Укротитель. Зверолов с Юга

Я серьёзно кивнул. Она, в свою очередь, развернулась, легла на тюфяк и отвернулась к стене.

Разговор был окончен. Всё, что нужно, уже было сказано. Она не простила вопрос, но ответила честно.

И я ей поверил. Так отвечают те, кто не умеет врать и плевать, сестра она или нет.

Через несколько минут её дыхание выровнялось.

А я лежал на тюфяке, смотрел в потолок и систематизировал.

То, что видел сегодня и в предыдущие дни, укладывалось в чёткий метод — жестокий, примитивный и стабильно убыточный принцип слома животных.

Результат: зверь подчиняется из страха. Воля раздавлена, инициатива убита. Да, не у всех. Да не полностью. Но потенциал всегда убивался наполовину. Почему-то местные забыли самые примитивные правила. Впрочем, Раскол пришёл тысячи лет назад. Разбираться в том, почему дела обстоят именно так? Никакого желания.

Гиена-овощ из вчерашнего обхода — типичный итог. Из десяти зверей два-три превращались в убыток, корм на ветер. Один-два гибли — от стресса, от травм, от отказа внутренних органов. Пять-шесть — «готовый продукт», но работающий на пятьдесят процентов потенциала.

Мой метод — другой.

Султан подчинялся из уважения — о страхе и речи не было. Зверь позволял мне трогать морду голыми руками, потому что доверял.

Здесь — то же самое. Только быстрее, потому что у меня теперь есть инструмент.

Я вспомнил, что Гривошип лежит сейчас в карантинной клетке. Видел мельком, когда уносили — скрючился у дальней стенки, морда к стене, бока ходят ходуном. Миску с кормом поставили стандартную — крупные куски сырого мяса.

А он не будет есть. Я знал это на чистом опыте.

После такого стресса — болевой шок, подчинение — челюстные мышцы сведены спазмом. Крупные куски больно жевать. Зверь будет лежать голодный, слабеть, и через два дня кто-нибудь из учеников скажет «отказ от корма».

Нужно мелко рубленое мясо и мягкое. Печень, если есть. Или размоченная хитиновая мука с кровью — каша, которую можно глотать, не жуя.

Теперь я «Смотритель». Значит, имею право туда зайти.

Я встал, натянул робу и вышел.

В коридоре было темно и тихо. Яма спала — только из дальних загонов доносились ночные звуки тварей.

Зашёл в кормовую. Ночной рубщик косился на меня, но к столу подпустил. Хех, слухи в Яме быстрее крыс.

Взял обвалочный нож. Печень — источник железа и гликогена, самое то для восстановления после шока. Нарезал её в фарш, почти в пасту.

— Этот жир… — спросил у рубщика. — Безопасен?

— Дрейка? — усмехнулся он. — Сам лучше не жри, парень.

Я кивнул и добавил его в миску — для калорийности. Да, нужно идти в библиотеку. Изучать каждую тварь по полной программе, иначе ничего не выйдет. Или найти того, кто всё расскажет и не соврёт — тоже вариант.

Затем взгляд упал на полку у входа. Там, среди банок с солью и специями, лежал пучок сухой шипастой травы. Той самой, которую вечно жевал Шип.

Я вспомнил его руку. Местный аналог сильного успокоительного? Если эта дрянь расслабляет повреждённые нервы человека, она должна сработать и на звере со сведёнными судорогой челюстями.

Если не расслабить спазм — он сдохнет от голода.

Отломил крошечный кусочек стебля — буквально на кончике ножа — растёр в пальцах в пыль и замешал в фарш.

И много воды, смешанной с кровью.

Зверь обезвожен после приступа ярости. Сухость во рту плюс спазм — отказ от еды. Ему больно жевать и больно глотать сухое.

На выходе получилась бурая, мерзко выглядящая жижа. Рубщик с любопытством смотрел за моими действиями, но в конце лишь усмехнулся и вернулся к работе. Для него всё просто — чудак совсем не понимает, что делает.

Я понёс миску к клетке.

Гривошип лежал пластом — нос в угол, реакция на раздражители нулевая. Депрессия после поражения.

Просунул миску под прутья. Не стал звать или чмокать губами. Просто отодвинулся и сел в позу лотоса, прикрыв глаза. Убрал «взгляд хищника» и стал мебелью.

Запах крови ударил зверю в ноздри.

