Паштет. Плата за вход

Как раз сегодня такой сон нагрянул к спящему. Словно портал у Лёхи в квартире почему-то и выглядит тонкой белесой полосочкой в воздухе. Хотя вроде как это и не совсем квартира, а одновременно и складское помещение для товара, только в нем зачем-то растут деревья между стеллажами с коробками. И минул всего месяц, а Лёхе кажется – целая вечность с тех пор, как Пашка лихо сиганул в приоткрывшуюся щель времени с криком: «Эхбля!», и почти каждый день бывший старшина ВВС приходит в урочный час к месту старта и с надеждой всматривается в сумрак леса и залежей картонных коробок, ожидая возвращения приятеля.

И вот, когда, простояв в безнадёге почти час, Лёха собрался уже уходить со склада на кухню своей квартиры, которая рядом – за стенкой, и чайник свистит уже, – раздался непонятный звук. И вдруг прямо из воздуха показался немыслимо прекрасный самодвижущийся аппарат. Это был цундап с коляской, на котором гордо восседал увешанный оружием Паштет! За спиной у него на заднем сидении, обхватив водителя за талию, сидела ослепительная красавица в каске с рожками, а в коляске – немецкая овчарка.

– Знакомся, Льоха, – это моя будущая жена, – величаво указал Паштет на девушку.

– Очень приятно, – застенчиво промямлил менеджер. – Я – Льоха.

– Ева, – представилась девушка. – Ева Браун.

– Adolf! – прогавкала овчарка. Немного помолчала, и добавила: – Heil! Heil! Гав!

– Ее зовут Блонди, – пояснил Паштет, – подарок от Бормана. Стырили вместе с мотоциклом и золотом партии. На всякий случай.

Лёха с уважением посмотрел на горделиво сидящую собаку.

– Я думал сначала только овчарку у Гитлера украсть, – смущенно сказал Паштет, – чтоб ему, суке, обидно сделать! И еще вдобавок хотел его морально унизить. Но так уж случайно вышло, что Ева невольно закрыла фюрера своим телом и забеременела. Пришлось и ее брать – не оставлять же на растерзание фашистам? А она мне за это рассказала, где Борман держит ключи от мотоцикла и свечу от второго цилиндра. А нычку Геринга с авиабензином в том гараже мы сами уже нашли, поэтому уже в 1943-м году половина авиации у них летать не сможет. В общем, полезная девчонка оказалась. Ну, а золото… я думал, в ящике патроны – все еще удивлялся, чего моцик так слабо в гору тянет и расход как не в себя.

– Вау! – сказал тут же Лёха и сам на себя рассердился.

– Это что, – возбужденно продолжил Паштет, тыкая пальцем в сиденье мотоцикла: – ты сюда, сюда посмотри!

– Сиденье как сиденье, – пожал плечами Лёха.

– Не-е-е-е, – замотал пальцем в воздухе Паштет, – это кожа со спины Гитлера!

Лёха только рот раскрыл.

– Понимаешь, он, оказывается, – рептилоид! И ежегодно, 20-го апреля, он сбрасывает старую шкурку и обрастает новой. Эта – лежала в запасе, наверное «Майн кампф» переплести хотел. Мы ее прихватили, когда пробивались с боем к гаражику через подсобные помещения «Аненербе», – там, в этих кладовках, чего только нету! Мы бы и летающую тарелку угнали, но у Блонди высотобоязнь, и ее укачивает. А в подлодку не полезли – у Евы клаустрафобия и токсикоз. Вот, пришлось так. Хорошо, что передумали на танке ехать, а то ее тошнит постоянно.

Тут Лёха задумался, как будет Паштет выезжать на мотоцикле из комнаты, и неожиданно для себя проснулся. Хотя минут пять еще тупо смотрел на дверь и на полном серьезе прикидывал, пролезет ли мотоцикл, если его положить боком, или все-таки придется люльку отвинчивать. Сейчас было немножко смешно и стыдно и за сон, и за раздумья о мотоцикле.

– Я прикидывал насчет документов, – сказал Паштет.

– И как?

– Хрень какая-то выходит. Красноармейцам вообще документов не полагалось, кроме двух бланков в смертном пенальчике, так они их или не носили, или не заполняли. Да и не хочу я туда красноармейцем являться. У гражданских паспорт был, но опять же не у всех, и стоит сейчас такой паспорт, как автомат.

