Неандерталец Мост между мирами

Николай Прокофьев

Неандерталец Мост между мирами

Глава 1

Я сижу у очага и смотрю, как догорают подброшенные мною час назад дрова. Время движется к утру. Сегодня я дежурю «костровым», слежу за огнем, обеспечиваю племя теплом и уютом. Скоро утро, и меня подменит Мата, которая займется приготовлением завтрака, а я пойду спать. Дрова приходится экономить, так как всё, что не спрятано под снегом, мы давно уже выбрали, а до «окончания отопительного сезона» еще месяц, а то и два. Четыре месяца прошло с тех пор, как мы уничтожили разведывательный отряд высоких и, устранив тем самым угрозу, решили остаться на зимовку здесь, в этой пещере. Особого выбора у нас, честно говоря, и не было: идти нам все равно было некуда. Наше мнимое бегство было лишь операцией прикрытия, всё равно пришлось бы вернуться. Но наша уловка удалась, «Высокие» поверили, бросились в погоню и попали в умело расставленную ловушку. Надеюсь, когда-нибудь эта операция войдет в учебники по тактике ведения войны в неравных условиях и выживания племен. Если такой учебник будет когда-то написан.

Позади четыре месяца зимы. Четыре месяца ежедневной борьбы за жизнь с природой. Борьбы за тепло, борьбы за пищу. Сейчас, хоть снег и закрывает землю сплошным покрывалом, световой день уже значительно увеличился, и с некоторой долей оптимизма можно сказать, что мы перезимовали. Не без потерь, но всё же. На охоте погиб Заяц, молодой и не слишком опытный охотник. По иронии судьбы он был разорван диким кабаном. Был бы я чернушником, непременно пошутил бы, что его должны были съесть волки, но нет. И умерла женщина по имени Нута (Куница), я подозреваю, что причиной смерти стал перитонит вследствие воспалившегося аппендикса. Она долгое время молчала и не говорила никому о своем недомогании, а когда рассказала, было уже поздно. Да и скажи она раньше, что изменилось бы? Я не врач, и тем более не хирург, и даже если я угадал и причиной был аппендицит, то что я смог бы сделать? А ни-че-го. Но Грох говорит, что два человека за зиму — это совсем небольшие потери, можно сказать, в рамках статистической погрешности. Зато у нас в племени есть пополнение. Два новорожденных (мальчик и мальчик) и один пришедший охотник из племени Старого Орла. С его слов, племя выследили высокие и напали внезапно. Племени больше нет, он остался один и чудом выжил, потому что задержался в тот раз на охоте, попал в буран и заночевал под какой-то вывороченной корягой, пережидая непогоду. Когда на следующий день пришёл на место стоянки, застал там холодный очаг, уничтоженные хижины и трупы своих соплеменников. Я сейчас не вспомню, как его звали раньше, хотя он и называл свое имя, но в племени его стали звать Ми-ха, что означало «прилетевший Орёл», в память о его погибшей семье. Так что если свести дебет с кредитом, то мы пока даже в плюсе. Четыре месяца. Сто двадцать дней. Я умею считать. Это один из немногих навыков из прошлой жизни, который мне здесь пригодился. Да не просто пригодился, а оказался настоящей «суперспособностью». Взрослые мои соплеменники умеют считать до трех, иногда до пяти. Некоторые — до двух рук по пять, но это если очень нужно. Дети, благодаря мне, уже легко считают до двадцати, а я считаю до скольких нужно. Сто, тысяча, миллион. Не вопрос. Правда, это не все осознают. Но это очень хорошо понимают дети. Они уже поняли, что и двадцать для них не предел, и тоже хотят расширить свой математический потолок, но цифра оказалась психологически тяжелой, потому что ограничена количеством пальцев на ногах и руках. Но мы уже нашли выход из ситуации. Догадались какой? Правильно! Два ребенка могут считать до сорока. Ну, если честно, то пока ещё не могут, но идея им понятна, и я думаю, к окончанию зимы и этот барьер будет взят. Я пытался использовать в обучении счетные палочки и камешки, но дети мысленно всё равно переходили на пальцы, так что эта затея провалилась. Зрительные ассоциации здесь развиты намного сильнее, чем хотелось бы.