Я слышал, как изменилось его дыхание. Сначала поверхностное, потом глубокий вдох… Пауза. Желудок дёрнулся — урчание было слышно даже здесь. Голод — лучший дрессировщик.

Зверь пополз. Не вставая на лапы, волоча брюхо по камню, он подтянулся к миске и ткнулся носом.

Никаких твёрдых кусков. Жидкость сама затекла в пасть. Язык рефлекторно дернулся.

Лакать — не жевать. Спазмированные мышцы челюсти не протестовали.

Хлюп-хлюп.

Он ел. А значит, выбрал жизнь.

Тут же дёрнулся — челюсть свело. Но каша мягкая, жевать не нужно. Лизнул ещё. И ещё.

Получено опыта: +10

Получен уровень 2. Анализ (G) — обновление: добавлен параметр «частота дыхания».

Уровень — за кормёжку? За то, что правильно приготовил корм, и зверь начал есть?

Я проверил. Посмотрел на Гривошипа, сосредоточился, и его контур проступил красным.

Рядом с пульсом (40, спокойный) проступила новая строка.

Частота дыхания: 14/мин.

Мелочь, но экономит время и даёт точность. И главное — принцип.

Значит, этот Звериный Кодекс реагирует не на силу. На результат! Каждый верный шаг с тварью — это рост. Не только подчинение, а уход, кормёжка, диагностика. Всё, что двигает зверя к здоровью — двигает и меня.

Ха! Дальше — больше!

Посмотрим, Гордей. Посмотрим на результаты.

Глава 7

Кара сидела на тюфяке, обхватив колени руками, когда я открыл глаза.

Уже готова к смене, но с места не двигалась. Сидела и смотрела в стену. В полутьме каморки я видел только её напряжённый профиль.

После вчерашнего вопроса, который она мне не простила, между нами стояла тишина. Впервые за годы Кара не начала утро командой «вставай, работаем, рот закрой». Молча оделась, молча собралась, молча ждала, что скажу я.

Мы быстро и всё так же молча позавтракали в столовой. Никто к нам не подсел, и я чувствовал на себе быстрые, скользящие взгляды.

— Я к Гривошипу, — сказал, когда мы вышли в коридор. — Ты — обычная смена.

Кара кивнула, подхватила ведро и скребок и пошла по коридору. Я смотрел ей в спину пока она не скрылась за поворотом. Девчонка не смирилась — лишь дала мне пространство и отступила на шаг. Но я не обольщался — Кара из тех, кто отступает, чтобы лучше видеть, это точно.

По дороге к клетке свернул к мусорной куче у хозблока. Вчера чистили скорпикорные клетки, и отходы — потроха, обрывки хитина, куски подстилки — лежали кучей у стены.

Среди мусора я нашёл то, что искал: железу скорпикора.

Не стоит питать иллюзий — любая органика гниёт. Но земная печень на жаре держится пару часов, так?

Достал свой хитиновый нож и надрезал. Внутри оказалась мутная жижа с запахом скисшего уксуса.

— Чёрт, — выругался я тихо.

Не знаю почему не поверил Каре — упёртый, наверное. Надеялся, что она ошибается, и плотная оболочка сработает как консервант.

Ошибка.

Местные твари имеют метаболизм, разогнанный магией. Значит, как только зверь умирает, магия перестаёт сдерживать распад.

Вчера на рынке железы лежали в банках с какой-то голубоватой жидкостью. Мой земной опыт с формалином тут бесполезен — формалина у меня нет. А соль эту дрянь не возьмёт.

Выбросил железу обратно в кучу и вытер нож о тряпку.

Проблема была очевидной: мне нужен был рецепт консервации, способ остановить распад и сохранить яд в товарном виде. На рынке железы стоили два золотых — алхимики эту задачу уже решили и держали рецепт при себе. А Питомникам алхимики запрещены. Ладно, копим медяки и ищем нужного человека.

Убирая нож, прикинул арифметику дня. Два серебряных в неделю от Гордея — двадцать медных. Подсобническая доля от Кары — четырнадцать медных в неделю.

Итого тридцать четыре, и месяц назад эта сумма показалась бы Рику состоянием, но на рынке даже хитиновый нож нормального качества стоил пять серебряных. Снаряжение для вылазки — десять, а полный комплект укротителя — тридцать и выше. Два серебряных в неделю — много для подсобника, ничтожно для человека с амбицией.

