Полное Дикобразие. Происшествие в городе Птицын

Агути записывал в блокнот каждое слово.

Барон продолжал:

— И, наконец, гостиница, которая словно кричит о том, что нас тут не так уж и ждали, хотя наш приезд был согласован на самом высоком уровне. Это мы назовём четвёртой частью.

На этих словах он внимательно посмотрел на Яника. Ощущает ли его помощник весь тот ужас и одновременно трепет, с которым Свинощетин приступал к расследованию?

— Моя мысль заключается в том, что нас используют в этом деле грязно и совсем не по нашему прямому назначению, — сыщик кивнул Яннику на его записи.

— Пришло время тебе, мой дорогой Агути, сделать звонок домой. Вопрос у меня для мадам Сорочинской будет только один: жив ли сын мэра Сен-Поль?

Агути не поверил своим ушам. До этого момента он был совершенно уверен, что их вызвали именно для расследования похищения. Выходило так, что обман был кругом. Как давно Дикобраз Иванныч обо всём знал и почему рассказал только сейчас?

— И не нужно забывать, мой юный Агути, об уликах. Записка! — На этом слове барон потряс тем самым конвертом с надписью «Уизжайте». — О чём же она нам говорит?

Барон положил конверт на столик у кровати и задумчиво постучал когтем по сургучной печати.

— О чем?, — тихо и задумчиво проговорил Янник, поглядывая на конверт так, будто тот мог вдруг сам раскрыть все тайны. — «Уизжайте»… Это ведь ошибка.

Барон чуть приподнял бровь.

— Ошибка? Или небрежность? Или нарочитость?

— Но нарочно так не пишут, сэр. Даже если человек неграмотен, он обычно хотя бы повторяет то, что видел. А тут… будто кто-то очень спешил и не владел словом.

Дикобраз хмыкнул и наклонился вперёд, опершись локтями о колени.

— Именно, мой дорогой Янник. В этом и прелесть ошибки. Если бы было написано «Уезжайте» каллиграфическим почерком, мы бы подумали о вежливом предупреждении от кого-то из полиции. Если бы почерк был ровный, но с ошибкой — о человеке малограмотном, но старательном. А здесь…

— Здесь будто кто-то схватил перо, торопился, боялся, что его заметят, и вывел первое, что пришло в голову, — подхватил Янник, уже доставая свой блокнот и делая пометку. — И слово само по себе получилось кривым.

— Верно. «Уизжайте» звучит испуганно. Будто автор не столько хотел нас выгнать, сколько хотел нас спасти. Или отвлечь. Или запутать.

Агути нахмурился.

— То есть это может быть и не угроза, сэр?

— Это и есть угроза, Янник. Только не от того, кто хочет нам зла. А от того, кто знает, что зло уже здесь, рядом, и боится, что мы в него вляпаемся. Либо это фальшивка, сделанная так, чтобы мы именно так и подумали.

Янник медленно кивнул, перечитывая свою запись.

— Значит, ошибка — это улика.

— Самая ценная улика, мой друг, — барон снова постучал по конверту. — Потому что её нельзя подделать нарочно, не зная, как выглядит настоящая спешка и настоящий страх.

Агути аккуратно вписал в блокнот: «„Уизжайте — неграмотность или паника? Вероятнее второе. Почерк торопливый, без попыток исправить. Автор: испуганный, местный, знает о деле».

Барон улыбнулся краешком рта.

— Вот теперь ты думаешь как настоящий сыщик, Янник. Не ищи идеальных слов. Ищи, где они ломаются.

Янник зарделся.

— Мне кажется, о том, что птицы, которые нас сюда звали, и птицы, которые нас встретили, хотят совершенно разного, — робко произнёс помощник сыщика.

— Любопытно, мой друг. Во что же мы с тобой попали? — задал вопрос барон — вопрос, на который пока не было ответа.

Дикобраз Иванныч страшно захотел курить, но тут же вспомнил, что бросил эту дурную привычку очень давно. Он откупорил маленькую фляжку с забродившим яблочным компотом и сделал три маленьких глотка.

В дверь тихо постучали. Три коротких, как звук маленького молоточка, удара.

Гости затаились. Стук повторился вновь.

— Кто там? — спросил Агути. Сначала громко, но потом, когда Дикобраз на него шикнул, уже шёпотом переспросил.

После некоторого молчания сиплый голос ответил:

— Это перепел. Я ехал с вами от самой Дерябы, деревня такая. Есть разговор.