– А заново сделать? – заинтересовался Лёха.

– Не из чего. Чего удивился? – Паштет отхлебнул пива. – Материалы сейчас не те совсем. Даже бумага по качеству совсем иная – та такая убогая, что сразу в глаза кидаться всем проверяющим будет. Единственно – справку какую написать или командировочное удостоверение. Хотя по военному времени, если не под немцем сидеть, так лучше вообще без документов. Перемудрить легко. Вон, Гиммлер сам себя наказал – ему бы в штатском, да без документов вообще, а он себе состряпал солдатскую книжку рядового войск СС. Был бы без документов – пропустили бы его амеры, там во взбаламученной и распотрошенной Германии всякий такой люд толпами болтался – и немцы-беженцы, и гастарбайтеры со всей Европы, и освобожденные ост-рабы из СССР – поди всех проверь. Их и не проверяли. А эсэсовцев как раз задерживали. И этого рядового задержали. Просто потому, что зольдатенбух СС у него был – и все. А он еще перепугался и сознался, кто да что. Тут все еще хуже – я себе даже легенду толком не придумал.

Лёха усмехнулся, отодвинул от себя пустую тарелку.

– Тебе лучше всего заделаться администратором театральным.

– Вот ты дал! – по-настоящему удивился Паштет.

– Я серьезно. Профессия совершенно публике не известна, опять же не слесарь и не колхозник, а белоручка-неумеха. С другой стороны – интеллигент-балабол, толку от тебя никакого, вроде как юродивый такой. Притом безобидный. И самое главное – об этой профессии многие в том времени читали и слышали, а вот что делать администратор должен – хрен кто знает! – безапелляционно заявил Лёха.

– Сроду бы не подумал… И, знаешь, не верится как-то, тем более, что все знают о такой специальности.

– Знают, знают. Причем знают, что такая есть, а вот в чем она заключается – это нет. Меня там удивляло, что у них частенько фразочки такие проскакивали. Оказалось, популярная там книжка была «12 стульев». Я ее перечитал между делом. Так там как раз был такой администратор, он еще работал как грузчик, сидел с каплями алмазного пота на лысине, раздавал контрамарки на спектакль. Так что публика не удивится. А тебе и полегче – претензий не будет за пулемет ложиться.

– Как ты рассказывал, там не шибко много пулеметов было, – заметил Паша.

– А я фигурально и образно. Понимаешь, ты вот считаешь, что тогда люди другие были. А на самом деле – они такие же, как мы. Все то же самое. И все различия – в речи немножко, в бытовых нюансах, в среде, так сказать, обитания. А вот глубинное – все то же самое. Черт, не знаю как это понятнее сказать…

– Прям разогнался тебе поверить…

– Ну, мне так показалось, – признался Лёха.

– Помнится, про женщину ту ты совсем иное говорил. Типа, таких днем с огнем не сыскать.

– Ну, всякое бывает… – засмущался бывший попаданец.

Помолчали. Приложились к кружкам. Задумались оба. Лёха – о той, оставшейся в деревне вдовушке, а Паша о своих бедах.

С женским полом у Паштета как-то не складывалось. И да – он был согласен, что самая серьезная диверсия против нашей страны была сделана тогда, когда родителям девчонок и самим девчонкам вложили в головы идиотскую мысль, что все они, неумехи глупые, – не что иное, как принцессы! И что мужчины им должны уже просто по факту того, что родились они женского полу. Избалованные, глупые, жадные и бестолковые, уверенные в том, что они осчастливили мир уже одним своим явлением. Тупые родители, балуя дочек, забывали такой пустяк, что у настоящих-то принцесс папы были королями, имели тысячи подданных и цельное государство под рукой, не говоря уже о всяких пустяках типа фамильных драгоценностей, дворцов и прочего разного. В том числе и идеальной родословной, чуть ли не от Адама. Да и сами принцессы при этом были должны много знать и уметь – начиная от нескольких языков, придворного этикета, геральдики и всякого прочего в том же духе, так еще их учили быть послушными женами и заботливыми мамами. Детишек-то у них было штук по 6–7 в среднем, рожать коронованных наследников было основной обязанностью настоящей принцессы.

