Тень у пирса

Смычки якорь-цепей были разложены широкими восьмерками вокруг кнехтов – вросших в палубу стальных закругленных тумб. Оставалось закончить разноску тросов. Снова боцман встал во главе шеренги моряков, указывал, как ловчее ухватиться, быстрее обносить вокруг кнехтов и закреплять стопорами гибкие металлические канаты…

Теперь окрасочные работы…

Сергей Никитич пересек палубу, подошел к стоящей на киль-блоках барже. Щербаков в распахнутой на груди спецовке красил, широко размахивая кистью, изъязвленный многими пробоинами и вмятинами борт.

Агеев остановился от него в двух шагах. Продолжая работать, Щербаков покосился на мичмана. Вот он – высокий, широкогрудый, с желтоватыми глазами под выступами тонких бровей. Такая жара, а главный боцман, как всегда, одет в тщательно застегнутый рабочий китель. Беловерхая фуражка слегка сдвинута на маленькое смуглое ухо.

– Ровней, ровней красить нужно, товарищ матрос, – сказал, помолчав, Агеев. – Так крыть, как вы кроете, матовые просветы останутся. Ну-ка, дайте!

Он взял у Щербакова кисть, осторожно и быстро погрузил в котелок, полный глянцевой черни. Ловко, с одинаковым нажимом, наложил на непокрашенный участок борта несколько слившихся одна с другой полос.

– Так кладите, чтобы второго слоя не потребовалось. Знаете, чем красите? Каменноугольным лаком – его нам прямым курсом с Кузбасса привозят, почитай через весь Союз. Народное имущество разбазаривать нельзя.

Он отдал кисть Щербакову.

– Краску растирать крепче нужно! Кисти, так сказать, не жалеть… Трудитесь, как всегда, на «отлично»!

Он перешел к Мосину, работавшему у другого борта баржи.

Матрос вяло счищал старую, облупившуюся краску, бугристые наслоения ракушек и морской соли, въевшиеся в днище.

А вы, Мосин, не жалейте скребка, его и поточить недолго, – сказал Агеев. – Иная ракушка так вцепится в киль… Плохо отчистите металл – краска не будет ложиться.

А что ей ложиться! – Матрос опустил скребок, сердито смахнул заливавший глаза пот. – Куда нам эта старая калоша! Вот уж точно – выкрасить да выбросить. А тут корпи над ней!

Во-первых, встаньте, как положено, матрос Мосин, когда отвечаете старшим по званию! – строго сказал мичман. Мосин подтянулся. Несколько секунд Агеев не сводил с него укоризненного взгляда. – Выкрасить да выбросить! Мастак вы, похоже, казенным добром бросаться! – Он взял скребок, плавными, размашистыми движениями стал очищать металл. – Верно, баржа эта, старушка, хорошо послужила! – почти с нежностью, как о живом, хорошем человеке, сказал мичман. – Но поплавает еще не один год, если не будем ее за старую калошу считать. Не ожидал я от вас, Мосин, такого разговора!

Скребок летал под рукой главного боцмана как птица.

Конечно, подремонтировать эти баржи следует – раны войны залечить. В таком виде их только и можно что камнями набить, якорь-цепи к ним принайтовить и затопить как вечные якоря. А все же подумайте, зачем красим их, как заправские корабли?

Перед Европой покрасоваться, что ли, хотим? – буркнул Мосин. – Будем в чужие порты заходить, нехорошо, что на борту ржавые развальнюги. – Он протянул руку к скребку. – Да уж дайте, товарищ главный боцман, докончить.

Но главный боцман не отдавал скребка.

– Для себя это делаем, не для Европы, пойми! Русский человек во всем порядок любит. А вы матрос боцманской команды, хозяин корабля. Вас тоска должна грызть, если каждая задрайка не блестит на борту. Образцовый корабль – вот в чем сейчас ваша матросская слава.