Проснулась Мата. Подошла к очагу, поставила на угли плоский камень, налила в углубление воды. Сейчас вода нагреется, и Мата будет умываться. Это тоже наше нововведение. Правда, используют его пока не все. Мате, еще двум женщинам и детям неожиданно понравилось, а взрослые охотники, и даже Грох, в недоумении пожали плечами. Им привычнее натираться золой. Чего не скажешь о гигиене полости рта. Здесь ситуация обратная. Они приучили меня каждое утро и перед сном жевать ивовую палочку. Учитывая, что стоматологов здесь нет, сопротивляться я не стал. Надо — значит надо. Благо палочка у меня своя, не общая, не подумайте.

— Мясо было, — говорит Мата. Голос ровный, но присутствует какая-то неуловимая интонация, по которой я понимаю: что-то не так. – Дан ест мясо?

— Нет, — отвечаю я и подхожу к Мате, не вполне понимая, что она имеет в виду. Слежу за её взглядом. Мата смотрит на куски замоченного с вечера вяленого мяса. Там два куска. Должно быть три. Мата сама лично замочила их вчера, чтобы сварить сегодня.

— Было три, — говорю я. – Я точно помню, что было три.

Мата кивает. Медленно, тяжело.

— Было три. – подтверждает она. - Теперь две. Одной нет.

Мата умеет считать до пяти. Мы молчим. Пещера постепенно просыпается. Раздаются шорохи и вздохи, глухо кашляет Молот, сильно простывший на рыбалке неделю назад. Пропало мясо. Не просто пропало – исчезло ночью, когда все, кроме меня, спали. Я про себя точно знаю, что я не трогал. Но я должен был видеть, если бы кто-то встал и под покровом ночи втихаря съел целый кусок. Не могу сказать, что я бодрствовал всю ночь, были моменты, когда я ненадолго проваливался в полудрему, но если бы кто-то встал, подошел и взял из воды мясо, я бы точно заметил. Это первый случай пропажи в племени. Раньше такого не было. Мата снова смотрит на меня долгим внимательным взглядом. Я точно знаю, что я не брал. Чувствую себя собакой. Все понимаю, а доказать не могу. Кто такая собака, объяснить им тоже, кстати, не смогу.

Первый месяц зимы был относительно легким. Мы вернулись в зимний дом после мастерски устроенной нами ловушки, когда Молот добил «высокого» вопреки моей просьбе. Тогда казалось, что самое худшее позади, и, возможно, так оно и было, но с каждым днем количество мелкой живности в окрестностях пещеры уменьшалось, и чтобы прокормить племя, охотникам приходилось уходить каждый раз всё дальше. В декабре ожидаемо ухудшилась погода. Лес завалило метровым слоем снега, и все лежащие поломанные сухие дрова оказались скрыты от нас. Приходилось рубить живые деревья, что занимало больше времени, тратило больше наших сил, но приносило в конечном итоге меньше тепла. Но у нас была крыша над головой, и «высокие» на время потеряли наш след. Первые недели ушли на обустройство. Зимний дом оказался очень хорошим местом. Вход в пещеру, узкий и почти незаметный, защищен с трех сторон скалами от ветра, а узкая трещина в потолке свода пещеры создает достаточную тягу, чтобы уходил дым от очага и костров. До нас здесь жило другое племя. А до него, скорее всего, еще одно. Много раз. Может, сотни лет. Может, тысячи. Пещера не может рассказать об этом, хотя пытается. На стенах кое-где есть рисунки, которые я пытаюсь изучать.

