Другая жизнь

Николай Тропников

Другая жизнь

На пути к островам

Вокзал, начинавший закипать в преддверии курортного сезона, любопытно расступался, пока мы, сопровождаемые оравой родственников и знакомых, перетаскивали свой багаж к поезду: специально изготовленные ящики для упаковки киноаппаратуры, водолазного и альпинистского снаряжения, пластмассовые бочки, канистры, спальные мешки, палатки… Проводник почесался, увидев огромную разномастную кучу, скопившуюся около него, и запротестовал. Директор киногруппы Игорь Ворохов, молодой, но тертый кинофинансист, важно предъявил ему билеты и о чем-то пошептался. После чего мы быстро засновали внутри полунаселенного вагона – Заполярье место не курортное…

Вот и трепыхнулись вагонные шторы, поезд медленно покатился, оставив на платформе затосковавшую родню. Усталые от погрузки имущества и суеты проводов, мы вышли в коридор вагона, закурили, приглядываясь к пригородной местности и распавшись в своих мыслях на отдельные миры.

Весна наступала мощно. Деревья покрылись густой сочной зеленью. Листья росли жадно, будто увеличиваясь на глазах, и от этой страстности деревья, казалось, шумели даже в безветренную погоду…

– А как-то сейчас выглядят наши острова? М-да? – Семен вздохнул. Потом, как всякий истинный оператор, азартно, почти суеверно, взмолился: – Эх, только бы погода не подвела. Чую, там такое можно снять! – и, помолчав, вдруг спросил у меня: – А ты «скворечник» на Острове на Харлове помнишь?

Мы захохотали: скворечником назывался дощатый сортирчик. Он был установлен на концах тонких бревен и нависал над глубокой пропастью, покачиваясь даже под собственной тяжестью. Ветер задувал снизу как в трубу, будка скрипела и выла. Внутри нее казалось, что ты падаешь в пропасть, и тянуло побыстрей выскочить. По крайней мере, дверцу, на которой углем было написано «Не забывайся», закрывать не хотелось.

– Его выходка. Странный человек… Токарь, студент, боксер. Кто еще?

– Артист цирка, – добавил я. – Да, Тойво. Особый парень. С тех пор часто его вспоминаю. Пытаюсь понять характер – не отмыкается. Скрестились какие-то совершенно разные черты, иногда кажется, что он и сам запутался. Вернуться хочет, а горд… Теперь пытается презреть все, но добр для этого…

Еще что-то хотелось сказать мне о человеке, рядом с которым два месяца назад были прожиты целые сутки, но, промолчав, я сказал о другом:

– Вот Евдокимов – иное дело. Помнишь папиросы?

– Да, тот полет был краток, но богат на впечатления…

Было это в конце зимы. Еще сидя в аэропорту, я пытался представить, как выглядят острова, до открытия навигации доступные, да и то не всегда, лишь вертолету, но ничего определенного не виделось. Вместо всего чудился глобус с пучком меридианов, сходящихся у Северного полюса, шарик, наколотый на земную ось, что-то белое… Зная, что Баренцево море не замерзает, я никак не мог увидеть его не замерзшим – как это? – ведь рядом самый холодный океан, ветра, морозы…

Наконец появились пилоты.

– Все! Разрешили, – с радостным облегчением объявил нам Ворохов, выскочивший из какой-то аэропортовской будки.

Вертолет, вздрагивая, работал моторами, потом словно подтянулся за перекладину, висевшую где-то в небе, и земля стала проваливаться. Быстро начали уменьшаться дома, Мурманск превращался в макет. В кабине вертолета, кругом стеклянной, будто на открытой площадке, только что ветер не хлещет. Но вертолет надежно лежал в воздухе, а в душе постепенно не оставалось места ни для чего кроме… Как это выразить? Да простят меня хладнокровные люди, но все вокруг было похоже на чудотворение…

Нас четверо, мы сидим вплотную друг к другу, но совершенно отдельно, будто нырнули с затаенным дыханием. Лишь иногда это оцепенение прерывается выдохами:

– О! Вот это да! М-да?! Ого-го?!

Заглатываем воздух и снова ныряем.

Солнечно и бело. Лишь по горизонту синяя дымка, в которой, как дельфины, ныряют сопки.

– Егор? – кто-то трогает меня за плечо. – Смотри влево.