Он отдал наконец Мосину скребок, с минуту наблюдал, как тот принялся с новой энергией за работу. Потом снова подошел к Щербакову.

– Ну, вот и лучше у вас пошло!

Щербаков вспыхнул от удовольствия. Все знали, как скуп на похвалы мичман Агеев.

Сергей Никитич вновь пересек палубу, пристрастным взглядом озирая свое хозяйство. Скоро – в море. Ничего не должно быть упущено перед таким серьезным походом.

На черном борту второй, уже окрашенной заново баржи, поджав под себя ноги, сидел водолаз Коркин. Он был в одних трусах. В руках Коркин держал медный, глазастый, похожий на отрубленную гигантскую голову шлем, протирал сухой ветошью стекло.

– Отдохнуть бы пора, товарищ мичман. После обеда не отдыхали нынче. В кубрике у нас прохладно.

– В плавании отдохнем, – сказал Сергей Никитич. Молодой водолаз Пушков ремонтировал порванную водолазную рубаху. Костюм из толстой зеленоватой резины лежал, свесив через борт одну из перчаток.

Вчера, спускаясь под воду, Пушков порвал рубаху о выступающий острый край докового понтона. В скафандр просочилась вода. Пушков растерялся, задергал шланг-сигнал. Водолаз-инструктор Костиков вовремя пришел ему на помощь, вода так и не проникла в шлем. Сейчас Костиков возился на стапель-палубе дока – проверял работу недавно доставленной для экспедиции помпы.

– Там книжечка у вас интересная на рундуке, товарищ мичман, – крикнул Коркин. – Почитать взять не разрешите?

– Не могу, – отрывисто сказал Агеев. – В библиотеке ледокола возьмите – не сегодня-завтра менять эту книгу буду…

Он зашагал дальше – туда, где под руководством Ромашкина матросы обносили вокруг кнехта очередной, тяжело грохочущий трос.

Хорошо, чисто работает Ромашкин, славный из него получится боцман… Все на месте, нормально заканчивается подготовка к походу…

И все же что-то казалось несделанным, незавершенным. Агеев остановился у борта, провел рукой по лицу.

Какое-то неясное беспокойство не покидало душу. Старался разобраться в причинах этого беспокойства и вдруг понял – сегодня не мог повидаться с ней, обменять прочитанную книгу. «Неужели из-за этого душа не на месте?» – усмехнулся боцман.

Только что, в перерыве между работой, он успел таки сходить на шлюпке на ледокол, но библиотека оказалась запертой, не было Ракитиной и в каюте.

«Ладно, завтра повидаюсь», – повторил про себя мичман.

Ясное дело, захлопоталась Татьяна Петровна, сегодня опять должна была отправиться в коллектор. Странно, что забыл об этом, разлетевшись в библиотеку с книжкой!

У нее своя жизнь, у него своя… И все-таки непрестанно думал о ней, непонятно расстроился, найдя закрытой дверь библиотеки на ледоколе.

– Что к огню ближе, то жарче. Что к сердцу ближе, то больнее, – стоя на палубе дока, сам себе сказал мичман Агеев.

У фок-мачты по широкому деревянному мостику «Прончищева» шагал взад и вперед Фролов.

На ледоколе шла обычная вечерняя жизнь. Матросы кончили погрузку, толпились на юте, прикуривая друг у друга. Из тамбура вышел кок Уточкин, его лицо казалось раскаленным от жара плиты. Он стоял, прислонившись к фальшборту, вдыхая поднимающуюся от воды прохладу…

Темнело. Там и здесь на берегу зажигались огни. «Не Леонид ли идет? – подумал Фролов, смотря в сторону городских улиц. Должен бы вернуться давно, к спуску флага, а скоро уже вечерняя поверка. – Загулял сегодня парень. Работает хорошо, но каждый день к вечеру томится, а сегодня вот получил увольнительную и загулял… Точно, Ленька!»