В первый месяц зимы, пока еще не всё было завалено снегом, я, как и обещал, сделал Гроху такую же постель из мха, и некоторые другие наши соплеменники последовали моему примеру, но потом весь мох окончательно скрылся под снегом. Гроха беспокоит нога. Прошлогодний перелом не прошел для него даром. Нога Гроха была сломана в схватке с «высокими» еще до нашего с ним знакомства. Точнее, этот день и стал днем нашего знакомства. Я спас его, буквально вытащил на себе и лечил как умел. Перевязывал, накладывал шины, делал компрессы из полыни, поил Гроха отварами из коры ивы. Эффект от них, кстати, похож на эффект от аспирина – снижается воспаление и боль. Помогало всё это, конечно, слабо, но это было хоть что-то. Потом был полуторамесячный, наверное, переход наш с Грохом в поисках его племени. Сперва Грох шел на костылях, не наступая на больную ногу, но потом упрямо отбросил их. Кость вроде бы срослась, но со временем нога стала хуже. Грох говорит: «Когда холодно – нога кричит, когда тепло – только стонет». В последнее время нога «кричала» все чаще. Грох старается не подавать вида, но я вижу выражение его лица каждый раз, когда он снимает свои «мокасины». Место перелома явно опухшее. Что там? Инфекция? Ревматизм? Воспаление? Я не врач. Я менеджер, да и то в прошлом. Но я единственный здесь, кто хоть что-то понимает в медицине. Есть еще Старый Зубр, вождь и «отец» племени, но он больше занимается духовной стороной вопроса, а не физической.