Там синевы нет, и вместо нее брызнуло веером желтое зарево: было это похоже на утро, и будто несколько солнц всходили одновременно. Глаза не отрываются от окон, все хочется у кого-то спросить: «Что это?» Кажется, изумление достигло предела, и в то же время невольно ждем чего-то еще. Выдыхаем, набираем воздуха и снова ныряем.

Постепенно реже становится лес, еще четверть часа – и земля превратилась в одно огромное снежное безмолвие, лишь местами пятнистое от мелких островков кустарника, сверху напоминающего домашние цветочки, или щетину на небритых щеках, или зимний яблоневый сад.

И все это закруживают сопки, взявшиеся за руки, как танцующие человечки на картине Матисса, и забываются все виденные раньше земные картины.

Еще реже щетинка кустов, реже, ре…

– Это не кусты, карликовые березки. Скоро совсем исчезнут,– полуобернувшись к нам, сказал пилот.

– Вы уже, наверно, равнодушны к этому? – спросил я у него, кивнув за окно кабины, и приготовился услышать небрежно-утвердительный ответ, каким часто грешат перед изумленными новичками бывалые люди.

Пилот улыбнулся.

– К этому нельзя привыкнуть. Вроде все одно и то же, а в каждом полете – разное. Погода творит чудеса…

Появились облака: то ли мы к ним подлетели, то ли они откуда-то подошли, но солнце скрылось ненадолго. А карликовые березки со стволами, скрученными словно в узлы, – вблизи я увидел их уже летом,– быстро начали исчезать с земли: от травинки до травинки – версты. И уже только сзади. Впереди все видимое пространство застелило снегами.

Вертолет летит невысоко. Глядя на землю, я вижу, как ветер срывает на скалах поземку, и на минутку высаживаю себя вниз. По телу пробежала колючая дрожь: «Ведь там нигде не укроешься – голо. Несколько мгновений – и тебя не будет…»

Когда слева по курсу вертолета появились три черные точки, похожие на отверстия мышиных норок, я спросил:

– А это что?

– Домики оленеводов.

А через несколько минут по белой пустыне наперерез вертолету прошагала стальная шеренга линии электропередач.

– Не может быть! Неужели и в тундре? Люди? Ведь тут и железо дрогнет!

– Да, это та самая, Серебрянская…

Я не расслышал пилота – ГЭС или ТЭЦ. Я вдруг подумал, что, может быть, лет через десять пилоты будут летать уже без сумок с аварийным пайком и всякий, кто окажется в кабине вертолета, не станет хватать записную книжку, чтобы закрепить в ней редкое впечатление, а полетит над недосягаемой тундрой с тем же чувством, что и над Ленинградом…

Стальные опоры словно устали и отстали. А впереди еще почти на полчаса лета лежало белое пространство, и казалось, что вертолет не преодолевает его, а неподвижно висит. Внизу время от времени просматривалась поземка и появлялась темная тень от вертолета, величиной с муху…

И вот тундра осталась позади. Мы ждали, когда распахнется море. Но оно возникло не так – не распахнулось. Неожиданно узкая, как стрела, синяя полоса обрезала белизну материка, стала расширяться, отодвигая горизонт, и в ней постепенно завсплывали белые комья: то ли айсберги, то ли стога, укрытые снегом. Вертолет пересекал пролив, приближаясь к одному из островов, издалека казавшемуся плоским, и тот безмолвно будто начал расти из моря в высоту, не обнаруживая никакой жизни, кроме опять же поземки, сновавшей около верхушек кое-где обнаженных скал. Пилот, отыскивая ровную площадку для посадки машины, облетел весь остров по периметру.

– Что они, вымерли все, или замело? – сказал он, повернувшись к нам, и положил вертолет набок для нового захода.

Мы сидели как завороженные, вглядываясь в белый остров, плавающий среди парившего моря. Пар поднимался над мелкой волной ровными, словно борозды вспаханного поля, рядами, окуривая острова, и на горизонте смыкался с тяжелыми, фиолетового оттенка облаками. Наконец у двух домиков на краю острова зашевелились черные фигурки и побежали на вертолет, размахивая руками и таща по снегу ярко-оранжевые пузыри. Потом кто-то появился с полосатым аэродромным сачком. Сверху все это казалось маленьким, как на картинке. Но даже с высоты чувствовалось, что эти игрушечные человечки необыкновенно взволнованы. До нас будто доносилось: «Эй, неужели это правда?! Не обман? Вы сядете?»