Дверь открылась, и перепел влез в неё тихо и настолько бесшумно, что и правда стало казаться, что его не было вовсе.

Он поздоровался своим сиплым голосом:

— Герман Катурницын. Перепел с трясогузкинских улиц.

Он прокашлялся.

— Вы мне показались теми, кому можно доверять. Вы не выдали меня на вокзале проводнику, и тому филину из полиции тоже. Хотя этот меня заметил сразу. — Показал он худым крылом на Агути.

— Потому что у вас очень плохая маскировка, — констатировал юный Калиновский.

— Какая есть, — просипел Герман. Его плечи немного сникли. Он продолжил: — Никому нельзя доверять. Святая Неясыть, воистину никому!

Агути передёрнуло. Он слышал про местных, которые верят в слова старой Неясыти, учение которой за пределами Птичьего мира считают лишённым всякого смысла, даже сектантским. Голос перепела стал тихим и таинственным:

— Я хочу поведать вам не о том, что случилось с малышом, сыном мэра, — вздохнул Герман, — а о том, что творится с нашим городом уже третий год.

Дикобраз и Агути внимательно слушали. Они застыли, ловя каждое слово странного вихрастого перепела из вагона.

— Воробьишки, наши дети пропадают. Уже пятерых за три года потеряли. Искали сами, обращались в полицию — молчат. — Глаза Германа на этих словах налились слезами, но не дрогнули. Он продолжил: — Мол, ушли от бедности в другие края. — Перепел поглядел свирепо на стены вокруг. — Что же, верно, что бедные мы, но дети хотят быть с семьёй — это всем известно.

— И только сейчас, когда сын мэра пропал, они зашевелились, — негодование маленькой птицы было понятно.

— И то случилось это только тогда, когда нашли его труп, завёрнутый в старый походный мешок.

Агути сглотнул от ужаса. Дикобраз Иванныч внимательно слушал, стараясь не поддаваться страху и панике.

— На груди его был вырезан символ «Корпуса мира». На груди ребёнка, — всхлипнул Герман. — А рядом с ним было перепелиное яйцо. От населения это происшествие скрыли. Было объявлено, что сынок пропал.

— На самом же деле все в ужасе, — почти что шёпотом добавил барон.

Перепел кивнул.

— Неясыть говорит: это кара нам за нашу жизнь в грехе. За то, что посмели мы по воздуху ходить, а наши предки летали в тёплые края. — Герман страшно завращал глазами. — Я в это верю, барон.

— Позвольте мне спросить у вас, Герман, — включился барон, — откуда вы узнали все эти подробности, если от населения всё это было скрыто?

Перепел замолчал. Он, по-видимому, что-то ясно вспомнил, снова ужаснулся картине в своей голове.

— Так ведь это я… я… нашёл птенчика, — выдавил из себя Герман. — Сами знаете, бедно живём мы, перепёлки и воробьята. Я почему подошёл к мешку? Мешок этот походный пахнул складно: овощным рагу и орешками, фундуком точно.

Янник дрожал всем телом.

— Я подошёл и хотел было взять его. Вдруг почуял ещё один запах. — Видно было, что от этих слов плохо было перепелу. — Его-то я ощущал разок всего, когда ещё мелкий сам был. Запах смерти. Испугался, но всё равно мешок открыл. А там он и лежал. Клювик прикрыт, глазки смотрят вдаль, в небеса. Только блеска в них нет. От ужаса и смятения я вытащил тело его хрупкое, думал, могу ещё жизнь вдохнуть в него, но нет. Лежал он и дальше неподвижно. Тут я и обратил внимание на страшный порез на его груди. Святая Неясыть, кто же это мог так с ним?

Голос его становился всё более сиплым. Он дрожал.

— Вызвал я проходящего мимо полицейского альбатроса, он патрулировал рынок неподалёку. Они и подумали, будто это я его. Из-за яйца этого перепелиного рядом.

— Мы знаем, что это не ты! — хором сказали Янник и Дикобраз.

— А я, хоть убейте, не видел его там сразу, как нашёл птенчика. А они: мол, вон какой ты подозрительный, клюв твой чем-то испачкан, и весь ты грязный, бандит, одним словом. Я и убежал.

— Догнать они, конечно, не смогли меня.

Перепел лукаво улыбнулся:

— Только сейчас узнал, что вы приедете расследовать преступление, только вот скажут они вам совершенно другое. Дескать, мол, пропал птенчик. Чую я пакость в этом.

