Смутное время

Главнейшею опорою царя в его царствование был патриарх Иов. Это был один из таких духовных сановников, общих всем временам, которые с непритворным обрядовым постничеством и обрядовым благочестием упивались собственным величием и спокойствием собственной совести, были себялюбцы и угодники сильных мира. Несмотря на свое риторство, патриарх Иов не был настолько образован, чтобы всегда искусно закрывать наружным благочестием то, что было внутри души у него. Так, в своей отреченной грамоте, которую он писал в 1604 году, он расточает похвалы Борису за то, что оказывал милости во время пребывания его на Коломенской, Ростовской и митрополичьей Московской епархиях, и говорит, что когда сделался патриархом, то был от него честим и пребывал в благоденствии; а когда Борис сделался царем, то он очень был этому рад, а Борис успокоил его во все дни живота его[14]. Патриарху не было дела до поведения и правления Бориса; лишь бы он сам, патриарх, проводил тихое и благоденственное житие, достигая в спокойствии Царствия Божия…

Царь Борис был тогда сорока семи лет от роду, по наружности высокий ростом, плотен, с черными волосами и бородой, круглолиц, плечист, чрезвычайно льстив на словах, глаза его внушали страх и повиновение[15]. Борис хорошо знал все извычаи и обычаи тогдашней боярщины, никому не доверял, ни на кого не полагался, был до крайности подозрителен и страшился, чтоб ему и роду его не сделали зла чародейственными способами. В записи, по которой Борис требовал верности от своих новых подданных, главное внимание обращено на волшебство. Эта вера в волшебство была обычною чертою времени; но в крестоцеловальных записях других государей не говорится об этом столько, сколько в Борисовой. Но пока Борис не видал против себя явных козней, он казался добрым, и в самом деле, осторожность его не была опасна прежде, чем его не раздражали действительным злоумышлением.

III

В первые два года своего царствования Борис делал все, чтобы привязать к себе народ и утвердить любовь к себе и своему народу. Он хотел удивить его льготами сначала. И вот Борис освободил сельский народ от всех податей на один год, дал торговым людям право беспошлинной торговли на два года; служилым людям выдал одновременно двойное годовое жалованье. Его огромные богатства, накопленные в царствование Федора, дозволяли ему показывать всевозможнейшую щедрость. Разные края получали свои льготы. Так, в Новгороде царь упразднил созданные им же два кабака, которые уже много лет причиняли жителям тесноту и нужду. Он сложил с гостей и с посадских людей лавочные денежные оброки и не велел отдавать на откуп мелкие промыслы, предоставив пользоваться ими молодым посадским людям. В Корельском уезде и в городе дана была льгота от всех поборов на десять лет[16]. В Сибири и Восточной России уволены были инородцы на год от платежа ясака[17]. Борис знал, как народ русский уважает нищелюбие, и был чрезвычайно щедр на подачу милостыни: никто из нуждающихся, подавши ему челобитную, не возвращался от него, не почувствовав щедрости царской. Вдовы, сироты получали вспоможение. Беспрестанно он кормил и оделял неимущих. «Около него, – говорит современное известие, – аки море ядения и езеро пития разливашеся»[18].

