Обсидиановый Ворон. Линия отказа. Книга 1

В них была ярость. Холодная, оскорблённая, как у существа, которое к себе прикасаться не позволяет.

Руна затрещала. По залу прокатился низкий, давящий импульс — Кайлен ощутил его костями, зубами, пломбой глубоко в челюсти. Женщина замерла под его ладонью, но не сопротивлялась: поняла раньше, чем он объяснил.

Он дождался, пока знак догорит и погаснет. Тьма и запрещённая тишина вернулись в зал.

Медленно, палец за пальцем, Кайлен убрал ладонь.

— Она реагирует на звук, — прошептал он.

— Я поняла. — Успокаивающая хрипотца исчезла без следа. Осталась голая, холодная сталь. — После того как ты закончил изображать мою смерть?

— Успешно изображать.

Татуировки у её висков едва заметно потемнели — будто под кожей чуть прибавили жара. Кайлен скользнул взглядом по её рукам, вниз, к пальцам. Пальцы оставались неподвижны.

Хорошо.

Он не знал, что именно способна сотворить Ткачиха в двух шагах от его лица — и, честно говоря, подозревал, что выяснять это прямо сейчас будет крайне непрофессионально. Из тех уроков, после которых не остаётся ученика.

— Отпусти Кристалл, — сказала она.

— Я его ещё не взял.

— Тогда не бери.

— Заказчик расстроится.

— Переживу.

— Заказчик — возможно. — Кайлен позволил паузе повиснуть. — А ты?

Она снова улыбнулась — на этот раз тоньше, опаснее.

— Я редко строю планы так далеко.

Руна на стене погасла окончательно. Тишина сомкнулась над ними, полная и абсолютная.

Кайлен отступил на полшага — вернул себе воздух, вернул расстояние.

— У тебя есть имя?

— Есть.

— Очень полезная информация.

Она смотрела на него ещё мгновение, будто взвешивая, стоит ли он даже этого.

— Лира.

Только имя. Без рода. Без титула. У Мюридов и то и другое стоило дорого, и раздавать их чужакам было не принято.

— Кайлен, — сказал он.

— Ржавчина Вейн, — поправила она.

Он посмотрел на неё внимательнее. Прозвище знали немногие. Те, кто знал, обычно хотели его смерти — или уже пытались.

— Ты плохо умеешь знакомиться.

— Я хорошо умею читать чужие заказы.

— Тогда ты знаешь, что это моё.

— Нет. — Она снова перевела взгляд на Кристалл, и в её глазах отразилось зелёное свечение. — Я знаю, что за него тебе заплатят. Это не одно и то же.

-----

Почти минуту они молчали.

Кайлен изучал крепления — линии, зажимы, тени. Лира изучала пространство вокруг них.

Сначала он решил, что она читает руны, как читал их — безуспешно — он сам. Потом присмотрелся к её глазам и понял: они скользили не по линиям на металле. Они двигались по пустоте *между* линиями. По воздуху. По тому, чего для Кайлена не существовало.

Пальцы Лиры едва заметно дрогнули.

Татуировка на запястье ожила.

Не вспыхнула сразу — сперва под кожей, из глубины, проступила новая тонкая линия, будто чернила проявились от тепла. За ней вторая. Они переплелись с прежним рисунком, легли поверх него слоем и утекли вверх, под рукав, к локтю. Воздух над колыбелью сгустился и зазвенел на самой границе слуха, и у Кайлена привычно заныли зубы.

— Не делай ничего громкого, — сказал он.

— Эфир не издаёт звуков. — Ответ прозвучал рассеянно, вполголоса; мыслями она была уже не здесь.

— Всё издаёт звуки, если достаточно плохо заканчивается.

Лира не ответила. Её внимание целиком ушло к нитям, которых он не видел.

Кайлен наблюдал за ней краем глаза — и впервые с её появления с её лица сошла самоуверенность. Не сменилась тревогой, нет. Просто исчезла, растворилась, уступив место чему-то другому: чистой, обнажённой сосредоточенности человека, который заглянул в глубокую воду и вдруг увидел там дно.

— Поток слабее, чем обычно, — прошептала она.

— Я заметил.

— Нет. — Она подняла на него глаза. — Ты почувствовал.

Кайлен снова склонился над фиксатором. Разговоры, которые подходят слишком близко, он не любил больше, чем разговоры об оплате.

— Я почувствовал, что сегодня хорошая ночь.

— Эфирные нити над Склепом ослабли почти на треть. — Голос Лиры стал тише и настойчивее. — Это не «хорошая ночь». Это не бывает само.

— Значит, у ночи есть техническое объяснение.

— Ты не видишь нитей.

— И прекрасно жил до этой новости.