Мы недоумевали и только приземлившись поняли, что появление вертолета над островом в это время – почти чудо.

Пилот примерился к площадке и пошел на посадку. Еще не успокоились лопасти винтов, когда люди рванулись к дверцам машины. Трое мужчин почти одновременно набросились на нас с вопросами: «Вы кто? Как вы здесь оказались? Геологи?»

Мы, едва соображая, где очутились, начали путано объясняться.

– Кино? Да вы что? Так птиц же сейчас нет, они в мае… Хотите снять острова зимой? А застрять не боитесь? – изумлялся и тормошил нас бородатый, среднего возраста человек в нараспашку наброшенном полушубке, как потом выяснилось, начальник метеостанции, занимавшей с разрешения заповедника уголок острова, километрах в трех от тех мест, где летом гнездились хозяева островов – полярные птицы.

– А вы обратно когда? – наседал парень в телогрейке, кутаясь в шарф, постукивая от мороза и возбуждения валенками.– Через день? А меня возьмете? Надо слетать на материк. А вертолет к нам можно вызвать только в крайнем случае. Да и то без гарантии. Погода как завьет, не только вертолет, птица заблудится… Ну, вы даете!

Постепенно суета утихала. Когда стало ясно, кто есть кто, подошли еще двое парней моего возраста, стоявших поодаль. Подошли поближе и спросили:

– А вы откуда, ребята?

– Из Ленинграда,– ответил я.

– Ух, ты! – вырвалось у одного из них. – А мы тоже. Я с Петроградской, Евдокимов с Охты. – Потоптались в снегу, не зная, что еще сказать или спросить. Мы были в унтах, они почему-то оба в сапогах.

– А вам не холодно? – спросил Семен, удивляясь.

– Да нет. – Оба понимающе засмеялись.– Мы уже второй сезон дежурим тут. Привыкли. У нас есть и валенки. Но сегодня и не очень холодно… А вам на кордон заповедника? К Тойво?..

Мы кивнули, а Евдокимов, выждав паузу, обратился к начальнику метеостанции, разговаривавшему с нашим директором.

– Николай Максимович, мы поможем ребятам добраться?..

– Какой разговор, обязательно. Я тоже схожу, – ответил тот.

Домик заповедника чернел стенами под обрывом острова, казалось, совсем близко. Но это только напрямую, и мы часа два порхались в снегу, плотном, как мука, ныряя в овраги с рюкзаками и ящиками. Из домика никто не вышел…

– Вообще-то Тойво замкнутый человек. Но он должен быть там,– негромко сказал Николай Максимович у полузаметенного крыльца домика и, приоткрыв дверь, как в логово шагнул в таинственную тишину, дохнувшую на улицу из едва светившегося коридора. И мы, осмысливая происходящее и уже невольно запасаясь храбростью перед какой-то явно загадочной встречей, решили закурить. Среди стужи и поземки, сыпавшейся с карнизов, шумело и дымилось седым паром Баренцево море. Я достал пачку папирос. Веснушчатый Евдокимов, так и не назвавшийся по имени, застенчиво стрельнул по ней взглядом.

– Закуривайте, – предложил я.

Он взял папироску, стукнул о ладонь мундштуком, прочел на нем надпись и, пересиливая в себе стеснение, попросил:

– А вы не можете мне всю?..

– Естественно, – ответил я, думая, что на острове туго с куревом. – Распакуемся, могу еще…

– Нет, не в этом дело. Я «Беломор» даже не курю. Просто пачка-то из Ленинграда.

Пачку я купил в Мурманске и смутился.

– Неважно, – сказал он, догадавшись. – Сделано там! А кроме того, любой предмет с материка – это уже… А я вам воблы потом закину. Нам дают…

Начальник метеостанции вышел на крыльцо и пригласил заносить вещи. Смеркалось. Обстукав унты от снега и захватив для первого захода что-нибудь полегче, мы гуськом, принюхиваясь и немножко робея, переступили порог в узкий коридор, едва освещенный оконцем на другом конце. Пахнуло старым, морозным и таинственным духом логова. По бокам справа и слева стояли какие-то вещи, едва различимые. Около двери, чуть приоткрытой, лежал остаток промерзшей туши, рядом с ней топор и крошки раздробленных костей, высвеченных пучком света, пробивавшимся из комнаты. Вошедшие первыми с кем-то здоровались. Вслед за ними, окутывая ноги, вваливались клубы холода.