Сидевшие прежде в тюрьме приобретали свободу, опальные прежнего царствования получали прощение, им возвращено отнятое достояние. Милости полились на лиц, близких к верховной власти: тем дал он боярство, другим окольничество или стольничество. Не было казней. Борис наказывал воров и разбойников, и то не смертью. Борис говорил, что наказание у него будет растворено милосердием. Выказываясь блюстителем нравственности, Борис преследовал бесчинное пьянство, говорил, что хорошо, если кто дома с гостьми будет пить и веселиться, но не терпел уличного пьянства, содержателям корчем приказывал оставить свои занятия, обещал им, в случае если они не имеют других средств пропитания, дать земли и поместья для того, чтоб они занимались честным земледелием[19]; это нравилось благочестивым и добронравным людям. Все эти блестящие явления имели с первого взгляда только временной характер уже и потому, что льготы, расточаемые Борисом по вступлении на престол, освобождали народ от таких тягостей, которые сам же Борис ввел при Федоре; все это было только на год, на два, потом пошло бы все по-старому. Борису нужно было только, чтобы на первых порах после его воцарения народ охотно повиновался ему, был им доволен и прославлял его. В то время Борис ласкал и привлекал к себе иностранцев и окружал себя вступившими в московскую службу. Так, он поселил в Москве недалеко от Кремля, во дворах русских бояр (вероятно, опальных), ливонских выходцев, искавших убежища во время войны Польши со Швециею[20]; их наделили в Московской земле жалованьем и поместьями. Еще при Федоре в войске московском было уже до пяти тысяч иностранцев; при Борисе их определилось на службу еще более. Может быть, Борис хотел на будущее время составить около себя стражу, не привязанную к туземным интересам, чуждую побуждений страны, обязанную в ней одному государю, готовую поэтому охранять пользу государя и в таком случае, когда бы против государя нашлось что-нибудь враждебное в подвластной стране; сверх того, ему хотелось, чтобы в иноземных государствах знали о нем, и притом знали с хорошей стороны, чтобы таким образом не только в своей земле, но и в чужих утвердилась привычка считать его законным и достойным государем Московского царства. Наконец, Борис понимал превосходство Западной Европы и необходимость усвоить приемы ее образованности для охранения престола и удобства царской жизни. Таким образом, он выписывал из-за границы аптекарей, лекарей, зодчих, литейных мастеров. Что это делалось собственно для царя, а не для народа, показывает то, что лекарям запрещалось лечить кого бы то ни было без воли царя, не исключая и бояр.

Сразу заявил Борис, что он не ограничивается желанием поцарствовать сам, но заранее хочет утвердить наследственное преемничество в своем роде. Он стал писать грамоты не только от себя, но вместе от сына, приготовлял его к правлению и при всяком случае выставлял как будущего царя и даже при жизни отцовской соправителя. Все стремления, все поступки Бориса стали направляться к единой цели – чтоб утвердить род свой на престоле и расположить к этому народ Московского государства. Он выдумал особую молитву о своем здравии и приказал читать ее народно во время заздравных чаш: ни один пир не должен был проходить без питья заздравной царской чаши с этой молитвой.

Так прошел конец 1598-го, прошел 1599 год, истекал 1600-й. Царство Бориса шло мирно и спокойно. Это время казалось золотым веком для Москвы. Скоро изменилось все. Несмотря на все щедроты Бориса, его не любили. Его бы не избрали в цари, если бы избрание происходило правильным порядком, если бы духовенство и московская чернь не порешили тогда судьбы Русской земли. Московские люди понимали, что все знаки царского добродушия истекают из одного желания утвердить за собою похищенную власть, что Борис только обольщает народ. Люди родовитые с омерзением видели на царском престоле потомка мурзы Четя, природного татарина, тогда как были княжеские роды гораздо его знаменитее. Мысль, что потомство татарской крови утвердится на престоле московском на будущие времена, оскорбляла народное самолюбие тех, кому была знакома история Русской земли и кто дорожил ею как святынею. Но дело было искусно обделано. Борис, в качестве избранного всею землею, венчанный, помазанный, поддерживаемый патриархом и всем духовенством, был крепок как нельзя более. Он казался вполне законным государем, и никакой потомок Рюрика или Гедимина не в силах был поставить своих родовых преимуществ против величайших прав народного избрания и церковного освящения. Столкнуть Бориса и не допустить род его до венца можно было только таким именем, за которым бы, прежде возведения Бориса, народ признавал право занять престол московский. Таким именем было одно имя – имя Димитрия царевича. Правительство, объявивши раз, что этот царевич в детстве зарезался, старалось, чтобы не говорили о нем в этом мире, хотело, чтоб все русские люди забыли его. Между тем в народе шепотом продолжали обвинять Бориса в убийстве царственного дитяти[21]. Казни в Угличе, переселение жителей этого города в Сибирь, заточения и ссылки, которые последовали после смерти царевича, гонение на всех тех, кто осмеливался не верить, что царевич – самоубийца, все это уже бросило черное пятно на Бориса. В судьбе Димитрия оставалось много таинственного, неразгаданного. Эту таинственность поддерживала двойственность представления его смерти: приказывали верить, что он сам себя убил, и не верилось этому, потому что в оное время, близкое к его смерти, столько людей пострадало за то, что иначе понимали его смерть. Среди этой неизвестности легко мог получить веру третьего рода слух, что убит был не Димитрий, а подмененный заранее мальчик, сам же Димитрий здравствует и готовится гласно потребовать от Бориса своего наследия.