Леонид очень торопился. Бескозырка сбилась на затылок, прядь смоляных жестких волос прилипла к потному лбу. Жуков делал огромные шаги, почти бежал к сходням ледокола.

Выражение растерянности, чуть ли не испуга было на его необычно бледном лице.

Жуков стремительно подошел к сходням.

– Капитан третьего ранга на корабле? – донесся его голос до Фролова.

– На корабле! – ответил дежурный у трапа. «Так», – подумал Фролов. Сердце начало биться сильнее, трудно было устоять здесь, на мостике, когда что-то, по-видимому, стряслось с Леонидом.

Всего несколько суток прошло, как, заняв койку рядом с койкой Фролова, поселился в кубрике «Прончищева» этот вновь назначенный в экспедицию сигнальщик. Но то ли сразу пришелся по душе Жукову веселый прямодушный Фролов, то ли много общего нашли они в своих судьбах – сигнальщиков, боевых моряков, – но мало-помалу полностью посвятил Леонид нового друга в свои сердечные тайны.

В синем свете забранных сетками фонарей, когда кругом уже крепко спали матросы, застенчивым шепотом рассказывал Жуков Фролову о девушке на берегу, о колебаниях и спорах, об окончательно принятом решении объясниться с ней в последний раз, поставить ее перед фактом…

«Значит, какой-то не тот разговор получился!» – думал беспокойно Фролов.

На мостик взбежал рассыльный, взмахнул розовым листом.

– Сейчас же передайте на док!

На листке торопливым почерком капитана третьего ранга Андросова было написано всего несколько слов. Приказ мичману Агееву немедленно прибыть в каюту капитана третьего ранга на высылаемой с «Прончищева» шлюпке.

Выхватив из клеенчатого футляра цветные флажки, Фролов взмахнул ими в сторону дока.

И на доковой башне вахтенный сигнальщик поднял руки с флажками, стал принимать семафор.

От борта «Прончищева» отошла шлюпка-шестерка. Весла, разом вздымаясь над водой, взблескивали, как длинные полоски зеркал.

…На доке закончилась работа. В углу стапель-палубы звонко стучала по металлу прохладная душевая вода. Матросы вбегали под душ, одевались освеженные, рассаживались на пахучих бревнах вокруг главного боцмана. Приняв душ и быстро одевшись, Щербаков подсел к мичману поближе.

Похоже – и завтра хорошая погода будет, – сказал Агеев. – Видели, как небо на закате розовым отдавало? Розовый цвет при закате – будет ведро.

А если небо в зелень ударит, товарищ мичман? – с очень серьезным видом спросил Мосин. Ждал ответа явно озабоченно, лишь в глубине его озорных карих глаз теплился насмешливый блеск.

Зеленый цвет в небе, когда солнышко заходит, – значит, назавтра жди ветра и дождя, – так же серьезно откликнулся Агеев. Прищурившись, глянул на Мосина. – А знаете, как угадать, куда ветер повернуть должен? С какой стороны неба звездные лучи протянутся длинней – оттуда ветра и жди.

Он вынул не спеша из кармана свою наборную трубочку и кожаный кисет с табаком.

Щербаков вспомнил рассказ Ромашкина об агеевской трубке. И точно – множество отчетливых, мелких зарубок со всех сторон покрывало мундштук… Главный боцман не спускал с Мосина глаз.

– Вам, товарищ матрос, это, похоже, смешно, а по таким вот приметам папаша мой, помор, частенько решал, выходить ли завтра в море на лов – и никогда не ошибался. По таким приметам предки наши в океане ходили в давние времена, когда, кроме самодельного компаса – «маткой» его звали, – и мореходных приборов еще у них не было никаких… С давних пор народ наш на море хозяин… Почему, к слову сказать, у ледокола имя «Прончищев»? Кто он такой был – Прончищев? Ну-ка, ответьте!

Матросы, переглядываясь, молчали.