Пальцы продолжали работу. Железо хотя бы не спорило.

— Ты не умеешь работать с рунами.

— А теперь ты начинаешь звучать как мой заказчик. — Он подкрутил клин, не поднимая головы.

Лира перевела взгляд на его правую руку — на матовый металл, под которым дремали чужие знаки.

— Но носишь их на себе.

Кайлен на миг сжал искусственные пальцы. Тихий, едва слышный скрип сервоприводов.

— Это другое.

— Конечно, — обронила она, и в этом «конечно» было ровно столько согласия, сколько в кивке палача.

Он не стал спрашивать, что именно она увидела на его руке. Есть вещи, о которых лучше не знать, что их видно.

— Защита питается от внешнего потока? — спросил он вместо этого.

— Частично. — Лира снова обратилась к колыбели, к своим невидимым линиям. — Но Кристалл связан с внутренним контуром. С тем, что глубже.

— Можно снять?

— Можно всё.

— Вопрос был не философский.

— Безопасно — нет.

Кайлен загнал первый клин глубже, до упора.

— Тогда мы закончили.

— Ты собираешься вытащить его один.

— Собирался.

— И умереть.

— Не собирался.

— Но это получилось бы, — сказала она мягко, и в мягкости не было злорадства — только усталая уверенность того, кто уже видел, как это бывает.

Он посмотрел на неё.

Лира опёрлась кончиками пальцев о край колыбели. Под кожей проступил ещё один слой узора, тоньше и глубже прежних, — и Кайлен вдруг понял, что не знает, сколько этих слоёв в ней всего и что скрывается под последним.

— Механические фиксаторы соединены с тремя эфирными петлями, — сказала она, и голос её стал ровным, лекторским, как у мастера, объясняющего подмастерью, почему тот сейчас чуть не погиб. — Отпустишь хотя бы один раньше, чем я ослаблю соответствующую нить, — контур замкнётся. Через Кристалл. Через тебя.

— И?

— Не знаю.

— Хорошо, что ты пришла проверить.

— Я пришла проверить себя. — Она сказала это тихо, и на мгновение её взгляд ушёл куда-то внутрь, в собственную темноту.

Кайлен запомнил эту фразу. Она не вязалась ни с наёмницей, ни с воровкой, ни с кем-либо, кого он умел просчитывать. И потому была опаснее оружия.

— Кристалл тебя не интересует? — спросил он.

— Интересует. Но меньше.

Кайлен тихо, коротко выдохнул.

— Люди считают ваш народ мудрым.

— Люди много ошибаются.

— Наконец-то что-то общее.

Лира изучала его ещё несколько секунд — долго, оценивающе, будто наконец сложила о нём мнение и оно её не то чтобы обрадовало.

— Ты ведь всё равно попробуешь, — сказала она.

— За это мне платят.

— А мне не платят.

— Тогда твоя причина хуже.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, без брони.

— Намного.

-----

Они договорились работать вместе — без рукопожатия. Ни он, ни она к этому не тянулись. Договор между теми, кто не доверяет друг другу, крепче любого рукопожатия: его держит не честь, а взаимный расчёт.

Кайлен снимает три механических фиксатора. Лира одновременно ослабляет три эфирные петли — те самые нити, которых он не видел и которым обязан был поверить на слово. Кристалл остаётся в колыбели до последнего мгновения. А после отделения — сразу, без промедления — в контейнер Аэтерис. Захлопнуть. Отсечь.

— Контейнер будет у меня, — сказал Кайлен.

— Кристалл тоже.

— Нет.

— Я вижу его внутренний узор.

— А я вижу контейнер.

— Коснёшься Кристалла своей рукой, — Лира кивнула на протез, — руны на металле могут войти с ним в резонанс. И тогда неважно, кто из нас окажется прав.

Кайлен посмотрел на металлические пальцы. Родство. Узнавание. Он и сам это чувствовал.

— Значит, возьму левой.

— Она занята клином.

— Я многозадачный.

— Ты шумный.

— Мы это уже обсуждали.

Лира вздохнула — коротко, как вздыхают на упрямого, но небезнадёжного.

— Я беру Кристалл. Ты открываешь контейнер.

Кайлен хотел было возразить — упрямство было старой, надёжной привычкой, — но что-то шевельнулось внутри. Не опасность. Скорее тихое, будничное предупреждение: спор отнимает время, а времени у вас ровно столько, сколько горит между вспышками.

Он посмотрел на багровую руну. До следующей вспышки оставалось секунд двадцать.

— Берёшь и сразу кладёшь, — сказал он, глядя ей в глаза, чтобы не осталось недопонимания. — Не убегаешь. Не изучаешь. Не пытаешься спасти свой народ.