И вот в 1600 году стал разноситься слух, будто Димитрий не убит, а, предохраненный друзьями, проживает до сих пор. Этот слух доходил до Маржерета, служившего в числе иноземцев, француза, и, без сомнения, дошел тогда же до Бориса. Эта роковая весть перевернула Годунова и изменила до корня. Мягкосердечие его исчезло. В нем проснулся прежний Борис Годунов, воспитанник страшных годов ивановской опричнины, не содрогавшийся ни пред чем истребитель Углича, гонитель Шуйских и всех врагов своих, правитель царства Федорова. Цель его жизни была утвердить свой род на престоле, для этой цели он был жестоким и суровым, для этой цели сделался добродушным и милосердным; кроткие средства не удавались теперь: для той же цели ему приходилось опять сделаться подозрительным, мрачным, свирепым. Он увидал, что у него есть враги, а у врагов может явиться страшное орудие. Надобно было найти это орудие, истребить своих врагов; или же приходилось потерять плоды трудов всей жизни, ожидать себе и своему роду позора и гибели. Его положение было таково, что он не мог, не смел объявить, чего он ищет, кого преследует, какого рода измены страшится; заикнуться о Димитрии значило бы вызвать на свет ужасный призрак. Притом же Борис должен был сообразить в те минуты, что он не может сказать, что уверен в смерти Димитрия. Он не видал убийц его, да если бы и видел, если бы вполне был убежден, что в Угличе зарезали отрока, то и тогда не мог бы поручиться, что зарезанный был настоящий Димитрий, что царевича не спасли заранее и не подменили другим мальчиком. Оставалось хватать всех, кого можно было подозревать в нерасположении к воцарившемуся государю, пытать их, мучить, чтоб таким образом случайно попасть на след желаемой тайны. Так Борис и стал поступать. Если бы Борис знал подлинно, кто враги его, то только на них бы налег и их гибелью окончилось бы все дело; но он только подозревал, а не был уверен. Вероятно, во время отказов своих от венца Борис старался выведать, не проявится ли кто из его недругов, чтобы впоследствии знать, кого следует ему бояться и уничтожить. Но он не достиг цели. Враги его не смели тогда выявиться вполне; Борис оставался в неведении и теперь, когда услышал, что толкуют о Димитрии, соображал, что, верно, где-то ему приискивают Димитрия, может быть, фальшивого, а может быть, и настоящего; ему приходилось искать врагов, перебирать по одному подозрению много невинных, чтобы найти виновных.

На первого он напал на Богдана Бельского: этот человек был ближе всех к Димитрию. Царь Иван Васильевич поручал ему охранять свое детище. Борис всегда считал его себе опасным, в 1599 году удалил из Москвы и послал в украинские степи строить город Царев-Борисов. Бельский зажил там богато и знатно, состроил крепкий город, набрал на свой счет войско, кормил, одевал, жаловал ратных людей. Когда разнесся слух о Димитрии, Борис, не упоминая об этом имени, придрался к Бельскому за то, что он, как доносили царю, будучи в Цареве-Борисове, в веселый час произнес неосторожные слова: «Царь Борис в Москве царь, а я царь в Цареве-Борисове!» Бельского привезли в Москву. Царь позорил его, поругался над ним, приказал доктору своему шотландцу выщипать ему густую красивую бороду, которой Бельский гордился. Его сослали куда-то на Низ и заточили в тюрьму. Ссылка постигла и других, которые были с Бельским в Цареве-Борисове, и в том числе приятеля его, Афанасия Зиновьева.