– Эх, орлы, любознательности в вас маловато, – вздохнул главный боцман. – А вот мне Татьяна Петровна интересную книжку дала почитать – о русских полярных плаваниях.

Мичман минутку помолчал.

– Был Василий Прончищев моряком русского военного флота. Из тех, которые еще тому назад два века с гаком, не щадя здоровья и жизни, на малых своих кораблях открывали новые морские пути, дальневосточные берега изучали. Лейтенант Василий Прончищев на дубель-шлюпе до Таймырского полуострова пробился сквозь льды.

Агеев не спеша набивал трубочку табаком. Снова заговорил с большим чувством.

– Шла с ним в плавание его супруга – Мария Прончищева, первая женщина – участница полярных экспедиций. Погиб лейтенант от великих трудностей похода, а через несколько дней и Мария Прончищева скончалась. Крест, на их могиле поставленный, до сих пор виден у выхода в океан. А командование дубельшлюпом принял подштурман Семен Челюскин… О Челюскине-то, поди, все слыхали?

Он глубоко, с наслаждением затянулся.

– Не зря стали мы великой морской державой. Вот, может, слыхали – хвастают англичане: дескать, Британия – владычица морей. А эта владычица морей вся чуть поменьше нашей Мурманской области. Советский Союз – вот это подлинно морской владыко. Ну-ка, Щербаков, сколько морей вокруг нашей родины легло?

Щербаков застенчиво молчал.

Четырнадцать морей! – быстро сказал юркий матрос Афанасьев.

Четырнадцать морей! – с чувством повторил мичман. – И есть у нас прямой выход к трем океанам. И во всех этих морях-океанах стоим на вахте мы, русские моряки, охраняем мир во всем мире. Вот перегоним на север док в помощь гражданскому флоту, еще больше мир укрепим. Потому – настоящий мир там, где Советская власть твердой ногой встала.

Щербаков придвинулся к мичману еще ближе. Настало время выяснить тревожащий вопрос.

Товарищ мичман! А вот если льдами нас затрет – как выбираться будем?

Почему льдами? – удивленно взглянул Агеев.

А вот ледокол с нами идет… И за Полярный круг… – Щербаков совсем засмущался под пристальным взглядом боцмана, услышал за спиной чей-то смешок. «Эх, опять разыграли матросы!»

Что ледокол нас потянет – так, думаете, пробивать льды будем? Опять, видно, Мосин вас разыграл?

Сергей Никитич повернулся к хихикающему Мосину.

– А ну-ка, ответьте вы сами – почему ледокол нас поведет, если никаких льдов на пути нет? Ледокол все ж таки, а не простой буксир?

Он смотрел в упор светлыми, играющими рыжими крапинками глазами, и самоуверенный здоровяк Мосин почувствовал себя под этим взглядом маленьким и слабым. И точно – вдумываясь сейчас, не мог найти причины, почему именно ледокол будет буксировать док.

– Потому что машины на нем большой тяговой силы – вот и загадка вся, – сказал Сергей Никитич. – Знаете, какая тяговая сила должна быть на крюке при буксировке дока? У трех буксирных кораблей, вместе взятых, не найдешь такой силы, которую один ледокол даст.

Мосин насупясь молчал. Снова осадил его этот спокойный, все замечающий мичман!

Был у нас такой боцман, – отвернувшись, будто сам себе, сказал вполголоса Мосин. – Глаза, случалось, выкатит – один смех! «Боцман шары на стоп» матросы его звали. Слишком много о себе понимал. Бывало, любил говорить: если велю вам за борт прыгнуть – не узнавайте зачем, только спросите – с правого или с левого борта скакать.

Хотите сказать, что и я вроде него? – чуть улыбнулся Агеев. Мосин ехидно молчал. – Нет, товарищ матрос, уж если прикажу вам в воду идти – поздно будет любые вопросы задавать. Сами поймете, с какого борта прыгать. Боевая обстановка покажет.