Улыбка Лиры исчезла. Совсем ненадолго — но он заметил, как она погасла, будто он наступил на что-то живое.

— Ты слишком много говоришь для человека, который пришёл сюда украсть чужую вещь.

— У Морвена нет чужих вещей. Только временно не украденные.

Руна начала наливаться светом.

— Сейчас, — выдохнула Лира.

Её пальцы поднялись, раскрылись веером над Кристаллом.

Под кожей вспыхнул второй слой татуировок. За ним — третий. Узоры побежали по запястьям, взметнулись к локтям, проступили на шее и скуле — и они не просто светились. Они менялись, ползли, перестраивались, будто новые линии всплывали из самой глубины её тела, из костей, из чего-то, что было глубже костей. Воздух вокруг неё сгустился так, что Кайлену показалось: протяни он руку — и увязнет.

— Левая, — произнесла Лира.

Он повернул первый клин. Металлический фиксатор открылся с чистым, коротким щелчком.

— Правая.

Второй. Так же гладко.

— Нижняя.

Третий зажим не поддался.

Кайлен усилил давление. Протез отозвался низким гулом, металл заскрежетал где-то в глубине предплечья.

— Не тяни, — резко бросила Лира. Пот выступил у неё на лбу и на верхней губе; удерживать три петли разом стоило ей больше, чем показывало лицо.

— Он заклинил.

— Нить натянута.

— Железу всё равно.

— Эфиру — нет.

Багровая руна на стене вспыхнула.

Кайлен замер — весь, до последней мышцы.

Лира держала руки над Кристаллом. Пальцы её дрожали от напряжения, линии на коже пылали в полную силу, и на лице застыла та особая мука человека, который несёт невыносимый вес и знает, что стоит выронить — и раздавит обоих.

Руна затрещала.

И Кристалл ответил.

Слабый внутренний свет качнулся в его глубине — золотисто-зелёная волна, будто спящий приоткрыл один глаз.

А потом руны на протезе Кайлена ожили. Все разом.

Удар пришёлся не в руку. Глубже. Кто-то невидимый дёрнул за отсутствующую часть тела — за ту, которой давно не было, за пустоту на месте локтя, плеча, кисти, что когда-то были из мяса.

И — за отсутствующую часть души. За то место в нём, куда Морвен когда-то запустил руку и вырвал кусок, оставив взамен гулкую, немую полость.

Пальцы протеза сомкнулись сами.

Помимо его воли. Против неё.

Нижний фиксатор хрустнул.

— Нет, — выдохнула Лира, и в этом коротком слове было всё: она увидела, что сейчас случится, за миг до того, как оно случилось, — и не смогла остановить.

Кайлен рванулся отвести руку. Приказал ей. Впился волей в металл.

Протез не послушался. Впервые за все циклы, что он его носил, — не послушался, будто им управлял теперь кто-то другой, кто-то, кто помнил долги лучше хозяина.

Рунная линия на колыбели полыхнула белым — резким, слепящим, неправильным.

Лира перестроила пальцы одним отчаянным, текучим движением, и одна из невидимых нитей натянулась так, что Кайлен ощутил её даже своим изувеченным чутьём — как струну, готовую лопнуть.

По руке прошёл ложный импульс. Тело ждало движения — того самого, которое должна была смягчить, погасить, скомпенсировать заложенная часть души. Так живой человек, оступившись, инстинктивно выбрасывает вторую руку.

Компенсации не последовало.

Там, где раньше отзывалась душа, было пусто.

Плечо дёрнулось, потеряв опору. Металлический локоть повело в сторону, и он задел край колыбели.

Раздался негромкий звон.

Самый обычный. Металл о металл. Маленький, короткий, почти безобидный звук — из тех, что человек производит сотню раз на дню и не замечает.

И Склеп проснулся.

-------

Сначала погасли все руны.

Не только в зале. Весь Склеп разом перестал светиться — Кайлен ощутил это спиной, кожей, тем местом, где раньше жила душа: огромное тело, простиравшееся на весь мёртвый город, разом закрыло тысячи глаз.

Приборы Морвена замерли. Стрелки на аналоговых шкалах упали до нуля и застыли. А в глубине стен оборвался старый механический гул — тот, что жил здесь так давно и ровно, что Кайлен перестал его слышать, приняв за тишину. Теперь, когда он смолк, наступила настоящая тишина, и она была куда хуже.

Лира застыла.

Кристалл выскользнул из освободившихся креплений и мягко упал ей в подставленные ладони. Тёплый, тяжёлый, живой.

Кайлен сорвал со спины контейнер, крутанул затвор.

— Клади.

Она не двигалась. Смотрела мимо него, сквозь чёрную стену, туда, где для него не было ничего.

— Лира.

— Тихо.

— Уже поздно.

— Нет.