След Димитрия не был отыскан. Борис, растоптав Бельского, принялся за других. Пострадала вся фамилия Романовых и несколько других родственных и дружеских с нею знатных фамилий. Романовы находились не во враждебных отношениях к Бельскому: впоследствии один из сосланных Романовых невольно высказал это высоким мнением об уме и способностях Бельского. Притом же Романовы были и без того бельмом на глазу у Бориса. Это был род, самый близкий к династии и самый любимый народом. Если Борис вступил на престол, будучи шурином покойного царя, то Романовы также могли добиваться венца, будучи двоюродными братьями по матери царя Федора Ивановича. На стороне их были и память добродетельной Анастасии, и безукоризненное их всех поведение, и непричастность их рода к тяжелому времени опричнины. В народе носились слухи, будто царь Федор пред смертью хотел, чтоб венец царский перешел по избранию Романовым, а не Борису. Понятно, что при такой обстановке Романовы не были расположены к Борису, и Борис мог подозревать Романовых, когда ему приходилось отыскивать тайного зла против себя. Нужно было потормошить Романовых: авось либо найдут нити, по которым можно добраться до тайны; нужно было потом, во всяком случае, избавиться от них навсегда. По известиям, сообщаемым летописями, Борис придрался к ним таким образом: один из холопей Александра Никитича Романова, Второй-Бартенев, явился к окольничему Семену Годунову, родственнику и клеврету царя Бориса, и предложил свои услуги – донести на Романовых. Семен тотчас же обещал ему царское жалованье. Тогда Второй-Бартенев наклал в мешок разных кореньев и положил этот мешок в казну Александра Никитича, а потом сделал донос, будто у его боярина есть коренья, которыми он хочет извести царя и добыть ведовством царства. Когда Семен донес об этом, царь послал сделать обыск, вместе со Вторым-Бартеневым, окольничего Михайла Глебовича Салтыкова, будущего изменника и предателя Русской земли. Обыскали Александра Никитича, взяли заповедный мешок и понесли к патриарху Иову; из мешка вынуты были коренья и положены на стол при патриархе и при других лицах из знатного духовенства. Улика была налицо. Делавшие обыск ссылались на Второго-Бартенева как на свидетеля, несмотря на то, что он же был и доносчик. Так писано в наших летописях; но историческая критика едва ли может дозволить принять на веру эти известия: летописные сказания написаны, очевидно, уже после, в XVII веке. Дело, которое производилось о Романовых, не дошло до нас, и мы не знаем подлинно, какую вину нашли тогда за Романовыми. Известно только, что начали брать Романовых-братьев одного за другим и приводить к сыску. У них были враги между боярами; желая подделаться к царю, они ругались над Романовыми, старались показать их виновными. На сыске Романовых истязали. Некоторые из холопей Романовых оказали такую преданность господам своим, что претерпевали муки и умирали от истязаний. Царь Борис осудил всех братьев с их семьями, как изменников и злодеев своих, и сослал их в разные отдаленные места. Александра сослали к Белому морю в усолье Луду; его там скоро не стало; по известию летописца, его удавил пристав Лодыженский. Василия Никитича с приставом Некрасовым сослали в Яренск, а потом в Пелым; этот боярин пострадал от жестокостей своего пристава Некрасова: он надел на узника тяжелые цепи, мучил и бил вопреки приказаниям самого Бориса, а оправдывался тем, что Романов украл у него ключ от цепи и хотел убежать. Туда же сослали и брата его, Ивана Никитича, больного, не владевшего рукою. Борис не был из таких тиранов, которые находят себе наслаждение в страданиях тех, кого считают врагами. Он только охранял самого себя, был решителен в этом, но стеснял опасных людей настолько, чтобы они ему не могли быть вредны. Поэтому Борис вовсе не приказывал мучить братьев, сосланных в Пелым. Он велел им отвести особый двор с двумя избами, давать им по калачу и по два денежных хлеба в сутки, в скоромные дни по части говядины и по три части баранины, а в постные дни рыбы; не накладывать цепей, – но велел не допускать к ним никого, не дозволять ни с кем переписываться, следить за их каждым словом. Слуги Борисовы показывали свое усердие к царю больше, чем царь требовал. Василий Никитич скоро умер в Пелыме от дурного содержания и худого обращения. Михайла Никитича отослали с приставом Романом Тушиным, заточили за 30 верст от Чертыни в Наборгской волости и держали в земляной тюрьме. О нем сохранилось предание, что он был силач: и теперь хранятся в Наборгской церкви его цепи: плечные в 12, ножные в 19, а замок на них в 10 фунтов. Приставы и сторожа истязали его, но не по приказанию Бориса.