– Здравствуйте, – негромко сказал я, входя в комнату и стараясь мгновенно оглядеться. Катер стоит метрах в пятистах на якоре, и, пока шлюпка перевозит остальной багаж и группу, я хожу по кромке берега, обживаюсь. Чуть штормит, и море покрыто белыми гребешками волн. Неуверенно, часто теряясь за облаками, светит солнце, пахнет водорослями. Синеют вдалеке пятнистые от нестаявшего снега скáлы материка.

Далеко, в центре острова, словно комья пены, белеют большие морские чайки. Вокруг меня, метрах в пяти, шустрят кулики-песчаники, почти сливаясь с землей, клюют водоросли, камушки: не бегают – шьют, строчат.

Впереди мелькнуло что-то голубое.

А это откуда? Я поднимаю пластмассовый флакон и оглядываюсь. Еще несколько метров берегом, среди полегших прошлогодних камышей: куча досок, бревен, бочки, ящики и бог знает что – сразу не разберешь. Приглядываюсь: каблук от сапога, грузовик-игрушка, флакон из-под шампуня со стершимися буквами, канистра, поплавок от невода, обрывок капроновой сети, футбольный пластмассовый мячик величиной с яблоко. Читаю: «Фриско» и вспоминаю, что так иногда называют Сан-Франциско.

Все в крапинках мазута.

Я смотрю на море и начинаю догадываться, что стою на литорали – той части морского берега, которая затапливается во время приливов.

А волны, не умолкая и не уставая, катятся на пологий берег, и за пустынной далью моря, как призраки, всплывают не средневековые замки, а дымящиеся города индустриальной эры.

– А атомную бомбу вы здесь не находили? – спросил я у орнитолога, который вышел на берег, чтобы встретить нас.

Юра усмехнулся:

– Нет. Пока в моей коллекции только стабилизатор от авиабомбы…

Мы распаковали багаж, развесили цветастые спальники, и домик стал похож на цыганский табор.

Вечером, когда снова начался отлив, я обошел по литорали весь остров.

Плавно вздыхало море, ворчали гаги, ссорились гагуны, верещали крачки – задиристые морские ласточки…

Плескалась о камни волна, качая густые водоросли и тину. Всплыл тюлень, словно колдун, и, увидев человека, погрузился в воду.

Сбоку от входа топилась, подымливая, печка.

– Егор,– представился я человеку, сидевшему около нее.

– Тойво,– отозвался он, не вставая с табуретки, не смущаясь столь неожиданным нашествием людей, и продолжал негромко, с чуть заметным акцентом: – Я слышал вертолет, но не поверилось. Из конторы не предупредили. Связи нет…

Это был человек среднего возраста. Одет он был в тонкий черный свитер, поверх которого вместо жилетки натянут холщовый мешок с отверстиями для головы и рук. На босых ногах – тапочки без пяток, едва висевшие на пальцах. Белые гладкие волосы спадали на плечи, а вокруг головы – узенький поясок из оленьей шкуры. Он напоминал индейского вождя, оставшегося без племени. Долго и придирчиво присматривался он к нам. Кофе принял с нескрываемой радостью, благодарно, как европеец, знающий в этом толк, – но не разговорился. И только к вечеру, когда уже весь остров и домик утонули во тьме, стал общительнее, но держал дистанцию. Мы, чувствуя это, спрашивали его осторожно.

– А вы уже давно здесь?

Тойво поставил чашку с кофе, который он варил в гильзе снаряда, ответил кратко:

– Восьмой год.

– И каждую зиму вот так один? – вырвалось у кого-то. – А что здесь зимой делать-то?

– А что делают егеря в других местах? – иронически усмехнулся Тойво. – Слежу за порядком. Это же заповедник. Дом содержу, охраняю…

– А от кого тут?

– Кордон положено охранять. И от соседей. Озоруют. Собак заводят.– Он кивнул в окно, в ту сторону острова, куда ушли четверо метеорологов…

А сейчас поезд шел среди плотно сомкнувшегося зеленого леса как по тоннелю. Но, думая о новой встрече с островами, мы продолжали вспоминать.

– А ты помнишь, каким супом он нас угостил?

– И сейчас не верю, что из собачатины. Лучше и наваристей супа никогда не едал. Пахло всеми приправами, даже картошкой, хотя ее там не было…

– Так он же не зря вспоминал поговорку китайского повара: «Все съедобно под луной, надо только уметь…»

Мы просидели в домике до поздней ночи, разговаривая об островах, птицах, о йогах и даже о чудесах филиппинской медицины. Тойво непрестанно подтапливал печь, но в комнате было прохладно.