Второй месяц нашей зимовки прошел тяжелее. Практически не было мяса. Охота зимой – дело сложное и опасное. Распуганная дичь ушла дальше от зимнего дома в глубь леса или залегла в спячку. Бизоны откочевали далеко на юг, где меньше снега и проще добыть себе пропитание. Есть зайцы и куропатки, но на девятнадцать человек, включая женщин и детей, одного зайца явно мало, а тощая куропатка — это вообще ни о чем. Сейчас нас двадцать. Как пальцев на руках и ногах. Восемь взрослых охотников, включая меня и Гроха, пять женщин, пятеро детей, из которых двое новорожденных, плюс Старый и Сыч. Сыч тоже старик. Пришлось экономить. Порции уменьшились. Бывали дни, когда мы питались не два раза в день, а только один. Дети получали больше — стратегия правильная, потому что дети — это будущее племени, и если они умрут с голоду, у племени не будет завтрашнего дня. Взрослые терпели. Некоторые лучше других, некоторые хуже. Например, Молот ходит с напряжённым лицом человека, который хочет убить кого-то, но пока держится. Иногда я ловлю его взгляд, направленный на меня, и подозреваю, что он думает: я ем больше, чем положено. Или что я вообще не должен есть, потому что не охотился и не заслужил. Он не злится постоянно. Иногда он смотрит на меня так, будто видит впервые, и в такие моменты мне кажется, что он думает обо мне: «Какой ты, чёрт возьми, такой? Откуда взялся? Почему ты здесь? Чего ты хочешь?» Вопросы хорошие. Я бы сам хотел знать ответы. Поначалу нас здорово выручала рыбалка. Я научил племя плести мерёжи из ивовых прутьев, и добывать рыбу стало намного проще, чем в то время, когда приходилось лежать голым пузом на льду, с острогой в руке, вглядываясь в воду. Тут тоже получилось не сразу и не всё. Но когда мы учли ошибки и нашли удобные места, где можно разместить наши ловушки, рыба в нашем рационе стала постоянным продуктом. К сожалению, не на всю зиму. С усилением морозов даже полыньи с самым быстрым течением тоже затянуло льдом, и приходилось каменными топорами прорубать проруби, чтобы опустить мерёжу, а на следующий день заново прорубать, чтобы извлечь её. Сил и времени на это уходило немало. Третий месяц зимовки был самым тяжелым. Точнее, я очень надеюсь, что более тяжелых месяцев у нас больше не будет. Снег валил в течение нескольких суток и покрыл землю толстым сплошным слоем, по пояс, а местами и выше. Всё окончательно скрылось под снегом. Передвигаться без лыж было невозможно. А вот лыжами здесь еще не пользовались. Племя использовало какие-то громоздкие и неуклюжие приспособления вроде снегоступов, но о какой-либо скорости передвижения в них говорить было бесполезно. Сейчас, конечно, поздно, но памятуя о поговорке: «готовь сани летом, а телегу зимой», летом обязательно надо будет озаботиться изготовлением лыж из молодых деревьев. Найти подходящее дерево, срубить, отсечь всё лишнее и высушить. Помнится, деревянные лыжи еще рекомендовалось смолить. То ли для лучшего скольжения, то ли для того, чтобы не гнили. Ну, растопить на огне еловую смолу и просмолить тоже смогу. Дело вроде нехитрое. Но это всё летом. А сейчас, при таком слое выпавшего снега, выходить из пещеры стало мучением. Ветер бил в лицо, ноги проваливались в сугробы, снег набивался в мокасины, попадал под шкуры и холодил и без того с трудом справлявшееся с морозами тело. Дрова таскать приходилось издалека. В пещере оставался неприкосновенный запас топлива для очага, но он был, в буквальном смысле слова, «неприкосновенным», на случай, когда мы вообще ничего не сможем принести с улицы. На примере дров, кстати, я первый и не последний раз показал племени, как может быть полезна математика и умение считать более чем до трех. Я подсчитал однажды: одна средняя лиственница со стволом толщиной в бедро, высотой метров пять-шесть и без ветвей даёт примерно четырнадцать часов интенсивного горения при условии, что мы поддерживаем один большой очаг днём и два небольших ночью. У нас три очага — центральный, общий, где готовят еду и греются днём, и два небольших, у дальней стены пещеры, под расщелиной, дающих дополнительное тепло ночью. Потом я высчитал среднее количество дров, необходимое на все три костра, и пересчитал количество уже запасенного. Когда я заявил Старому Зубру, что если топить только этими дровами, то запаса хватит всего на три руки пальцев, мне сначала не поверили. Проверить это было возможно только опытным путем, но сжигать весь неприкосновенный запас, чтобы доказать мою неправоту, даже Старый Зубр счел перебором. Тогда было принято соломоново решение. Было решено в течение одной руки (пяти дней) жечь только дрова из запаса, а приносимые в это время дрова складывать отдельно. Для чистоты эксперимента наш запас был поделен на три кучи. Как вы понимаете, спор я в итоге выиграл, и Старый разрешил мне заниматься математикой с детьми дополнительно. Он даже не разрешил, а поступил мудрее: он дал мне такое задание. Потом мною было предложено пересмотреть принцип сжигания дров. Точнее, раньше никакого принципа не было, и когда я пытался объяснить, что именно я имею в виду, меня долго не понимали, но в конце концов махнули на меня рукой, разрешив мне делать, что захочу. Мы условно разделили дрова на три сорта. «Первый сорт» — толстые сухие стволы, дающие жар и долго горящие. Их берегли для самых холодных ночей. «Второй сорт» — средние ветки, обычное ежедневное топливо. «Третий сорт» — тонкий хворост, хлам, который горит быстро и даёт мало жара, но годится для разжигания огня, когда очаг был погашен и его необходимо развести заново. Я зарубил эти категории на большом плоском камне у входа: три разные черты. Потом объяснил всем, что значит каждая. Мата поняла первой — она, оказывается, имеет талант к организационным системам, просто раньше ему негде было проявляться. Она начала сортировать хворост по моим категориям и требовала от детей того же. Примерно неделю Мата приучала всех «костровых» к новой системе расхода, и в конце концов это вроде как вошло в привычку. К сожалению, должен признать, что сколько именно удалось сэкономить, высчитать мне не удалось, потому что все мои «расчеты» вылетели в трубу (а точнее, в щель в потолке пещеры), когда наступили по-настоящему сильные морозы, и дров приходилось сжигать в три – в четыре раза больше, чем я рассчитывал. Но всё равно я был уверен, что, не отсортируй мы древесину, потратили бы еще больше. Это был еще один мой небольшой повод для гордости.