Всех их разлучили с семьями. Более всех братьев отличался Федор Никитич, от природы умный, острый, любезный и приветливый с русскими и чужеземцами, любознательный и начитанный, знакомый даже немного с латынью; никто лучше его не умел ездить верхом; не было в Москве красивее мужчины, так что красота его вошла в пословицу, и если портной, сделавши платье и примерив его, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: «Теперь ты совершенно Федор Никитич».

Говорят, что еще при царе Федоре Ивановиче принудили его жениться на бедной девушке, жившей у сестры его, княгини Черкасской, вероятно, с целью унизить его. Но он нашел добрую жену в этой незнатной девице, урожденной Шестовой. Этого-то щеголя московского постригли насильно в Сийском монастыре под именем Филарета и приставили к нему строгий надзор; жену его Ксению Ивановну разлучили с малолетними детьми, постригли под именем Марфы и сослали в Егореевский погост Толвуйской волости в Заонежье; малолетних детей ее, мальчика Михаила и девочку, сослали на Белоозеро с теткою их, сестрою Романовых, девицею Анастасиею. Туда же сослали мужа другой сестры Романовых, князя Бориса Канбулатовича Черкасского, с женою и детьми. Постригли и мать Ксении Ивановны, Марью Шестову. Сослали по делу Романовых многих других свойственников и друзей их, в том числе князя Ивана Васильевича Сицкого, бывшего воеводою в Астрахани; его привезли из Астрахани в оковах, разлучили с женою и сослали в Кожеозерский монастырь, а жену в Сумскую пустынь; сослали также князей Репниных, Карповых и Шестуновых. Вскоре участь их несколько была облегчена: так, Ивана Никитича перевели в Нижний Новгород. Федор Никитич до конца Борисова страдал в Сийском монастыре, и пристав Воейков должен был доносить о речах, о всяком шаге его Борису.

Но Филарет был слишком для того умен и осторожен, чтоб Воейков мог услышать от него что-нибудь важное. Только и мог Воейков донести, что старец Филарет говорил: «Бояре мне великие недруги, искали голов наших, научали говорить на нас людей наших, я сам видел то не однажды. У них теперь нет ни одного разумного: не сделает с ними царь никакого дела; только и есть умный человек, что Богдан Бельской, – тот досуж и к посольским, и ко всяким делам…» Перед приставом Филарет вспомнил о семье, показывал вид, что не знает ничего о ней и говорил: «Милые мои дети! Маленьки бедные остаются! Кто их будет кормить и поить? А жена моя наудачу уже жива ли? Где она? Чаю, где-нибудь туда ее замчали, что и слух не зайдет. Мне уже что надобно! То мне и лихо, что жена и дети: как помянешь их, так словно кто рогатиною в сердце кольнет! Много они мне мешают. Дай Господи услышать, чтоб их раньше Бог прибрал, – я бы тому обрадовался; чаю, и жена сама тому рада, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали: я бы стал промышлять один своею душою». А между тем, несмотря на всю строгость, Филарет знал, где его жена и дети; находились добрые люди, которые облегчали участь страдальцев. В Толвуйской волости был поп Ермолай и некоторые крестьяне, которые осведомлялись о положении Филарета и сообщали о нем известия жене его и от ней переносили вести ему. Они как будто предчувствовали, что эта погибшая, по-видимому, фамилия будет в состоянии вознаградить за это сочувствие к ее несчастию всех их потомков.

И другие фамилии испили подобную чашу. Так, семейство Пушкиных по доносу своих холопов было разослано в Сибирь; их поместья и вотчины описаны, имущество распродано, а доносчики получили награды. Дьяку Щелкалову не прошло даром, что он читал народу о присяге Боярской думе: и его сослали в 1602 году[22].