– А вы где спите?

– Хотите взглянуть? – Тойво, взяв керосинку, повел нас по коридору.

Комната, в которой мы оказались, была совершенно пуста. Форточка открыта. «Лучше проветривается»,– пояснил Тойво. Холодно, как на улице, только что не было поземки.

– А тут я сплю. – Он приподнял керосинку и кивнул в угол, где стояла раскладушка, застланная тулупом.

– И все? – Мы были ошеломлены.

– Видите ли,– усмехнувшись, пояснил Тойво, – я собираюсь еще дальше на Север. Хочу на Врангеля, в новый заповедник. А поэтому надо готовиться…

Всю ночь Тойво топил печку, обогревая нас, пока мы спали, зарывшись как мыши во все, что можно, и не снимая полушубков. Разбудил, едва рассвело:

– Пора кино снимать, бледнолицые.

На плите кипел чайник, разогревался вчерашний суп и наши консервы.

Перед выходом на остров Тойво надел курточку на меховой подкладке, а в туристские ботинки залил подогретой воды.

– Не беспокойтесь, это проверено. Пока живой, вода будет теплая…

Ветер свистел по верхушкам острова, перехватывая дыхание, в лицо хлестала поземка. Мы кутались в воротники полушубков, прикрывая ими лица, а от моря валил пар. Вдаль на восток тянулась цепочка соседних островов. Казалось, будто когда-то материк упал и они откололись от него, как брызги.

Усталые, голодные и восторженные, мы возвращались в домик, когда снимать стало темно. Брели медленно, ориентируясь по обнаженным ветром камням, чтобы не утонуть в снегу. Тойво, весь день общавшийся с нами откровенно и тепло, опять стал подчеркнуто сдержанным, будто что-то вспомнил и спохватился. Шел он сбоку, чуть сзади, явно отпадая от нас. Я остановился, поправил рюкзак с оптикой и, когда он поравнялся, не выдержал:

– Может быть, завтра с нами на материк? – и, желая подчеркнуть, что смысл вопроса более широкий, впервые откровенно заглянул в его тяжелые, глубоко провалившиеся глаза.

Он понял и не смутился, словно ждал от меня этого вопроса. Озадаченный его личностью, я с первого момента встречи невольно наблюдал за ним, как охотник, и он это, кажется, чувствовал.

– Зачем? Лучше продолжать эксперимент над собой, – ответил он, не мне, а будто своим мыслям. Потом помолчал и вдруг, словно решив все запутать и, главное, отомстить мне за попытку разгадать его, с усмешкой произнес: – А вы ведь не живете, вы суетитесь.

Я не возразил, но мне показалось, что «там» ему чего-то все-таки очень жаль…

На следующий день Евдокимов принес сверток с воблой, записку с телефонами, по которым просил позвонить: «Не забудьте. Всех крепко жму».

Вертолет набирал высоту, остров, как всплывающий белый кит, сначала увеличился, а потом начал уменьшаться и отставать. Как угольки на снегу, несколько минут чернели провожавшие нас островитяне, а чуть в стороне от них я, пока мог, различал еще одну одинокую человеческую фигуру.

«Ты зря на меня обиделся, Тойво. Мы с тобой похожи. От судьбы никуда не уйдешь. Надо дать ей победить, чтобы она оставила тебя в покое; побежденные вызывают презрение. Но, может быть, и милосердие», – думал я в вертолете, оглядываясь назад и улетая на материк…

И вот сейчас поезд, набрав скорость, снова вез нас к островам. И, вспоминая о них, мы приглядывались к природе, замечая, как постепенно все ощутимей в ней утихала весна. Поезд приближался к земле, отмеченной на глобусе особой чертой, и каждый из нас, не признаваясь, невольно ждал каких-то особых чувств, открытий, опять ждал встречи с чем-то таинственным…

На берегу острова

Шлюпка, как рыбина, виляя среди неглубоко затопленных валунов, ткнулась носом в галечник. Я выгрузил багаж. Под ногами была земля, на которой не часто бывают люди. Сейчас уйдет катер, и нельзя будет определить, какой век на земле: десятый, двадцатый или еще и не наступила наша эра.

«Вот и произошло. Вот он, остров! Господи! Где я?»