И что самое смешное – они были обязаны выйти замуж за того, на кого укажут. Про любовь и собственный выбор вопрос даже не стоял. То есть еще и послушание было их добродетелью.

Нынешние же самозванки не умели ничего, кроме как требовать с мужчин деньги, машины, яхты и авто с шикарными шубами и прочими бриллиантами. Считалось при том, что взамен осчастливленный мужик получит дамскую писечку, что с лихвой покроет все его потери и убытки, но и с этим возникали проблемы, поэтому тупые и жадные бревна с писечками Паштета бесили люто. Чувствовать себя вечным должником и рабом какой-то высокомерной дурищи было не по нему.

И да – складывалась у него мысль, что все-таки тогда женщины и девушки и впрямь были другими, причем весьма изрядно. И целью у них было не насосать на «Лексус», а добиться чего-либо самим. Чем больше он готовился к переходу и чем больше читал про людей того времени, тем больше укреплялся в своей мысли. И только успевал удивляться, читая то про одну, то про другую героиню.

Вот только что поизучал биографию одной из девятнадцати известных женщин-танкисток и только головой от удивления крутил. Девчонка ухитрилась и летчицей стать еще до войны, и танк водила получше мужиков, и в бою отличилась не раз. И выходило, что становилась она такой невероятной фигурой, которая на фоне современных дурочек с селфи по сортирам выглядела уже мифологической величиной, типа настоящей сказочной валькирии.

Тут Паше в голову пришло, что та же Павлюченко[1], или Шанина[2], или сотни других девчонок-снайперш и были как раз настоящими валькириями, унося с поля боя в Хелльхейм сотни арийских воинов по-настоящему, в реале, а не в опере Вагнера.

Чем больше Паштет узнавал про старое время, тем сказочнее оно казалось, причем даже на фоне древних легенд. Вон, у немцев Вайнсбергские жены прославились, которым во время войны гвельфов с гибеллинами добрые враги – так и быть – разрешили выйти из обреченной на уничтожение крепости и вытащить на себе самое ценное для них, что смогут на себе унести. Бабы и вытащили – своих мужей, братьев и сыновей.

Разве гимнов не достойнаТа, что долю не кляня,Мужа вынесет спокойноИз смертельного огня?

У немцев эта умилительная и невероятная история вошла в предания, передаваемые из поколения в поколение.

А наши девчонки во время войны так из-под огня вытащили тысячи раненых мужиков, даже не родственников. Причем без всякого милосердного созерцания врагом, а наоборот – под огнем. Причем, в отличие от вайнсбергских, – с личным оружием раненых. Паштет по себе знал, как трудно волочь здоровенную чужую тушу, а уж тем более с тяжеленным вооружением – довелось на тренировке в армии хлебнуть, восчуял, когда полз с двумя автоматными ремнями в ладони и сползающей со спины тушкой расслабившегося сослуживца. Но все-таки полз, тупо и старательно, словно галапагосская черепаха на кладку яиц. И потом гордился тем, что треть сослуживцев с таким грузом ползти просто не смогли – гребли руками-ногами на одном месте. Как могли такое совершать куда более слабые девушки и женщины, – Паша понять не мог категорически.

И все это каким-то непонятным образом клубилось и смешивалось в сознании парня, создавая особую привлекательность того времени, куда он старательно собирался. Правда, немного смущало одно обстоятельство: побывавший там Лёха больше туда не хотел ни за какие коврижки. Хотя и старался помочь всерьез. То есть – вроде как и хотел? Понять мотивы приятеля Паше было так же непросто, как и свои собственные. Ну, не был он психологом, да и не стал бы раскрывать душу кому ни попадя, потому как был скрытным и стеснительным, что трудно было бы заподозрить в здоровенном мужчине. Хотя был один случай, который странным образом повлиял на мысли Павла.

Глава 2. Старичок (Маленькое путешествие на самолете в недавнее Паштетово прошлое)

Павел терпеть не мог летать самолетами. Боялся до тошноты. Но по работе командировки были основной составляющей, да и до Новосибирска, например, на трамвае не доедешь. Приходилось все время летать, и в моменты ожидания, взлета, болтания в воздухе и посадки было на душе так мерзко, что передать трудно. К тому же Паштету и стыдно было в этом признаваться, ему эта боязнь казалась чем-то недостойным мужчины. Ну, был у него своего рода кодекс мужиковский, по которому он сверял свои поступки и деяния, стараясь не вываливаться за рамки. И то ли рамки тесные получались, то ли он сам не соответствовал требованиям, но как-то все не складывалось. И настроение мерзостнее становилось, и самочувствие хромало, и болеть стал чаще.