Подозрительный до крайности, Борис каждую минуту боялся за свой венец, за свое существование, за свой род и был несчастнейшим в мире человеком. Желанный Димитрий не отыскивался; но Борисовы агенты проведали и донесли царю, что тайные враги спроваживают этого Димитрия за рубеж, в Польшу. Донесли также Борису, что уже и в Польше поговаривают, будто жив законный наследник прежних государей Московского государства. Борис, по-прежнему не упоминая имени Димитрия, приказал устроить на западной границе караулы, не пропускать никого через границу, хотя бы с проезжею памятью, но всех велел задерживать и доносить ему о них. Так прошло несколько месяцев. «Трудно было ездить из города в город», – говорит Маржерет. Все знали, что ищут каких-то важных государственных преступников, но никому не объявляли, кого именно ищут. Народ испытал много тесноты, оскорблений; много было схвачено и перемучено невинных людей, а того, кого Борису было нужно, не нашли. Награды за доносы привлекали к этим занятиям. По московским улицам, говорит современник[23], то и дело сновали мерзавцы да подслушивали, что в народе говорится, и чуть только кто заведет речь о царе, о государственных делах, сейчас говорунов хватают и – в пытку. Не проходило пира, чтоб на нем не было соглядатаев; где только люди соберутся, там и доносчики явятся. «И сталась, – говорит русский летописец[24], – у Бориса в царстве великая смута: доносили и попы, и дьяконы, и чернецы, и черницы, и проскурницы, жены на мужьев, дети на отцов, отцы на детей доносили». Бояре и боярыни доносили одни на других – первые царю, вторые царице; так, князь Димитрий Михайлович Пожарский (впоследствии, в 1612 году, бывший предводитель ополчения против поляков) при Борисе был доносчиком на князя Бориса Лыкова, а мать его, княгиня Марья, доносила царице на мать Лыкова и на жену Василия Федоровича Скопина-Шуйского (мать знаменитого в Смутное время Михаила Васильевича), будто эти женщины неуважительно отозвались о царевне Ксении, Борисовой дочери. Опала постигла их.

Обвиняемых в недоброжелательстве к государю и в злоумышлениях обыкновенно подвергали пыткам и, если они под пыткою оказывались сколько-нибудь виновными, заключали в темницы или рассылали по отдаленным землям. Имущества опальных брали в казну или раздавали доносчикам. Борис воспользовался положением холопов и их естественною неприязнью к господам. В те времена господин без крепостного акта мог покуситься на свободу служившего у него человека и сильный всегда мог оскорбить, закабалить, примучить слабого. Зато холопу, если ему тяжело становилось холопство, был прекрасный способ освободиться от рабства – донести на господина. Первый пример показал тогда Борис над Воинком, холопом князя Шестунова. Этот человек донес на своего господина, а царь за то наградил его поместьем, да еще велел объявить об этом всенародно, чтоб другим был пример. Два-три таких случая разлакомили холопов; вошло у них в обычай составлять на господ доносы: сойдется их иногда человек пять, шесть и больше, подговорят лживых свидетелей и подадут в приказ челобитную на царское имя. По этим челобитным начинался сыск. Кроме тех, на кого прямо доносили, к делу притягивались родственники, друзья, соседи обвиненных, и чуть извет казался правдоподобным – господ поражала опала, а холопы получали свободу; их записывали в число служилых, им давали поместья. Случалось, господа в свое оправдание ссылались на других своих холопов – те стояли за господ: их предавали пыткам, и если они не переносили кнута и горячих угольев и путались в показаниях, им резали языки, иногда и вешали за приверженность к господам в ущерб царской безопасности. Всего чаще обвиняли господ в ведовстве. Скрывая упорно главнейшую причину розысков, Борис гласно высказывал другого рода страх: чтоб его и семью его не испортили чарами, наговорами, зельями, и достаточно было голословного слуха о ведовстве, чтоб начать розыск. Царь хоть и боялся ведовства, но в самом деле не столько, сколько показывал, а прикрывал этою боязнью надежду посредством розысков напасть на след Димитрия. Искали в сущности его – Димитрия; никто не смел сказать, что его ищут; между тем об этом знали, и расходился, на беду Борису, слух о Димитрии в русском народе тем более, чем более Борис хотел уничтожить эту молву в самом источнике.