— Спасибо, Герман, вам за то, что вы нас посвятили в этот сложный вопрос. Говорить о вашем приходе никому не будем. Одна у меня будет к вам просьба: скажите нам, где мы сможем поговорить с теми воробьями, которые потеряли своих детей.

На этих словах перепел словно потерял к ним интерес.

— Мой помощник Агути в вашем распоряжении. А мне стоит поспать, а наутро я начну разбираться в этом вашем невкусном супе из разных ингредиентов. Приходите утром, Герман, мы будем вас ждать, — улыбнулся Дикобраз.

— Непременно будем, — добавил Агути.

— Спасибо вам, господа. Храни вас Неясыть.

Он потряс крыльями перед ними в молитве и поспешил уйти.

День заканчивался, наши друзья уже были в своих постелях.

Агути пытался уснуть и не мог. Ужас от слов «труп» и «птенчик» не мог выйти подальше из его груди.

Дикобраз Иванныч храпел, и от его переливчатого сопения дрожали стены. Было в этом что-то спокойное и умиротворяющее. Завтра их ждал страшный день. Интересный, но невероятно жуткий.

И лишь Гагара внизу, тёща Кречета, не спала в эту ночь совсем. Она единственная, кто видел перепела и то, как он пробрался внутрь.

Её крыло медленно выводило корявое слово на письме: Жалоба

Глава 4

Глава 4. «Перепелиный переплёт»

«Жалоба на шум», — прочитал вслух кречет Фальк и уставился, распахнув свой клюв широко, почти что с угрозой, на Гагару.

— Мама, вы о каком шуме изволите? То, что я тут хожу по ночам, — это только моё дело. Сами знаете, мочеполовая система у птицы моих почтенных лет уже не та, что в молодости. Вот и шумлю потихоньку. Не со зла, как говорится.

Последние слова он уже произнёс без злобы.

Гагара, в которой по ночам словно бы просыпается искорка былого острого ума и юности, вновь сидела, опустив взгляд в дубовую перекладину стойки для встречи гостей. Взгляд её, отсутствующий, с поволокой старости, не воспринимал доводы своего родственника. Кречет махнул крылом и услышал звук колокольчика.

— Видишь? — указал он на стрекочущий колокольчик с номерком под ним. — Звонок из номера, который вчера заняли те двое нептиц. — Фальк усмехнулся своей шутке вновь и направился, широко переставляя свои когтистые и кривые лапы, наверх.

— И что это им не спится?! — возмутился кречет Фальк, бурча, поднимался он.

Лишь только наверху он заметил, в чём было дело. В коридоре стоял, в ночном колпаке и с острой игольчатой спиной, сам Барон Дикобраз (кречет улыбнулся сам себе), а рядом с ним, застыв в изумлении, сжимался его хорёк — или как там его звали.

Оба они смотрели на дверь в их номер.

На коричневой ольховой двери белой краской было написано: «Уизжайте».

Как отметил для себя даже такой безграмотный пернатый, как Фальк, написано слово было с ошибкой. Он тут же поспешил разрядить атмосферу.

— Это же не проблема, господа, — усмехнулся он. — Я это всё мигом сотру. — Направился он уже к двери.

— Погодите! — задержал кречета игольчатый барон. Голос Дикобраза был решительным. — Агути, запомни каждый запах. Пусть всё сложится в единую картину. Это важно в дальнейшем.

Помощник барона перед решительностью своего начальника будто бы весь воспрял своим тщедушным тельцем.

— Есть, Дикобраз Иванныч! — Молодой Агути широко вдохнул своим вытянутым носиком и втянул в себя запах краски, древесины двери, немытых перьев кречета и блаженство свежепротёртых иголок своего наставника… Постойте, тут был ещё как минимум один незнакомый запах. К перепелиному — вчерашнему их гостю Герману — примешался ещё один. Он ощущал его лишь однажды. Те золотистые перья в экипаже. Или, быть может, это был запах той самой записки.

Всё это важно было запомнить. И не только потому, что об этом настойчиво просил Дикобраз Иванныч. Агути понимал, что они столкнулись с чем-то из ряда вон выходящим.

Он вспоминал первые свои уроки детективного мастерства от мэтра Дикобраза. Барон говорил: «Важно отбросить всё лишнее и оставить только факты».

Ни одна из птиц, встреченных ранее, не обладала таким запахом. Запах перепела он непременно бы узнал. Он его и узнал: он учуял его. Это был запах перепела, но не Германа. Какого-то другого. Это был запах золотой краски. Сердце его затрепетало. Важно было всё проверить ещё раз.