Когда на развлекательном портале попалось описание мужской депрессии – даже не удивился, обнаружив у себя практически все указанные признаки. И на работе не ладилось, проблемы не решались, а копились, но почему-то вместо того, чтобы решительно с ними разобраться (что Паштет умело делал совсем недавно, и за что его любило руководство, называя ласкательно «нашим гусеничным танком»), получалась какая-то неэффективная мышиная возня и утопание в несущественных мелочах.

Дома бутылки от пива стали скапливаться в удвоенных, а то и утроенных количествах; раньше звенящие пакеты с ними Павел выносил по понедельникам, а теперь приходилось делать это куда чаще, иначе входить в квартиру приходилось по узкой тропке. Зато в качалку ходить практически перестал – стало лениво потеть с железом. Бесился из-за каждого пустяка и пару раз неожиданно для себя влезал в дурацкие драки, вспыхивавшие на ровном месте. В общем, все как расписано. Был бы Павел американцем – он бы живо пошел к своему психотерапевту, тот бы прописал кучу антидепрессантов, и Паша, лопая их горстями за обе щеки, так, чтоб за ушами трещало, быстро бы отупел и заовощел, после чего его такие высокие материи уже перестали бы волновать.

Но на свое счастье Паша американцем не был и потому продолжал воевать с раздраем в своей душе как умел, в одиночку.

В очередной воздушном рейсе, когда он сидел, напряженно вцепившись пальцами в поручни кресла, сидевший по соседству аккуратный старичок поглядел на него умными глазами и негромко заговорил странное:

– Иду как-то с домашними по Московскому проспекту и почему-то отстал от своих – то ли загляделся на кого-то, то ли в витрину засмотрелся. Надо догнать, решил срезать. Сам себе удивляюсь: Московский прямой как стрела, но, тем не менее, я поспешил в проулок. Идет в одном со мной направлении много мужчин – молодых, крепких. Одного зацепил по ноге, поворачивается, ругаться начал. Негр оказался, несколько рядом – тоже негры. Тот, кого я зацепил, полез драться; я его, в общем, заблокировал, он рыпается, а я кричу остальным мужикам: «Помогите, негр драться лезет!», но от нелепости ситуации получается несерьезным, этаким шутовским голосом.

Остальные рассмеялись, негра раздражительного от меня оттащили, успокоили, идем дальше. Все эти парни по лесенке куда-то в здание заходят, кроме одного, который стоит и бурчит: «И зачем нам, офицерам, встреча с художником-авангардистом? Что он нам полезного расскажет?», а я ему кивнул и дальше – мои домашние ведь уже меня спохватились, ждут, волнуются, а я тут ерундой занимаюсь. За угол повернул – опять удивился. Шел-то по Московскому только что весной, а тут вдруг зима! И я босиком по снегу иду. И мысль первая – наверное, это сон. Но во сне не чувствуешь специфический запах, которым негры отличаются от белых, и ноги не мерзнут, и снег не скрипит, и стенка шершавая под ладонью не ощущается так реально.

И главное – во сне нет критического мышления, там все воспринимается спокойно, а тут меня все время смущает странность, которую я ощущаю. Я прекрасно понимаю, что Московский проспект – прямой, и срезать не получится никак. И что зима после весны не бывает, хотя у нас в Питере, вообще-то, всякое случается, но тут – сугробы и лед на речке, на которую я вышел. То есть я понимаю, что нахожусь где-то, но не там, где привык. И здесь – Московский проспект тоже есть, но он идет дугой, что опять же странно. Посмотрел на речку – без набережной, и здорово все это напоминает район Ульянки – советские новостройки, спальный район, знаете ли. И ноги свои жалко – не привык я по снегу босиком бегать, неуютно как-то. Понятно, что до своих, которые меня на Московском проспекте ждут, отсюда только на метро добраться можно.