Первая покупка, которую я сделаю сегодня вечером — точильный камень. Мне не положено подобное «оружие», так что придётся действовать скрытно.

Нож с нормальной заточкой превратится из грубого скребка в рабочий инструмент, которым можно резать печень для Гривошипа, вскрывать железы и обтачивать хитиновые пластины. Дальше — копить и тратить только на то, что приносит больше, чем стоит.

Кормовая встретила привычным запахом крови, хитиновой муки и прогорклого жира. Рубщик стоял у разделочного стола — при моём появлении только мотнул головой в сторону доски.

Я снова приготовил кашу — рубленная мелко печень, кровь, разведённая водой и щепотка шипастой травы. Нож был хорош, но резал грубовато, и я мысленно отметил: вечером, после точильного камня, фарш будет однороднее, а зверю — ещё легче глотать.

Карантинная клетка находилась в дальнем конце нижнего яруса, в тихом углу, куда укротители почти не заходили. Гривошип лежал ближе к решётке, чем вчера вечером — там, где пахло едой и моим присутствием. Ждал.

Я присел у решётки и потянулся к системе — привычным уже движением, как тянешься к инструменту на поясе.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 42.

Частота дыхания: 16.

Пульс сорок два — ночью, когда я кормил его кашей, было сорок. Поднялся на два пункта, и подъём этот был здоровым, потому что означал пробуждение. Зверь выходил из аварийного режима экономии и начинал реагировать на среду. Дыхание чуть выше по той же причине.

Прикинул соотношение: пульс к дыханию — примерно два и шесть к одному. У здорового земного волка в покое это соотношение держится около четырёх к одному — сердце бьётся значительно чаще, чем лёгкие качают воздух. У Гривошипа пропорция сдвинута в сторону дыхания: сердце работает экономнее, лёгкие — активнее.

Глубокая бочкообразная грудная клетка подтверждалась цифрами: зверь создан для выносливости, его дыхательная система тянет больше нагрузки, чем сердечная. Марафонец, который берёт не скоростью, а тем, что дышит эффективнее противника и устаёт последним.

Ещё одно: пульс сорок два утром… Это ещё и слабый фоновый стресс. Динамика восстановления, которую я мог отслеживать.

Получено опыта: 5 (Анализ).

Строчка мелькнула на периферии зрения и растворилась. Я мысленно потянулся к ней, и что-то внутри откликнулось. Перед глазами развернулся интерфейс! На этот раз целиком, полной картиной.

Так вот как это делать.

Класс: Укротитель.

Уровень: 2.

Опыт: 5/20.

Эволюционный индекс Зверолова: G.

Зверь Духа: отсутствует.

Отголоски: 0.

Навыки:Анализ (G). Прогрессия навыка: 15/100. Параметры: пульс, частота дыхания. Следующий параметр: при достижении 100/100.

Я замер у решётки и впервые по-настоящему вчитался в каждую строчку. Сейчас, в тишине карантинного угла, без суеты и чужих глаз, можно было разобраться.

Уровень два — получил ночью, когда приготовил кашу и Гривошип начал есть. До третьего уровня нужно набрать ещё пятнадцать очков. Ночная кормёжка принесла всё, что нужно для второго. Крупная порция за серьёзный результат — зверь, который отказывался от еды, начал есть.

Система оценила.

А сейчас — пять очков за простое применение «Анализа». Много, но что-то подсказывало, что потом нужно будет больше.

Теперь навык. «Анализ» ранга G, и у него собственная шкала прогрессии — пятнадцать из ста, отдельная от моего уровня.

Навык качался сам по себе, от использования: каждый раз, когда я фокусировался на звере и считывал данные, шкала чуть-чуть подрастала.

Когда доползёт — откроется новый параметр. Какой именно — система не говорила, но логика подсказывала: что-то, что расширит картину. Температура, давление, уровень стресса в цифрах — любой дополнительный инструмент.

И вот что было важно: навык и уровень — две разных лестницы. Механика, которая вознаграждала и за серьёзные результаты, и за рутину, каждую по своей шкале.

Ещё одна строчка зацепила взгляд: «Эволюционный индекс Зверолова: G».

Тот же индекс, что и у навыка «Анализ», и тот же, что система показывала у тварей. Надо полагать, я стоял на первой ступени одной шкалы со зверями, клетки которых чистил. Гривошип с индексом F был на ступень выше меня. Притворщик — на несколько ступеней выше, возможно, на целую пропасть.