Слова барона в голове звучали отчётливо: «Отбрось всё лишнее — и узришь истину».

Молодого Калиновского привлекла эта глупая ошибка в слове. Что это? В первый раз в записке было написано верно. Почему же на этот раз ошибка? Он не исключал, что это могло быть сделано намеренно. Но для чего? Сбить с толку?

И тут он вспомнил, как кречет говорил: «Дикаброн». Ну точно. Возможно, Фальк подходил на роль столь безграмотного вандала. Но он совершенно точно не подходил на роль заговорщика. Никаких сомнений не было в том, что все события были частями чего-то более масштабного.

Да и то, что его запах был совсем не свежий и слишком характерный. Плюсом было то, что его реакция была похожа на удивление, когда он появился на этаже.

Значит, это всё же был Герман Катурницын, перепел из поезда. Но зачем? Просить о помощи, рассказать обо всех ужасах барону и потом просить уехать?

Голова Агути готова была разорваться. Он привык много думать, но всё равно каждый раз после цепочки, пусть и несложных, но рассуждений, его маленькая голова начинала просить о помощи.

Дикобраз Иванныч, напротив, вёл себя спокойно и невозмутимо.

— Мы пойдём завтракать в городе. Будем очень рады, если вы сотрёте эту пакость с нашей двери. — На слове «пакость» лёгкая гримаса негодования отразилась на мордочке барона; впрочем, такая реакция могла означать умелое воплощение маски номер семь.

— Агути, пойдёмте скорее, у нас много дел, — позвал сыщик своего помощника.

Кречет лишь недовольно выдохнул.

«В конце концов, это всегда могут быть индюки!» — громко сказал барон, когда они вместе с Агути уже спускались по лестнице, — так громко, чтобы кречет услышал.

— Вы правда в это верите, барон? — недоумённо спросил Агути.

— Я верю в то, что нас с вами обманывают. И довольно неловко, нужно сказать.

Его свежевыглаженный жакет блестел, а циферблат часов показывал восемь часов — время завтрака.

Улица Трясогузкина словно ждала новых гостей, и они направились на голоса местных птиц.

— Захватим по пути парочку перепелиных яиц, — подмигнул барон своему помощнику.

Агути шёл за своим начальником и в каждом движении находил свой сакральный смысл. Пройдёт ещё много лет, прежде чем его шаги будут иметь такой же вес, как и стук каблуков его наставника по улице.

Место, в которое они направлялись, носило название «Вьюрки-огоньки». Небольшое, но уютное заведение с большим кренделем на вывеске приманило к себе путников.

Агути и Дикобраз не без радости вошли внутрь.

Утром тут почти никого не было, кроме парочки деловых сорок в пиджаках и синицы у барной стойки с совершенно окосевшим видом, чем напомнила обоим недавно увиденную гагару.

Странное время для похмелья, решил было Агути, но ошибся. Синица не была пьяной. Это была синичка официантка, которая задремала. Когда она увидела гостей, её вид стал бодрее, и она с приветственным жестом кинулась к гостям.

Друзья взяли самый верный утренний напиток — кофе.

Барон von Свинощетин, впрочем, решил к своему меню добавить своё любимое печёное яблоко. Отправляя кусочек сочного лакомства в рот, он изрёк:

— Я вот о чём подумал, мой друг. Много ли птиц, похожих внешне на воробья, мы видели в своей жизни?

Агути без особого понимания взглянул на своего наставника. Любые рассуждения барона, которые тот озвучивал, означали только одно: он обладал твёрдой уверенностью в своих словах.

— Я хочу вам сказать: мог ли наш незатейливый друг Герман принять сына мэра за кого-то другого? За похожую на него птицу, например? Много ли вы знаете птиц, которые могут определить, как выглядит сын мэра, не видя его ни разу в жизни?

— Не понимаю, что вы имеете в виду? Неужели Герман соврал нам? — удивлённо уставился на сыщика Калиновский.

— Знаете ли, мой юный друг, глядя на этого официанта, я ведь тоже не сразу понял, что это синица. А помогла мне в этом расцветка птицы. Тот, кто пытается сбить нас со следа, пользуется золотистой краской и не владеет грамотой. — Дикобраз испытующе взглянул на Агути, отпил кофе из чашки и сказал: — Я бы поставил на заговор.