По крутому трапу сбегал рассыльный.

– Товарищ главный боцман! – кричал он, еще не вступив на пересеченные тросами и якорь-цепями понтоны.

Агеев повернул к нему голову, ждал.

– Товарищ мичман! Семафор с «Прончищева». Немедленно прибыть вам туда. Шлюпка выслана.

Агеев встал, упругой своей походкой зашагал к барже, где жил вместе с водолазами. Вскарабкался на борт баржи по шторм-трапу. Несколько минут спустя снова спрыгнул на палубу дока: уже одетый по-выходному, в новом кителе, в тщательно вычищенных ботинках. В руке он держал потрепанную библиотечную книгу.

– Что-то повадился наш мичман в библиотеку на ледокол ходить, – сказал один из матросов.

К носовой части дока уже швартовалась пришедшая с ледокола шлюпка.

Глава шестая

Что рассказал Жуков

Капитан третьего ранга Андросов сидел в кресле перед нешироким письменным столом, загроможденным книгами и бумагами.

Иллюминатор над столом был задернут бархатной портьеркой, каюту освещал белый свет потолочного плафона. Эту каюту помощника командира по политической части Андросов занимал один – хозяин каюты заболел в трудном ледовом походе, сейчас уехал в отпуск, на юг…

В углу узкого диванчика, наискосок сидел Леонид Жуков. На его будто сразу повзрослевшем за этот вечер лице было то самое выражение растерянности, горестного недоумения, которое подметил Фролов.

В мягком электрическом свете очень нарядной и свежей казалась белая форменка Жукова, празднично блестели золотые буквы бескозырки у него на коленях.

– Плохо, товарищ Жуков, совсем нехорошо, – говорил Андросов. В его обычно дружески-мягком голосе прозвучало негодование. – Как же так – впутаться в подобное дело?

– А кто ж его знал, что такое дело выйдет! – сказал Жуков напряженно-тоскливо. – Кто же знал, товарищ капитан третьего ранга, – как будто прислушиваясь сам к себе, повторил он.

– Но ведь вы по существу почти порвали с ней отношения?

– Она со мной порвала. Еще когда я с эсминца сюда не перешел. А потом передумала, что ли.

– Вы давно знаете эту гражданку, товарищ Жуков?

– Не так чтобы очень давно… – Он провел рукой по жестким волосам. – А теперь так тяжело, беспокойно. Казалось, любит она меня. А тут такое дело… И я, вместо того чтобы дождаться, узнать, что с ней, на корабль подался.

Андросов с упреком смотрел на него.

– А вас не беспокоит другое? Вам не приходит в голову, что могли замарать высокое звание советского военного моряка?

– Не виноват я здесь ни в чем, товарищ капитан третьего ранга…

Жуков был в каюте уже давно, но дышал, как после быстрого бега. Снова нервно провел ладонью по волосам.

– То, что вы вернулись на корабль, – совершенно правильно, поскольку вас оттуда отпустили, а там вы все равно ничем не могли помочь…

Андросов говорил, как будто думая о чем-то другом, его пухлые пальцы крутили карандаш.

– Подумайте, такое дело накануне похода!.. Кстати, вы не говорили этой гражданке, что послезавтра уходим в море?

– Нет, не говорил, – вскинул Жуков глаза. – А точно послезавтра уходим?

– Возможно… – Андросов оборвал его, отложил карандаш. В дверь негромко постучали. – Войдите! – сказал Андросов.

Агеев вошел и остановился в обычной своей спокойно-выжидательной позе, держа фуражку и книгу в руках.

– Товарищ капитан третьего ранга! Мичман Агеев по вашему приказанию прибыл.

– Садитесь, мичман!

Андросов кивнул на диван, Жуков посторонился. Боцман неторопливо повесил фуражку у двери, сел, не выпуская книгу из рук.

– Завязалось тут одно пакостное дело, – сказал Андросов.

