Хмарь. Солдат удачи

— Ты не быкуй. Мы по делу.

— Хорошо, — неожиданно согласился отец. — Давайте спустимся в подвал. Там спокойнее поговорим.

Он развернулся и уверенно повёл их вниз, в лабиринт складов. Я же, через чёрный ход, уже занял позицию в условленной точке, сняв с предохранителя станер и подключившись к камере дрона-наблюдателя, ждал сигнала.

«Крутые», оказавшись в подвале, обрели уверенность. Гопота всегда чувствует себя смелее, когда их двое против одного.

Долговязый брюнет начал визгливо:

— Ты серьёзно попал на большие деньги. Как будете расплачиваться?

— Пятьсот кило с каждого в вашем взводе, — поддержал второй, мелкий тип. — И быстро.

В этот момент сигнал с камеры дрогнул и погас. Глушилка. Отец подал знак.

Я ворвался. Брюнет уже лежал без сознания, второй наводил на отца бластер.

Мой станер выстрелил первым и второй «крутой» грузно осел на пол. Добил его рукояткой станера — на всякий случай.

— Вроде никто не видел, как мы сюда заходили, — сухо констатировал отец, собирая брошенное оружие.

Мы погрузили тела на грузового дрона и переместили глубже, в заброшенный отсек. Раздели, связали, вставили кляпы. Голый, связанный человек, чувствуя себя беззащитным, теряет всю свою наглость. Остаётся только страх.

Привели в чувство. Начался спектакль.

Отец сделал «зверскую морду»:

— Командир, — сипло заговорил он, обращаясь ко мне, но глядя на пленников. — Разреши помучить этих тварей. У меня сестру в рабство продали. Я хочу мстить. Долго и больно. Они всё равно ничего не скажут.

Я сделал вид, что раздумываю, потом спокойно, почти вежливо, спросил пленников:

— Сознавайтесь. Это вы убили Троцкого ледорубом?

Они замотали головами, глаза вылезали из орбит.

— Не хотите? Жаль. Тогда я пойду, прогуляюсь. А вы… побеседуйте с моим напарником.

Я вышел. Из-за двери послышались звонкие шлепки и глухой голос отца, подробно описывающего садистские фантазии.

Иногда он кричал громко с истеричным голосом: «Почему молчите?! Не хотите всё рассказать?!»

Через несколько минут я вернулся. Сделал жалостливое лицо.

— Не делай им больно, брат. Посмотри — ты же забыл кляпы вытащить. Они же не могут говорить. Они, наверное, уже готовы сознаться.

Никаких эмоций. Ни жалости, ни отвращения. Только холодный расчёт. Год назад я не выдержал бы этой сцены. Но скрытая психокоррекция, вшитая в нас во время «обучения», сделала своё дело. Человеколюбие выжгли. Я был другим. Совершенно.

Сначала заговорил первый. Через пятнадцать минут — второй. Они выложили всё: схему поставок, имена заказчиков, кто в СБ их «крышует». Брюнет, истекая соплями и кровью, вдруг вспомнил, что ледоруб спрятал его напарник, и именно он убил Троцкого. Мы заставили их скинуть все данные с нейросетей на наши браслеты. Отец ткнул каждого электрошокером в разъём нейрокоммуникатора — на всякий случай, чтобы стереть возможные следы.

— Эти сволочи столько людей в рабство отправили… Пусть живут дальше. Идиотами. А мы разберёмся с их «крышей. Тем более сегодня у них дележка барыша.

Скрытно выдвинулись к цели, сняли охрану станерами.— тихо, эффективно. Потом выпустили на зачистку трофейного штурмового дрона, предварительно запрограммировав его на самоуничтожение после выполнения задачи. Из здания донёсся короткий, яростный треск импульсных винтовок, крики — и затем глухой, сокрушительный взрыв.

Мы подождали минуту, провели контроль. Две плазменные гранаты, метко брошенные в окна второго этажа, поставили точку. Грешные душонки работорговцев мгновенно переместились в ад. Без свидетелей, без следов. Просто утилизация мусора. Война продолжалась, и мы в ней были уже не жертвами, а инструментом. Холодным, точным и беспощадным. Быть может, в мире стало чуть меньше зла.

Через четыре часа с орбиты спустилась следственная бригада СБ. Слух разнёсся мгновенно: диверсионный отряд уничтожил командира и начальника СБ группы К3244. Не просто убили — взорвали на базе вместе с охраной и штабом.