Сыщик продолжил:

— Воробьи пропадают, и никому нет до этого дела. Пропадает сын мэра, его находят — да ещё и мёртвым. Нас вызывают для поиска пропавшего сына и ни слова не говорят о том, что он мёртв. Готов поспорить, что наш новоиспечённый друг Герман врал нам. А также, вполне возможно, искусно притворялся глупее, чем он есть на самом деле.

Молодому Агути уже начинало казаться, что он теряет нить происходящего.

— Получается, что нам дали зацепку, но ложную. Для чего? Какова цель этого сложного манёвра? — спросил Яник.

— Хороший вопрос, мой друг. Вчера ночью мне не спалось, и я дозвонился в свой город к мадам Сорочинской. Вопрос был однозначный: жив ли сын мэра? Ответ был: «неизвестно». — Рассказал дикобраз и продолжил делиться подробностями своих размышлений: — По словам той же Сорочинской, им известно только, что он пропал, и несколько журналистов, в том числе из столицы Птицын, уже неофициально заняты его поисками. Я также спросил о случаях пропажи воробьёв или их детей в городах Птичьего государства. Действительно, за последние несколько лет такие случаи происходили не раз. Минимум пятеро детей пропало. Проблема есть, и её нужно решать. Дорогой друг, вопрос лишь в том, какая роль во всей этой драме отведена нам с вами?

— Я уверен, барон, что не роль наблюдателей — это уж точно, — ответил Агути.

— Когда мы с вами выйдем из этого кафе, вы направитесь на улицы Воробушкин бор и Соловьиную рощу, где поговорите с воробьями о пропавших детях. Перепел обещал вас ждать. Постарайтесь сопоставить запах Германа с другими, ну и, конечно, лучше изучите его запах. — Барон проинструктировал своего помощника совершенно обыденно, откусив при этом кусочек от своего лакомства — печёного яблочка.

— А что будете делать вы? — поинтересовался Яник.

— Я думаю, пришло время повидаться с родителями похищенного, увидеть вновь нашего друга Бубу и посмотреть в глаза гению врачебных дел — пеликану. — При произнесении последнего Дикобраз слегка улыбнулся.

— А сейчас давайте насладимся этим великолепным утром и допьём наш остывающий, но всё ещё чарующий и ароматный кофе.

Лишь только он сказал это, как за соседним столиком раздалось пьяное кряхтение. Голос потрёпанного вида птицы в сером пиджачном костюме пытался что-то произнести. Нельзя было разобрать, что птица имела в виду: то ли это были слова песни, то ли мольбы о помощи.

Синичка, которая обслуживала их ранее, подбежала с опаской.

— Не обращайте на него внимания.

Она была в блестящей жилетке с розовыми пуговицами, которые ранее Агути просто не заметил. Синичка была расстроена произошедшим.

— Этот господин — завсегдатай, и, поверьте мне, обычно он ещё пьянее, — почти с горечью добавила она.

— Можно поинтересоваться, кто этот пернатый дебошир?

— Легендарная личность, — вздохнула синичка, и её клюв изобразил подобие улыбки. — Вальдшнеп Грязный Харти Шнеп. В прошлом — старший инспектор,в настоящем — пьяница и знатный… дядя! — не сдержалась официантка синица и бросилась помогать вальдшнепу, который уже несколько раз пытался натянуть ботинок на одну из своих лап. Каждая неудачная попытка сопровождалась ударом клюва о стол. Синица помогла гостю надеть ботинок.

— Видимо, этот легендарный дебошир ещё и её дядя, — многозначительно заметил барон, приподняв свою бровь.

— Вы знаете этого господина? — поинтересовался Агути. Его занимала вся эта сумятица, и он даже забыл про свой блокнот и записи наблюдений сыщика.

— Знаю — это не совсем верно. Мне кажется, я читал о Грязном Харти и его методах расследования. Ведь я, в отличие от нашего друга филина, читаю газеты, — хмыкнул барон.

— Сорочинская в своё время немало перьев сломала, пытаясь добиться хоть слова о расследовании от этого грубияна вальдшнепа. Ведь он и во время службы прикладывался к бутылке, — не отрываясь от своего кофе, продолжал Дикобраз. Агути пожалел, что именно эти интересные факты он не записывает сейчас в свой блокнот. Впрочем, личные впечатления никто не отменял.

— Ужас какой. Его из-за этого выгнали из полиции? — спросил Калиновский.

— Нет. Его сгубили призраки неоконченных расследований, полагаю, — многозначительно добавил Дикобраз Иванныч.