Чтобы видеть больше — мне нужно было расти. И по уровню, и по навыку, и, возможно, по индексу. Три направления работы, которые, я подозревал, где-то наверху сходились в одну точку. Вот только, как и что делать с этим «индексом» ещё не понимал.

«Зверь Духа: отсутствует.» Пустая строка, которая ждала заполнения. Когда придёт Зов — здесь навсегда появится имя. Одно.

«Отголоски: 0.» Понятия не имею, что это. Ещё одна загадка, которая ждёт своего часа.

Я мысленно закрыл интерфейс, и строки растаяли.

Когда Гривошип доел и лёг у решётки, я поднялся и пошёл дальше — обычным маршрутом подсобника с ведром и скребком.

Формально я был смотрителем одного конкретного зверя, и моя территория заканчивалась у прутьев карантинной клетки. Но ведро с тряпкой давало повод ходить мимо любого загона, и система работала на расстоянии — достаточно было сфокусировать внимание на твари.

Жирный дрейк с хромотой лежал у кормушки, живот между расставленных лап провисал. Я сфокусировался на нём, проходя мимо с ведром, и татуировки откликнулись мягким теплом.

Дрейк. Эволюционный индекс — G.

Пульс: 56.

Частота дыхания: 22.

Получено опыта: 5 (Анализ).

Соотношение два и пять к одному, почти как у Гривошипа. Но контекст совсем другой: у Гривошипа это норма, у дрейка — одышка от лишнего веса. Нагрузка на лёгкие, потому что жир давит на диафрагму и сердцу приходится работать тяжелее. Те же цифры, противоположный смысл.

Без знания контекста эти числа бесполезны!

Я двигался от загона к загону, останавливаясь у каждого на несколько секунд.

Кракелюры — пульс сто двадцать, дыхание за сорок.

Ящерица с костяным гребнем — семьдесят восемь и восемнадцать.

Каждое использование приносило свои пять очков опыта, и шкала прогрессии медленно, но ощутимо ползла вверх.

Анализ (G). Прогрессия: 35/100.

Треть пути до нового параметра — за одно утро. Рутина подсобника превратилась для меня в тренировку. Каждый загон — плюс пять.

А потом я дошёл до угловой клетки и остановился.

Притворщик сидел в той же позе.

Я сфокусировал внимание…

Аномальное существо.

Эволюционный индекс —???.

Анализ: невозможно.

Недостаточный уровень Зверолова.

Строки мигнули и погасли, оставив ощущение глухой стены.

Притворщик был выше моих возможностей. Настолько сильнее, что моя система даже индекс его прочитать не может.

Я смотрел на зверя, и зверь смотрел на меня, и мне казалось, что он знает, что у меня ничего не вышло. Левое ухо чуть дрогнуло.

Сколько нужно уровней, чтобы заглянуть за три знака вопроса? Пять? Десять?

Я пошёл дальше, достал из кармана угольный обломок и хитиновую пластину, на которой решил вести записи, и прямо на ходу начал заполнять таблицу утренних данных.

Гривошип. Утро: 42/16.

Дрейк жирный. Утро: 56/22.

Ящерица гребень. Утро: 78/18.

Кракелюры. Утро: 120/40+.

Не знаю, зачем я это делал — возможно и не понадобится. Но подобная дотошность — не минус.

Это начало моего личного бестиария, построенного на двух показателях. Вечером я допишу вторые колонки, и у меня появится динамика за день. Через месяц — база, которой в этом мире ни у кого нет.

И кто знает, может уже через год я смогу стать лучшим в профессии укротителя? Открою свой собственный питомник? Я усмехнулся.

Между загонами наткнулся на человека, который заставил меня остановиться.

Мужик лет сорока, выглядевший на все шестьдесят.

Худой, сутулый, с провалившимися щеками и тусклыми глазами, которые смотрели в землю и, казалось, не видели даже её.

Двигался он тихо, прижимая к груди мешок с мусором. Серая роба висела на нём, как на вешалке, плечи ушли внутрь, спина согнулась. Я видел его и раньше — мельком. Один из тех людей, которых даже в Яме не замечаешь.

Никто с ним не здоровался. Подсобники обходили его стороной, ученики смотрели сквозь.