Сейчас заканчивался четвертый месяц нашей зимовки, после уничтожения отряда «высоких». И всё было хорошо, до сегодняшней ночи, когда пропало мясо. Мата всё ещё стоит рядом, ожидая моего ответа. Я смотрю на оставшиеся куски и думаю. Ничего нового сказать ей я не могу. Я это мясо точно не брал, и кто это сделал – я тоже не видел. Хотя, по идее, видеть был должен. Этому могло быть несколько объяснений. Первое: Я задремал крепче, чем мне показалось, и тогда кто-то съел его ночью. Кто-то из нас проснулся, нашёл связку, съел и решил, что никто не заметит пропажи одной связки из трёх. Второе: кто-то спрятал его. Для себя. На чёрный день. Это тоже возможно — люди делают странные вещи, когда голодают достаточно долго. Но проблема в том, что ранее воровства у нас никогда замечено не было. Третье: это ошибка. Мата ошиблась, когда считала вчера. Или я ошибся, когда проверял перед сном. Или связка упала куда-то за камень, за шкуру, в щель в полу, и просто лежит там, ждёт, когда её найдут. Версия, конечно, – дрянь, но чем черт не шутит, пока не будем сбрасывать со счетов и её. Четвёртое: что-то другое. Что-то, о чём я пока не думаю, потому что три первых объяснения покрывают девяносто девять процентов вероятностей.

— Скажешь Старому? — спрашиваю я.

Мата пожимает плечами.

— Скажу. Он скажет: «смотрите внимательнее». Всегда так говорит.

Она забирает два оставшихся куска и идет готовить завтрак для просыпающегося племени.

Одним из первых просыпается Грох. Я слышу, как он возится и сопит под своими шкурами. Вот наконец он вылазит из-под них и, кряхтя, начинает наматывать на ноги свои «мокасины». Выглядит сегодня он еще хуже, чем вчера вечером. Лицо осунувшееся, серое. Видимо, больная нога не позволяет нормально выспаться. Всю ночь он ворочался, пытаясь найти положение, в котором нога меньше болит, находит его на полчаса – час, а потом всё по новой. Боль будит его, и он снова начинает ворочаться.

– Холодно, – бурчит он под нос, присаживаясь рядом со мной к костру.

Это его стандартное утреннее приветствие. Не «доброе утро», не «как спалось», а просто «холодно». Это его «холодно» напоминает мне стандартное американское «как дела», когда тебе задают этот вопрос просто потому, что так принято, а вовсе не потому, что собеседника действительно интересует твоя жизнь. Так и тут. Это просто констатация факта. Холодно. Холодно всегда. Ну ладно, не всегда, а шесть месяцев в году. Почему шесть? Да потому, что остальные шесть очень холодно.

— Осталось немного подождать, — отвечаю я. — Солнце выше. Снег начнёт таять. Скоро.

Грох кивает. Он тоже знает, что зима не вечна. Он тоже замечает, что хоть снега на улице еще полно, но световой день уже ощутимо увеличился, а в ясные дни солнце пригревает так, что над входом в пещеру начинают нависать огромные сосульки. Грох садится рядом, протягивает руки к огню. Греет костлявые пальцы, покрытые шрамами от порезов и ссадин.

— Мясо пропало, — говорю я ему без предисловий. Грох не удивляется. Просто кивает, как будто ожидал.

— Опять?

— Опять? Это случалось раньше?

— Раньше... мало было. Можно... не замечать. Теперь... Дан, считай каждое... Заметил.

Он имеет в виду: раньше, когда еды было много, пропасть одному куску — никто бы и не обратил внимания. Теперь, когда каждый кусочек на учёте, любая потеря — событие. — Нет, Грох, – отвечаю я. – Я не про общие запасы. Я про то, что Мата отложила вчера вечером на завтра. Было три куска, осталось два.

— Кто взял? – Спокойно спрашивает он.

— Я не знаю, – отвечаю я. – поэтому и говорю, что пропало. Я не брал. При мне ночью никто туда не подходил. Я, по крайней мере, не видел.

— Плохо. – Глубокомысленно и философски замечает Грох, продолжая греть руки.