Быстро исчезла та призрачная любовь, которую Борис подогревал к себе в русском народе искусственною добротою и щедротами. Бориса стали ненавидеть: его ненавидели бояре, ненавидело и дворянство, которое ему обязано было закреплением крестьян; скоро оно охладело к нему после того, как он стал царем. Народ в первое льготное время после венчания нового царя отдохнул немного от своего обычного бремени; но когда воротился прежний порядок, ему после отдыха стало тяжелее, чем прежде, терпеть от налогов и грабительства правителей. Разные ветви казенных доходов, как то: денежные оброки с лавок в городах, налоги на промыслы, ярмарочные сборы отдавались от казны откупщикам, получавшим грамоту, где обозначалось: сколько, за что и при каких обстоятельствах следует брать; но этого не соблюдали: делалось много произвола и злоупотреблений. Некоторые статьи торговли были достоянием казенной монополии: важнее было то, что продажа вина производилась от казны; заведены были кабаки, куда сходились пить царское вино; не дозволено было производить частного вина никому, кроме тех, кому давались особые льготы для домашнего обихода. Таким образом, пьянство стало источником царских доходов; царский интерес покровительствовал этому пороку, обыкновенно очень заразительному в северных климатах, а вместе с тем невольно поощрялось народное развращение: кабаки царские стали притоном всяких мерзостей. По восшествии на престол Борис на первых порах как будто хотел изменить этот порядок, тягостный для народа, уничтожал кабаки и показывал вид, будто преследует пьянство, но в сущности поощрял его; под видом охранения народной нравственности запрещалась частная продажа вина, а вино, как исключительная принадлежность казны, продавалось на кружечных дворах. Распространение пьянства столько же и разоряло народ, сколько развращало; явилось много праздношатающихся, пропившихся, готовых на всякое порочное дело из легкого прибытка или с отчаяния, порвавших семейные узы и не ценивших жизни, потому что она им не представляла впереди ничего прочного. Были и другие причины накопления такого рода людей. Борис, еще бывши правителем, покровительствовал закреплению холопов. В 1597 году было установлено, чтоб те, которые давали на себя кабалы за деньги до 1597 года, оставались до смерти в холопстве у тех, кому они поступали по кабале; не следовало уже брать с них денег, которые они занимали у господ и за которые сами себя им закладывали; равным образом и дети их, рожденные в то время, когда их родители находились в кабале, должны были оставаться в холопстве у того же господина; а на будущее время постановлено, что всякий вольный человек, прослуживши у господина добровольно около полугода, делался его вечным холопом на том основании, что господин его одевал и кормил[25]: принималось во внимание содержание холопа, а его служба не ценилась ни во что. Это привело к всевозможнейшим насилиям. У кого было много денег, тот делал безнаказанно все что хотел с теми, кто в них нуждался. Приносил ли кто вещи в заклад – нужно было, чтоб вещь стоила вчетверо против суммы денег. Проценты брались по четыре со ста в каждую неделю, и когда к сроку нельзя было выкупить, вещь оставалась у хозяина. У кого не было чего заложить, те закладывали сами себя на время, и тогда заимодавец устраивал дело так, что обращал должника своего себе в холопы. Обыкновенно бедняк, взявши взаймы у богатого, вместо процентов служил у него, а хозяин придирался к нему, делал начеты, и после срока должник, не в состоянии будучи высвободиться из кабалы, оставался в полном холопстве. Этого мало. Часто наемный слуга, получавший жалованье, делался рабом потому, что господин делал притязание, будто он у него служил без уговора; и власти присуждали его в полное холопство противно всякой правде. Неопределенность закона о сроке, после которого вольный слуга делался холопом, подавала повод к кривотолкованиям. Все зависело от судьи, а судья приговаривал к холопству и такого, который несколько дней послужил господину, на том основании, что господин на него потратился. Невольный холоп не мог найти управы. Призовут мастерового работать в дом; тот сколько-нибудь поживет в этом доме; хозяин изъявляет притязание, что он его раб, а власти потакают ему, оттого что хозяин дает властям взятку. Другого зазовут в гости, обласкают, покормят, попоят, а потом начнут мучить и вымучат кабалу. У богатых дворян нанимались служить в ратном деле дети боярские, люди свободные, даже имевшие поместья; сильный господин задерживал их и делал притязания, будто те закабалили себя, и они поступали ему в холопство со своими имениями. Явилась ловля людей: хватали иногда по дороге прохожих и заставляли работать, а потом муками и насилиями вымогали кабалу; или же начинали с бедняками иск; начальство потакало сильным и отдавало бессильных в рабство. Зато ловкие пройдохи играли своей свободой и извлекали для себя пользу из рабства: они продадут себя в одном доме, поживут в нем, обокрадут хозяев, бегут в другой дом и в иной город; с другими сделают такую же проделку; потом убегут от них и перейдут к третьим, чтоб и этих обмануть.