Агеев ждал, положив на колени темные, покрытые застарелыми шрамами руки.

– Меня просили познакомить с этим делом вас, – продолжал Андросов.

Жуков смотрел вниз – хмурый, замкнутый. «Уж, верно, не ты просил», – мельком подумал, взглянув на него, Агеев.

– Думаю, что и комсомолец Жуков не будет возражать, чтобы секретарь парторганизации дока был в курсе этого дела! – сказал с ударением Андросов. – Так вот – подытожим факты. Несколько времени назад, еще служа на эсминце, сигнальщик нашей экспедиции Жуков познакомился с некоей гражданкой Шубиной. Это не было, насколько я понял из ваших слов, Жуков, очень счастливое знакомство… Одним из первых требований, которые Шубина предъявила вам, было требование изменить принятое вами раньше решение; она настаивала, чтобы вы не оставались на сверхсрочную службу.

Упорно глядя на палубу, Жуков сидел неподвижно.

– Под влиянием Шубиной комсомолец Жуков изменил свои планы на будущее, – продолжал Андросов. – Благодаря этому была восстановлена их дружба. Но в последние дни отношения его с Шубиной, как он мне сообщил, резко ухудшились, дошли до полного разрыва.

Агеев шевельнулся. Ясно вспомнилась встреча с матросом на пирсе, багровое пятнышко у него на щеке, под ухом… Но боцман промолчал.

Товарищ Жуков подал сегодня начальнику экспедиции рапорт об оставлении на сверхсрочную службу, – продолжал Андросов. – Вместе с тем он решил поставить об этом в известность Шубину. Попросив увольнение на берег, Жуков имел с ней решительный разговор… Кстати, товарищ Жуков, у вас не создалось впечатления, что она все же знает о сроке нашего выхода в море?

А может быть, и знала… – неожиданно откликнулся Жуков.

– Откуда? – резко спросил Андросов.

А кто их разберет, откуда эти девушки все знают. Слыхал я о таком корабле – когда б он в море ни уходил, всегда прибегали к пирсу девчата. На корабле тайна, а на берегу, бывало, когда шел тот корабль в боевой поход, каждая собака знала. В кубриках говорят: «Это матросский телеграф работает».

Дорого мог нам этот телеграф обойтись… Сами то вы не пользовались таким телеграфом?

Никогда я на берегу о корабельных делах не говорил, – сказал Жуков твердо, вскинув блестящие, немного запавшие глаза. И вдруг весь задвигался, взглянул, всем телом обернувшись, на круглые часы над диваном.

Позвонить бы туда, о Шубиной узнать…

Терпение, позвоним… Итак, после крупного разговора с Шубиной вы долго бродили по улицам, потом решили зайти к ней снова. Дверь в комнату Шубиной была заперта, никто не откликался… Больше никого не оставалось в квартире?

А там больше никто и не живет. Одна комната это, в проходе ворот, дворник ее занимал раньше… А когда дворник себе получше комнатку подыскал, Клава… Шубина… там поселилась…

– Расскажите мичману, что произошло дальше. Жуков, собираясь с мыслями, помолчал.

– Так вот, стучу – молчок. А все-таки подумалось, что в комнате кто-то есть.

– Подожди, парень, ты почему так подумал? – вдруг вмешался Агеев. – Не отвечает – стало быть, дело ясное, дома ее нет.

Жуков взглянул на него, будто проснувшись. Он слишком ушел в свой рассказ, в воспоминание о пережитом. Как будто даже не понял вопроса.

Словно меня что-то в сердце толкнуло. Словно бы позывные изнутри услыхал. Нагнулся, глянул под занавеску. Вижу – рука.

– Рука? – переспросил боцман.

Товарищ Жуков увидел через окно на полу комнаты неподвижную руку мужчины, – пояснил Андросов. – Он стал стучаться – безрезультатно. Он бросился на улицу, встретил комендантский патруль, вернулся с ним в квартиру. Дверь оказалась отпертой, даже полуоткрытой, на полу лежал гражданин, убитый ударом ножа.