Несколько взводов, включая наш, загнали в огромное подвальное помещение — холодное, промозглое, пахнущее сыростью и страхом. Двери захлопнулись. Воздух стал спёртым, насыщенным потом и немой паникой. Вызывали поодиночке. Никто не возвращался. Неизвестность давила сильнее гравитационных перегрузок.

Отец молча достал из тайника сплюснутую флягу с техническим спиртом, пахнущим сивушными маслами. Мы выпили молча, не чокаясь, залпом — не для веселья, для забвения. В пьяном тумане хмельных паров я начал вспоминать, где спрятал ледоруб Рамон Меркадер, медленно со скоростью черепахи вытесняя реальность. Пока инструмент убийства не заполнил все мои мысли.

Меня вызвали седьмым. Следователь, сухой, с глазами как у рептилии, молча считал данные с моего нейрокоммуникатора. Не найдя ничего подозрительного, поставил передо мной пластиковый стакан с мутной водой и протянул маленькую, невзрачную таблетку.

— Прими. Для ясности мысли.

Я послушно проглотил. Через мгновение он откинулся на стул и рявкнул, сорвавшись на крик:

— Ты у меня сейчас всё расскажешь!

— Я ледоруб не брал… — выдавил я хрипло, с испугом глядя куда-то мимо него.

Химия встретилась с алкоголем в моей крови, и начался ад. Меня вывернуло наизнанку. Судорожные спазмы, рвота, слёзы, застилавшие взгляд. Разум помутнел, превратившись в вязкую, болезненную кашу.

— Его убил Раимонд… И ледоруб он забрал… — пролепетал я после очередного приступа, едва переводя дух.

Следователь выпучил глаза, затем с размаху ударил меня кулаком по голове. Боль пронзила алкогольно-химический туман на секунду.

— Что ты знаешь о диверсионной группе?!

Мой разум окончательно улетел в исторические дебри. Мне виделись диверсанты, крадущиеся в мексиканской ночи к вилле Льва Троцкого. «Редиска», — прошептал я, вспомнив ленинское прозвище.

— Это Сталин приказ отдал… - каялся, размазывая слёзы и слюну по лиц. А я тогда не родился… Ледоруб… под кроватью, кажется…

Меня вырвало, на сверкающие ботинки следователя. Он брезгливо отдернулся, затем в ярости с размаху ударил ногой в грудь. Я отлетел в угол, хватая ртом липкий, спёртый воздух.

— Дикие, — с холодным раздражением сказал он своему помощнику, наблюдая, как я корчусь на полу. — Что с них взять? В логах — одни пьяные бредни. И этот уже третий, который про какой-то ледоруб орёт. Выкиньте его. К следующему.

Меня выволокли в соседний подвал и бросили у стены рядом с такими же бедолагами. Через полчаса привели отца. Его допрос я слышал сквозь толстую дверь: он с искренним, пьяным жаром доказывал, что часовню он не ломал, и красочно расписывал тяготы содержания восьми жён. Увидев меня, он широко, почти счастливо улыбнулся и гаркнул на весь подвал:

— Ты точно ледоруб не крал?

В его глазах читалось «Пронесло» — наш план сработал. Химия и алкоголь сделали показания бредовыми, не стоящими внимания. Казалось, мы отделались лишь лёгким испугом и побоями.

Но система мыслила иными категориями.

«Виновных» нашли быстро. Ими оказались двое из другого взвода, у которых при обыске нашли краденые компоненты с того самого первого склада. Их расстреляли на глазах у всех утром, без суда, как пример. А на нас, на наш взвод и ещё пару таких же «неудобных», повесили другое. Более тяжкое. Формальное обвинение — «обвинение в соучастии соучастии в работорговле». На основании «оперативных данных» или «highly likely» - с высокой степенью вероятности. Теперь мы были не просто расходным материалом. Мы были клеймёнными преступниками, «отбросами», которых можно было отправить на самые безнадёжные задания без угрызений совести и даже без страховки. Где шанс выжить приближается к нулю. Система не прощает тех, кто видел или слышал слишком много.

Глава 2. Штрафники.

Всего лишь час дают на артобстрел -

Всего лишь час пехоте передышки,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, ну а кому – до «вышки».

За этот час не пишем ни строки -

Молись богам войны – артиллеристам!

Ведь мы ж не просто так – мы штрафники,

Нам не писать: «…считайте коммунистом».

Перед атакой водку – вот мура!

Своё отпили мы ещё в гражданку.

Поэтому мы не кричим «ура» -

Со смертью мы играемся в молчанку.

В.В. Высоцкий