Её голос изменился. В нём впервые прорезался страх — и Кайлен, слышавший за свою жизнь всякий страх, такого прежде не слышал. Не человеческий, резкий, толкающий бежать без оглядки. Мюридский — глубокий, медленный, почти безмолвный, будто она стояла у окна и смотрела, как в мире одна за другой обрываются все нити, все связи, всё, на чём держится ткань сущего.

— Что? — спросил Кайлен.

Лира очень медленно повернула к нему голову. Свет Кристалла снизу подсвечивал её лицо, и оно было белым.

— Нитей нет.

Из глубины Склепа донёсся вдох.

Тяжёлый. Долгий. Слишком большой для любого живого существа — такой, каким втягивает воздух не грудь, а целая пещера, целая гора, у которой вдруг обнаружились лёгкие.

Искусственная рука похолодела — металл на глазах терял то немногое тепло, что успел взять от его тела.

Второй вдох прозвучал ближе.

А потом пространство разделилось.

Кайлен не увидел этого. Не мог — ему было нечем. Но внутреннее чувство, минуту назад едва различавшее присутствие Лиры в двух шагах, вдруг захлебнулось. Три одинаковых искажения разом навалились на него с трёх сторон, тяжёлых и холодных, как три плиты. Одно двигалось слева. Второе поднималось снизу, из-под пола. Третье уже стояло между ними и главным выходом — спокойно, не торопясь, зная, что торопиться незачем.

— Контейнер, — сказал Кайлен. Голос вышел ровным. Он и сам не понял как.

Лира опустила Кристалл внутрь. Кайлен захлопнул крышку. Затвор встал на место с глухим, окончательным щелчком.

— Теперь бежим.

— Это Цербер? — Она уже знала ответ. Спросила, чтобы услышать, что ошиблась.

— Нет. — Кайлен подхватил её за локоть, разворачивая к боковому проёму. — Это плохая погода.

— Кайлен.

— Останемся — сможешь спросить у него лично.

Они бросились в боковой коридор.

-------

Склеп менялся на бегу.

Руны вспыхивали теперь без всякого порядка — рваными, злыми сполохами, выхватывая из тьмы то стену, то потолок, то собственные бегущие тени, чудовищно вытянутые. Пол под ногами подрагивал. Там, где секунду назад тянулся прямой проход, из щелей с тяжёлым лязгом вставали броневые перегородки — древние механизмы просыпались после тысяч циклов забвения, скрипя, скрежеща, вспоминая своё единственное назначение: не выпускать.

Кайлен шёл первым, читая коридор на ходу. Лира держалась вплотную, прижимая контейнер к груди обеими руками, как ребёнка.

— Отдай его мне, — бросил он на бегу.

— Нет.

— Если ты упадёшь —

— Не упаду.

— Все так говорят до пола.

Впереди с воем рухнула решётка — толстая, зубчатая, отсекая путь.

Кайлен не сбавил шага. Правая рука — предавшая его минуту назад, теперь снова его — ударила в центральный замок на полном ходу. Металл прогнулся, застонал. Рунные линии на предплечье вспыхнули болью, острой и белой, прошившей до самого плеча.

Второй удар выбил сердечник.

Решётка дёрнулась и застыла в полуметре от пола, заклинив.

Кайлен упал на бок, проскользнул под зубьями, перекатился через плечо и снова оказался на ногах — движение, отработанное до того, как думать перестаёт быть нужным.

Лира не пригнулась.

Она шагнула вперёд — и вдруг стала легче. Тёмное одеяние всколыхнулось и приподнялось вокруг тела, будто ткань поймала невидимый восходящий поток; ноги на миг оторвались от пола, и она плавно, беззвучно скользнула под опускающейся решёткой, не задев её ни волоском.

Не полёт.

Скорее — падение, которое забыло направление. Падение вбок, вперёд, вверх — куда угодно, кроме вниз.

Кайлен поднялся, отряхнул плечо.

— Очень по-человечески.

— Это должно было быть оскорблением? — Она даже не запыхалась.

— Наблюдением.

Сзади раздался тихий скрежет — не металла. Чего-то, что скреблось изнутри стены, пробуя её на прочность.

Они обернулись.

Из чёрной плиты, как из воды, выходил шакал.

Не механический. Не живой.

Тело его состояло из чёрно-синего свечения, уплотнявшегося лишь там, где требовалась форма, — и оттого края его расплывались, дымились, не желая держать границу. В холке он был выше Кайлена на добрую голову. Узкую вытянутую морду покрывало что-то похожее на броневые пластины, тускло-чёрные, а между ними, в стыках, струился Эфир — тёк, как кровь под кожей, если бы кровь светилась. Глаза горели белым. Ровным, безразличным, вечным белым.