Он имеет в виду: раньше, когда еды было много, пропасть одному куску — никто бы и не обратил внимания. Теперь, когда каждый кусочек на учёте, любая потеря — событие.

— Кто мог взять, Грох? Ты плохо спал ночью? Не видел? Никто не ходил по пещере?

Грох пожимает плечами.

— Не знаю. Кто-то... голодный. Я не видел… Смотреть, кто сытый. Кто не будет есть утром.

Типичный Грох — практичный, конкретный, без эмоций. Тоже мне, пещерный детектив. Я понимаю, что неандертальцы — люди весьма простые и бесхитростные, но не думаю, что воришка будет настолько прост, что спалится вот так, отказавшись от завтрака. Мясо воруют потому, что не хватает. А когда не хватает – не отказываются от положенного.

Следующим проснулся Молот. Он не подходит к очагу. Сразу же идет к выходу, откидывает шкуру, закрывающую проем, и смотрит наружу. Оценивает погоду, решает по одному ему видимым приметам, есть ли сегодня смысл отправляться на охоту или рыбалку. Убеждается, что за ночь у пещеры не появилось чужих следов. Молот — это наша контрразведка и служба безопасности в одном лице. Интересно, если рассказать ему о пропаже мяса, как будет действовать он? Да ну, нафиг. Еще обвинит меня недолго думая, и доказать, что я ни при чем, я не смогу. Презумпция невиновности тут пока еще не работает. Молот справляет малую нужду, прямо тут, у входа в пещеру, и только потом возвращается внутрь и подходит к очагу. Я пока так и не смог отучить их от этой привычки.

— Следов нет, - говорит он вместо приветствия. – Снег чистый. Только сильный ветер.

Молот садится рядом с Грохом и молча смотрит на огонь. Постепенно просыпаются все остальные. Одним из последних просыпается Старый Зубр. Раньше, когда я только попал в племя, мне казалось, что он, наоборот, никогда не спит, но, став часто дежурить ночным костровым, я понял, что это не так. Долгие зимние месяцы ослабили и его тело тоже. Раньше он действительно просыпался одним из первых, и поэтому я никогда не мог увидеть его спящим, но теперь всё изменилось. Ему много лет. Сколько именно — он не знает, никто не знает. Считают по зимам: «много зим назад я был мальчиком», «ещё больше зим назад умер мой отец». Чисел нет. Есть слово «много», которое ничего не говорит мне. А им, в общем-то, этого достаточно. Какая разница, сколько лет Старому Зубру? Много. Старый кашляет. Глубоко, с хрипом. В груди у него что-то булькает и клокочет. Мата сразу оборачивается — инстинкт заботы. Она приносит ему воду. Старый принимает свой «кубок», медленно пьёт. Смотрит на меня.

— Мясо... пропало? — спрашивает.

Я киваю. Он всегда знает. Даже не спрашивая.

— Плохо. – Повторяет он слова Гроха с практически идентичным спокойствием.

Смотрит на меня внимательно. Не обвиняет, не спрашивает. Но я не удивлюсь, если он что-то знает. Он всегда знает больше, чем говорит.

Примерно так начинается каждое утро в течение последних трех-четырех месяцев нашей жизни. За исключением того факта, что раньше мясо не пропадало. Но всё когда-то случается в первый раз.

И есть еще одна странность, о которой я хотел бы упомянуть. Овальный медальон, снятый мной с шеи убитого воина «Высоких». В первый момент, в пылу схватки я не понял, из чего он сделан, мне показалось, что это отполированная кость какого-то животного. Потом у меня не было возможности его рассмотреть, потому что все члены племени очень боялись даже упоминания о медальоне. Никто не знал, что я забрал его, и говорить об этом не стоило, чтобы не навлечь на себя гнев соплеменников. Тогда, в ущелье мне запретили прикасаться к нему, и снял я его тайком. Снял и спрятал позже, далеко от пещеры, в расщелине, на холме, в получасе ходьбы от Зимнего дома. Так вот, когда я наконец смог рассмотреть амулет внимательнее, я очень крепко задумался. Он был сделан не из кости и не из камня. Это был… пластик.