела. А мы были не лекарством, а переселенцами. Мы не спасали планету. Мы искали дом, в котором сможем жить иначе.

Девочка с косичками подняла руку:

— А мы вернёмся когда-нибудь?

В классе стало тихо. Учительница посмотрела на голограмму, потом на детей.

— Не знаю, — честно сказала она. — Но если вернёмся, то принесём с собой всё, чему научились здесь. И это будет уже другая Земля.

— А какая? — не унималась девочка. — Лучше?

— Надеюсь, что лучше. Но это зависит не от планеты. Это зависит от нас.

Мальчик с задней парты поднял руку:

— А почему мы не остались? Ну, на Земле? Можно же было как-то всё исправить?

Учительница задумалась, будто ждала этого вопроса очень давно.

— Можно было, — сказала она наконец. — Но исправлять нужно было всем вместе. А люди к тому времени уже не умели быть вместе. Каждый тянул одеяло на себя. И тогда нашлись те, кто решил: лучше начать заново, чем тянуть старое в никуда.

— А те, кто остался? — спросил тот же мальчик. — Они что?

— Они остались. И мы не знаем, что с ними стало. — Учительница тихо добавила: — И это, наверное, самое страшное из всего, что мы знаем и не знаем.

Марк отошёл от двери. В горле почему-то стало сухо.

— Тяжёлый разговор, — заметил Костин, который тоже задержался у двери. — Я всегда думал, что наши дети должны знать правду. Но иногда мне кажется, что правда — это слишком взрослая вещь для них.

— Они справятся, — сказал Марк. — Наши дети с рождения живут в металлической коробке между звёздами. Они привыкли к сложным ответам.

— Может быть. — Костин пожал плечами. — Пойдём. Мне нужно ещё заскочить в оранжерею, проверить датчики влажности.

Они прошли в парковую зону. Здесь под искусственным небом рос настоящий лес — невысокий, но густой. Растения тянулись к лампам, и в воздухе стоял плотный, тёплый запах земли и листвы. Люди сидели на скамейках, кто-то читал, кто-то просто спал, запрокинув голову.

— Знаешь, что мне здесь нравится? — сказал Марк. — Что здесь можно забыть, где ты находишься.

— В этом и смысл, — ответил Костин. — Если бы мы всё время помнили, что мы в летящей жестянке, мы бы сошли с ума. А так — можно представить, что ты в парке. На Земле. Где-нибудь в тихом месте, где нет ветра.

— А ветер у нас есть?

— В оранжереях есть. Слабый. Но есть. Специальные вентиляторы создают движение воздуха, чтобы растения правильно росли. Иногда я прихожу сюда и закрываю глаза. И представляю, что это настоящий ветер.