Было радостно от желанной встречи: мечта сбылась, и грустно оттого, что она сбылась, и не стало ее.

Но делать нечего. Недалеко от берега, среди полегшей прошлогодней травы, прогуливался турухтан: клюв – шило, перья вокруг головы – воротником, важен, как герцог, и драчлив. Вот-вот начнутся турухтаньи бои за самок, которых они привлекают своими «бобровыми» воротниками и отвоевывают друг у друга.

Увидев меня, турухтан, ревниво охранявший место своего будущего гнезда, надулся, втянул голову, поднял «воротник», отбежал, но не улетел. Он чуть больше скворца, но храбр. Я улыбнулся и, отдавая должное его смелости, повернул в сторону.

Между камнями в водорослях застряла бутылка. Горлышко бутылки закупорено.

Я отвинтил пробку и вытряхнул бумажку, свернутую трубочкой.

«Меня зовут Таня. Я скоро кончаю школу…»

Неизвестная Таня писала, что живет в Мурманске и часто ходит на берег моря, потому что у нее есть мечта: она хочет познакомиться с романтическим человеком не старше тридцати лет. Даты не было.

Я усмехнулся, свернул записку, снова закупорил бутылку и бросил ее в море: «Ко мне, Таня, это не относится».

На мгновение бутылка утонула, потом всплыла и, качаясь на волнах, постепенно исчезла в Океане.

Прочтет ли ее еще кто-нибудь? Придет ли ответ в Мурманск на главпочтамт и ждет ли его Таня С.?

Птицы

На островах Баренцева моря идет краткая весна. Солнечно, сухо и холодно от вечных ветров, которым в открытом море остановиться негде.

Но для заполярных птиц это не помеха. У них заботы: одни выбирают места для гнезд, другие строят гнезда, третьи уже насиживают яйца. А мы высиживаем кадр.

Засада для наблюдений за птицами – ящик размером меньше телефонной будки. В этой конуре мы с Семеном пытаемся разместить самих себя, рюкзак с объективами и пустой ящик для упора камеры – штатив не влезает.

Наконец, все устроилось: колени выше головы… Сидим, сдерживая волнение, в ожидании тýпиков. Поглядываем через смотровые щели, проделанные в стенках. На море – штиль, в конуре – сквозняк: прикрываемся воротниками, ждем. Вспугнутые нашим появлением тупики не вылезут из своих нор, пока не убедятся, что все спокойно.

Пологий берег, усыпанный валунами, пустынен; только одна птица, большая морская чайка, сидит в поле зрения объектива: у нее тут гнездо. Она чувствует нас, косится в сторону будки, но не улетает. Белая, с черными крыльями – точеная птица, разбойница!

А тупики пока жмутся в своих норах.

– Семен, – шепчу я,– приглядись. Ей же не терпится сесть на гнездо. Давай пока снимем кадр «чайка садится на гнездо».

– Идет. У меня давно зуд, а работы нет,– соглашается оператор и ставит объектив.

Чайка мнется, кружит по камням, смотрит на гнездо, косится на нас.

– Сеня, она пошла.

Заработал мотор, чайка слетела с камня и, оглядываясь, пошла в сторону гнезда – уже близко, сейчас будет садиться. Но она остановилась. Мотор крутит пленку – она стоит. – Стоп.

– Ну, ничего. Сейчас снова начнется.

Птица делает круг, останавливается и уверенно направляется к гнезду. Семен припал к камере. Мотор!

Чайка подходит, обстоятельно ощупывает яйца перепончатой лапкой, поднимает голову, оглядывается.

Пленка крутится – чайка оглядывается и потом встает обеими ногами в гнездо. Больше, кажется, делать нечего, надо усаживаться. А она стоит над гнездом. Я не выдерживаю:

– Ну, садись же, милая! Ну! Пленка ведь идет. У нас же лимит!

Постояла и… отошла.

Семен ворчит. Мы закуриваем, оглядываемся. Тупиков пока не видно, но в трех метрах от боковой щели на камне другая чайка. Видимо, это подлетел Он.

– Снимем его очень крупно, глаза в глаза. Пригодится.

Семен переставляет камеру – путаются наши руки, ноги. Фокус, диафрагма – все в порядке. Птица будто позирует: как хотите, так и снимайте, я могу и поближе подлететь.

Снято.

– Семен, а та опять пошла. Сейчас наверняка сядет.