Я бы тоже прошёл мимо, если бы мужик не перехватил мешок и его рукав не задрался до локтя. Татуировки! Там же, где у каждого зверолова.

Только… мёртвые. Тусклые рубцы, как выцветший шрам от старого ожога.

Мужик почувствовал мой взгляд, поднял голову — и я увидел его пустые глаза.

Он отвёл их через секунду и пошёл дальше, шаркая подошвами по камню.

— Пустой. Не пялься на него, — справа раздался сиплый голос.

Я обернулся. Старик-подсобник, которого я приметил раньше, с лицом, похожим на печёное яблоко. Из тех, кто задержался в Яме так давно, что врос в неё, как лишайник в камень.

Двигался среди клеток уверенно, и звери при его приближении молчали — провожали взглядом, но не скалились.

— Что с ним? — спросил я.

Старик остановился и несколько секунд оценивал, стоит ли отвечать. Видимо, решил, что стоит, потому что заговорил.

— Выбрал зверя, когда пришёл его Зов. Красивого выбрал, крупного самца мантикоры — весь питомник завидовал, все шептались, какой ему достался зверюга. — Старик сплюнул в сторону. — Зверя убили через год, на дуэли. Слабый оказался. Красивая шкура, мощные лапы, а душонка — как у старой крысы. Сдался раньше, чем сдох.

Он помолчал, глядя в ту сторону, куда ушёл Пустой.

— А контракт — он ведь навсегда. Печать души, одна на двоих. Зверь сдох — печать осталась. Мёртвая. Второго шанса у тебя тоже не будет, парень. Выбирай с умом.

Старик пошёл дальше, а я стоял в коридоре и смотрел в пустоту, где минуту назад шаркал подошвами человек с серыми татуировками. И что это… Ошибся — и всё? Твой зверь погиб, и ты больше не Зверолов?

Мысль улеглась жёстко, как камень в стену: когда придёт Зов — выбирать буду долго. Глазами, опытом, системой, каждым инструментом, который у меня есть. Чёрт… Зов Кары будет первым. А эта упрямая девка до сих пор смотрит на меня свысока.

Ближе к концу смены за мной пришёл ученик — явно недовольный тем, что его отправили искать «смотрителя» по всей Яме.

— Гордей зовёт. Живо.

«Кабинет» наставника располагался в верхней части Ямы, в каменной комнате с одним окном-щелью, через которое сочился дневной свет.

Я постучал в тяжёлую дверь и услышал короткое «Заходи» — будто собака пролаяла.

Внутри пахло кожей, чернилами и старым потом — застоявшийся воздух.

Стол из цельного тёмного дерева, на стене за столом — плети. Пять штук, развешанные в ряд, от короткой тренировочной до длинной, с тремя хвостами. У дальней стены стоял шкаф, набитый ведомостями и журналами: тёмные корешки, пожелтевшая бумага, пыль на верхних полках.

Гордей сидел за столом, широко расставив локти, и при моём появлении даже не поднял головы — дописывал что-то на листке, скрипя пером.

— Ты когда собирался прийти с отчётом?

Отчётом? Что-то новое.

Я промолчал. Вопрос был риторическим, и любой ответ на него был неправильным.

Наставник поднял голову и уставился на меня.

— Все, кто ухаживает за зверями, являются ко мне каждое утро. До начала смены. С докладом по зверю — состояние, кормёжка, поведение. Каждое утро, Рик. Без напоминаний, без того, чтобы я посылал за тобой учеников, которым есть чем заняться. — Он открыл ящик стола, достал оттуда мелкую монету и положил на стол. Медяк. — Это за ученика, которого я оторвал от работы, чтобы найти тебя. И ещё пять медных штраф. Из твоего жалования.

Четверть серебряного за то, что не знал правило, которого мне никто не озвучил. Я стиснул зубы и промолчал. Спорить с человеком, который держит тебя за горло? Что ж — это роскошь, которую я пока не мог себе позволить.

Гордей спрятал монету обратно и откинулся на спинку стула.

— Ну? Докладывай.

— Гривошип ест, — сказал я ровно, давя раздражение. — Приготовил… пищу. Зверь подходит к миске при мне, без скулежа. Агрессии нет.

Гордей слушал, и на его лице ничего не менялось — каменная маска.

— Не сдох, значит? Хорошо, — он вернулся к своему листку, давая понять, что аудиенция окончена. — Каждое утро. Не забывай. Иди.