– Точно, – шепотом произнес Жуков. Он слушал это краткое изложение своего рассказа в таком волнении, что побелели суставы его сплетенных пальцев.

До прихода следователя Жукова задержали, но поскольку, по-видимому, его непричастность к делу оказалась явной, следователь, снявший с него показания, отпустил его на корабль. За это время гражданка Шубина дома так и не появлялась.

– Стало быть, один вы были при обнаружении тела, пока за патрулем не побежали? – спросил Агеев.

Стало быть, один…

– Нехорошо выходит, – сказал Агеев.

Товарищ капитан третьего ранга! – начал Жуков и замолчал. Зазвонил телефон над столом. Андросов взял трубку.

Слушает Андросов… – Жуков не сводил с его лица нетерпеливого, горького взгляда. Казалось, какие-то невысказанные слова огромной тяжестью давят на сердце, не могут сорваться с губ.

Есть! Будет исполнено, товарищ капитан первого ранга, – сказал Андросов. Приподнялся, вложил телефонную трубку в плотный зажим. – Хотите что-то сказать, товарищ Жуков?

Разрешите доложить… – Жуков снова осекся, но пересилил себя, вскинул запавшие еще глубже глаза. – То, чего следователю я не сказал… Нож этот… Которым тот гражданин зарезан… Он мой…

– Ваш нож? – глядел на него Андросов. Агеев сидел рядом с Жуковым неподвижно.

– Так точно… Забыл я его сегодня у Шубиной, когда консервы открывал… А потом вижу – весь в крови рядом с убитым лежит… Мой ножик.

– И вы это от следователя утаили!

Жуков кивнул с несчастным, страдальческим выражением лица. Порывисто поднялся с дивана. Полная тишина была в каюте. Наконец Андросов заговорил:

– Сейчас же идите, сообщите следователю то, что не решились сообщить сразу. Больше ничего не имеете сказать мне?

– Больше ничего не имею… – Жуков стоял бледный, вытянув руки по швам.

– Подождите на верхней палубе. Вам выпишут увольнительную.

Повернувшись по-строевому, Жуков вышел из каюты.

– Хуже не придумаешь, – сказал, помолчав, Андросов. – Перед походом – такая мерзость… Эк она его забрала. А сперва говорил ведь в том смысле, что, дескать, она ему чуть ли не безразлична.

Матросу девушка никогда не безразлична, – улыбнулся боцман, и эта открытая, почти застенчивая улыбка сразу осветила его лицо. – А что совсем он с ней голову потерял – это факт. Видели, товарищ капитан третьего ранга, глядел он на корабельные часы, а про собственные, наручные, забыл.

– Нет, я не заметил… – рассеянно сказал Андросов. – Так вот, мичман, придется вам тоже туда сходить, помочь разобраться.

Круглое, отливающее медным глянцем лицо боцмана снова стало угрюмым.

Разрешите доложить – у меня на доке еще дела карман. Если завтра швартоваться к ледоколу будем с утра, мне сейчас отлучиться никак невозможно.

– Ну-ну, хозяйство ваше в порядке, не вам говорить, не мне слушать, – перебил Андросов. – Другому рассказывайте, а не мне: я сегодня на доке был… Нужно сходить туда, мичман. Начальник экспедиции приказал послать вас. Только что мне звонил об этом.

– С чего бы это непременно меня?

Значит, есть основание. – Андросов невесело усмехнулся. – Не скромничайте, Сергей Никитич, я вам вашу собственную пословицу напомню: «Волной море колышет, молвою – народ». Помнит флот о ваших разведческих подвигах, о проницательности вашей. Поговорите со следователем, выясните – в чем там Жуков замешан… Еще эта история с ножом… Нужно помочь следствию разобраться.