Смотрю, следом пара пожилая по узкой тропинке переваливается. Я у них и спрашиваю: «Как пройти в метро?» Мужик только глянул хмуро, а его спутница рукой показывает и объясняет, что за то здание свернуть, – там как раз будет метро, с седьмого этажа вход. Пошел по льду, а сам удивляюсь: с чего это вход в метро на седьмом этаже, это ж как потокам пассажиров добираться? Нет, определенно что-то все не так, ребята. Но лед под ногами холодный, мокрый, скользкий, ветер пронизывающий. Пока раздумывал, что это меня на метро заклинило, вижу вдалеке, в просвете между зданиями, шпиль Петропавловки. Хорошо узнаваемый, освещенный привычно прожекторами, но совершенно не на месте. Но я обрадовался, бегом туда, от ориентира-то такого я что угодно найду, я же еще из ума не выжил, город отлично знаю издавна. Я вам не мешаю своей болтовней?

– Нет, что вы, – деликатно ответил воспитанный Паша. Как ни странно, этот нелепый рассказ отвлек от тягостных мыслей и даже немного развеселил. Паштет решил, что сосед тоже боится летать, – очень часто страх заставляет людей болтать неумолчно, и Паше много чего приходилось выслушивать от случайных соседей. Иногда это напрягало, иногда злило, реже – развлекало и облегчало полет ему самому. Сейчас, скорее всего, получалось третье, потому Паша благосклонно покивал.

– Благодарю вас, – церемонно склонил голову с редкими седыми волосюшками старичок и продолжил сагу: – Поднялся по склону берега этой занюханной обледенелой речки – опять удивился. Никакой Петропавловки и в помине нету, вместо ночной зимы явный летний полдень, и опять место вроде бы знакомое – не то Приморский парк победы, не то ЦПКиО, только там в жаркий день ветерок с залива такой особенный – и теплый, и прохладный, и большой водой пахнет – не тиной, а именно водой свежей.

И от него листья деревьев шумят по-особенному, не как в лесу или парке без воды рядом. Но опять же – вроде и аллеи, и деревья, и газоны, но как-то иначе, чем привычно. Я еще больше запутался. Одна радость – теперь смотрю, не босой уже, а во вполне приличных туфлях. Прошел мимо проката гусеничных квадроциклов. Тоже вроде дизайн знакомый, вроде как узнаваемо, но гусеницы словно какие-то не такие – ни на что не похожи: ни на танковые, ни на тракторные, ни на резиновые снегоходные. Но меня-то мои родные ждут, и некогда мне зевакой зевачить. И опять я за свое – спрашиваю у первого же попавшегося…

– Как мне пройти в метро? – усмехнулся Паштет, неожиданно для самого себя включившись в разговор с незнакомым человеком.

– Совершенно верно. При этом сам себе удивляюсь – почему не такси или троллейбус, на худой конец? Он мне и отвечает: «А вон там остановка автобуса, как раз где плакат Сезанна, аккурат там стрелочка». Ничего я не понял, спросил другого. Он улыбается широко, а рот щербатый – двух передних зубов вразнобой не хватает и коронка дурно посаженная на соседнем, – и говорит весело, что тут пешком напрямик совсем рядом, с километр, не больше, он сам только что оттуда, Сереньку проведывал. Протягивает мне на прощание руку, пожимаю и опять удивляюсь – пальцы на ней не так вставлены, как должно, и большой растет снизу ладони. И возникает у меня странное ощущение, что привычный мне мир во всем его великолепии каким-то образом разобрали на мелкие составные детали, а потом сложили обратно, но не совсем удачно или скорее – непривычно.

Попрощались, пошел в указанном направлении. Парк кончился, сплошняком заводские корпуса пошли, причем с одной стороны – кирпичные, царской постройки, но с другой – словно новенькие, чистенькие и что особенно удивляло – работающие. Тут уже не километром пахнет. Пробираюсь и пробираюсь, и – совершенно без перехода – поздний вечер, явная осень, дождик моросящий. Да что такое со мной? Посмотрел на свое отражение в темной витрине. В отражении – я, разве что похудел немного. Чувства растрепаны, все непонятно, хотя времени по ощущениям прошло совсем немного, но родные волнуются, выбираться как-то надо. Здесь-то уже четыре времени года сменились, хоть, опять же, как-то вперекосяк, не по правилам, словно тот, кто их меняет, не очень в курсе, как должно быть на самом деле.