— Мне нужна бумага для библиотеки.

Перо замерло на полуслове. Гордей медленно поднял взгляд.

— Библиотека? — он откинулся на спинку стула. В глазах мелькнула злая искра. — Так это не шутка? Решил в ученые податься, дерьмочерпатель?

Он полез в ящик, достал мятый листок, черкнул пару слов и швырнул его на край стола. Листок спланировал на пол.

— Подними, безродный.

Я остался стоять.

— ПОДНИМИ!

Кхм. Ладно, спокойно, Валёк — клетки от дерьма чистил, можно и листок поднять. Тебе нужен результат.

Гордей наблюдал с усмешкой.

— Это разовый пропуск. В закрытый архив тебя не пустят, даже не мечтай. И если библиотекарь пожалуется, что от тебя воняет навозом — скормлю тебя кракелюрам. Свободен.

Я взял бумагу и пошёл к двери, но прежде, чем выйти, успел зацепить взглядом комнату. На полках покоились ведомости, расходы и списания. Те самые цифры, которые не сходились с тем, что я видел в кормовой.

Пока не полезу. Ещё рано. Но знаю, где что лежит.

Двинулся к выходу из Ямы — через нижний ярус, мимо загонов и тренировочной площадки, где ученики гоняли молодого дрейка по кругу, хлеща плетью по бокам.

Дрейк бежал тяжело, с белой пеной на губах, и я мысленно покачал головой.

Город встретил вечерним светом и уже знакомым запахом жареного кракелюра с дальней жаровни.

На рынке я потратил десять минут и пять медяков личных запасов Рика на точильный камень. Торговец посмотрел на мою робу подсобника и промолчал. Деньги не пахнут, даже если их приносит мальчишка в серой робе.

Библиотеку нашёл быстро. Каменное здание, вросшее в скалу. Тяжёлая дверь, знак Южного Королевства над входом.

Дежурный повертел бумагу от Гордея, почесал затылок и крикнул внутрь:

— Тарн!

Из глубины зала вынырнул сухой старик.

— «Смотритель»? — он прочитал бумагу и усмехнулся. — Не слышал о такой должности. Ладно, проходи и не мусори.

Каменный зал, полки из хитина, свитки и книги на кожаных листах. Запах пыли и чернил из сажи, настоявшийся за годы, а может, за десятилетия. Двое учеников в углу за столом, факелы на стенах, тусклый свет из щелей-окон под потолком.

Я прошёл к стеллажу и начал искать.

«Классификация тварей Южных Островов» нашлась на средней полке — толстый потрёпанный том в хитиновом переплёте. Некоторые рисунки были настолько детальными, что я на секунду замер, разглядывая анатомическую схему мантикоры в поперечном разрезе.

Ого! Вот такого подхода местных точно не ожидал.

Глава 8

Я открыл нужный разворот. Глава «Псовые Скальные. Гривошип».

Текст был сухим.

Глаз зацепился за раздел «Боевое применение и сдерживание».

«Сущность пса скального есть неустойчивый баланс между физическим „Твердым Телом“ и „Стихийной Проводимостью“. Нервная система зверя дублирует магические каналы. Стихийный поток проходит вдоль позвоночного столба. На пике ярости проводимость возрастает до критических значений, что делает зверя смертоносным, но абсолютно неуправляемым.»

Я перевел взгляд на схему.

Рисунок был качественным, анатомически точным. Художник знал, что рисовал. Вдоль хребта зверя шла жирная красная линия, ветвящаяся к лапам и голове. Местные называли это «каналами». Я видел центральную нервную систему.

Никакой мистики. Биофизика чистой воды. Ярость — это разгон сигнала по нейронам.

Читаем дальше.

Судя по всему, местные укротители принудительно снижали проводимость тварей.

Укротитель обязан наносить дозированные удары хлыстом по зонам выхода нервных узлов (защищены костяными пластинами).

Результат: Агрессия падает.»

Я медленно откинулся на спинку жесткого деревянного стула. Дерево скрипнуло в тишине читального зала.

Потёр переносицу, чувствуя, как внутри закипает профессиональная злость. Не на жестокость — к насилию я привык. На тупость.

Они сознательно калечат активы. Агрессия падает, а что с проводимостью? Да, тоже падает.

Это не «утерянные знания предков». Местные прекрасно понимают, что делают.