— Многие из сыщиков, не в силах найти ответ, искали его на дне бутылки. Заманчиво? Возможно. Вот только я лично предпочитаю искать ответ в дедуктивных методах.

Синичка тем временем извинилась перед бароном и помощником за то, что вынуждена была оставить их на несколько минут.

— Я обязательно выслушаю ваш заказ, вот только выведу дядю отсюда. Ему нужно поспать.

— Верное решение. Мы подождём. Хотя, впрочем, милочка, мы, пожалуй, остановимся на том, что уже съели.

— Зд… зд… здравствуй, игольчатый, — что-то пробормотал под нос пьяный вальдшнеп, но рвотный позыв не дал ему окончить фразу.

— Добро пожаловать в город птиц! — закричал он напоследок, после чего официантка увела его подальше.

— Печальное зрелище, — изрёк Агути Калиновский и сделал по этому поводу несколько заметок в блокноте. Ему было неприятно, когда такие изменения происходили с теми, кого раньше уважали, пусть даже и в прошлом они имели пагубные пристрастия.

— Друг мой, можно я поинтересуюсь, что вы всё время записываете в свой блокнот? — осведомился у помощника Дикобраз Иванныч.

Янник немного смутился, но тут же нашёлся с ответом:

— Слежу за ходом мыслей и записываю самое важное. Ну и разные размышления, теории. Свои преимущественно, — слегка замявшись, добавил Калиновский, — ну и не только свои. Мне кажется, полезно вести хронику наших изысканий.

— Я поддерживаю вас, мой юный Агути.

Дверь в бар отворилась, и на пороге возник знакомый силуэт филина.

Знакомое ухуканье наполнило зал. Филин добавлял красок скромному убранству «Вьюрков-огоньков».

— Я оказался на редкость прозорлив, — обрадовался он собственной находчивости, — ведь я угадал, что вы окажетесь именно в том кафе, в котором я и думал. — Сказал Буба и поспешил к столику двух путников.

— Все вопросы улажены? — с чашечкой в лапке поинтересовался Дикобраз Иванныч. Он непременно хотел перехватить инициативу в разговоре. Своим неожиданным появлением шеф полиции Трясогузкина поставил их с Янником в неловкое положение.

— Конечно. Пеликан, как, впрочем, и каждый сотрудник полицейского участка, готовы к встрече с вами. — Он окинул взором столик Дикобраза и Агути и добавил: — Кушайте ваш завтрак, и мы отправляемся по делам.

Барон решил на этот раз не отрываться от своего печёного яблока и ограничиться кивком, а Янник, напротив, предложил филину присоединиться к их трапезе.

Филин скривился и указал на барную стойку, где стояла другая синица, которая, видимо, и была владельцем заведения «Вьюрки-огоньки».

— Я не очень люблю местный ассортимент, так что ограничусь видом жующих друзей. Кушайте, нас ждут великие дела!

Барон доел яблоко, а Калиновский справился с чашкой кофе.

Вернувшаяся синичка-официантка, которая, по всей видимости, уже справилась со своим дядей, снова принесла гостям извинения и поинтересовалась, не нужно ли им ещё чего-нибудь.

— Нет, дорогуша, кофе отличный. Мы всё равно уже уходим, — учтиво отозвался Дикобраз.

— Сколько мы вам должны? — поинтересовался Агути.

— Ой, что вы. За счёт заведения. Мы столько неудобств принесли.

Бросьте, — захотел было сказать Дикобраз, но вдруг заметил, с каким видом за синичкой наблюдает Буба, и рот его сам собой не нашёл, что ещё сказать.

Филин нахохлился, и даже его клюв сморщился.

— Видимо, неудобство зовут Грязный Харти, и вы уже убрали этот мусор с глаз долой.

Дикобраз ощутил напряжение в воздухе, а также от него не скрылось, как затрепетал его помощник, маленький Агути, в котором, кажется, даже прибавилось решимости. Всё его тело рвалось в бой. Дикобраз легонько лягнул своего помощника лапой под столом, тем самым выводя его из этого состояния.

Синичка поникла головой и не сказала ни слова. Видно было, что к её дяде в среде птичьей полиции было именно такое отношение, а прозвище «Грязный» было дано вальдшнепу не за его грозный нрав.

— То-то же, — констатировал филин, который, видимо, ожидал какого-то ответа от синички.

Синица из-за стойки обратилась:

— Какие-то проблемы, офицер? Мы сегодня ждём большой банкет, так что Анжелке нужно работать.