Кафешка рядом, решил зайти, посидеть, собраться с мыслями. Захожу – вижу за столиком старых знакомых – Альберта и Ивана, учились в институте вместе, в стройотряды ездили. Они меня тоже узнали, махнули, садись, дескать, зовут к себе. Присел, удивляюсь: Альберт, крупный чиновник, монумент, всегда следящий за своим лицом – гримасничает, как актер Олейников, а Иван – такой яркий красавец всегда, а тут словно выцвел, поблек, смурной какой-то.

Я им: «Ребята, что тут происходит? Вы можете объяснить?» Альберт только сильнее гримасничать начал, а Иван тихо так: «Мы – нет. Вот она – объяснит», – и показывает глазами на официанточку – маленькую, складненькую, очень симпатичную, только бледненькую какую-то. Та услышала, подходит, достает свой блокнотик и говорит: «…состояние стабилизируется!» Я хочу переспросить, рот открыл – а только мычу. Очень неудобно, больно уж девушка хорошенькая…

Старичок немного помолчал. Паштет внимательно поглядывал на странного соседа. Вроде бы тот не выглядел ни сумасшедшим, ни обдолбаным. Впрочем, в плане знакомства с сумасшедшими у Павла была явная прореха в знаниях – как-то не попадались ему откровенные клиенты психиатров.

– Я это к чему веду. К тому, что вам опасаться нечего, вы долетите благополучно и будете живы и здоровы.

– Извините? – намекающе спросил Паштет.

– Просто я завалился там, на Московском. Из первой клинической смерти меня вытащили «скоростники». Потом было еще три – уже в отделении реанимации. Как видите – выжил. Но после этого у меня странная особенность появилась – я вижу по лицу человека, будет он жив в ближайшее время или с ним произойдет печальное. Сам понимаю, что звучит достаточно нелепо, но что есть, то есть.

– Маска смерти? – недоверчиво хмыкнул Паша.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, осечек у меня пока не случалось. Сначала я успокаивал себя тем, что опытный врач интуитивно видит признаки болезни у собеседника и, в принципе, профессиональный опыт у меня достаточно большой, но это никак не объясняло случайных инцидентов, типа убийства в другом городе известного деятеля, соматически здорового полностью, да и виденного мной сугубо в телевизоре. Как вы понимаете, тут весь медицинский опыт бесполезен, пули – никак не болезнь.

– Отравление свинцом, – кивнул головой Паштет, полагая, что все-таки, может быть, тут есть психиатрия. С другой стороны, страх как-то обмяк, усох и стал почти незаметным. Впрочем, может быть это было результатом разговора, отвлекшего от самоедского нервничанья.

Странный собеседник усмехнулся.

– Вам стало легче? – спросил он. Паштет ненавидел общаться с незнакомыми людьми, но тут тон был примирительный – и да, проклятая аэрофобия разжала клешни, как ни странно.

– Пожалуй, – кивнул головой Паша, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Болтовня в полете – отличное средство от страха. Особенно, если в этой болтовне есть капелька непонятного, но не слишком большая, чтобы не заставлять уж слишком сильно думать, – усмехнулся старичок.

– Я и не думал, что со стороны заметно, – пробурчал Паша.

– Бледность, вцепившиеся в подлокотники пальцы, одышка… Достаточно характерно. Интересно то, что в целом ряде фобий боязнь полета – самая молодая по возрасту и потому с ней справляться проще, чем с вколоченными издавна, – той же боязнью пауков или высоты, или боязнью пространств. Вы ведь не боитесь ездить в лифте? – спокойно глянул странный старичок.

Паштет кивнул, думая о том, что собеседник может быть и не в себе, а может и сам опасается летать, но, во всяком случае, говорит непротиворечиво и да – сидеть в этом кресле стало как-то удобнее.

– В итоге получается, что это банальная боязнь смерти, не более того. Просто ваши датчики сигнализируют вам о непонятностях – смене давления вокруг, слишком быстром перемещении вашего тела в пространстве, – это непривычно, а все непривычное пугает и настораживает. Сам же самолет, да и полет, в общем, ни при чем.

– То есть вы считаете, что смерти бояться не надо? – уточнил Павел у старичка.

Тот пожал плечами.

– Боятся всегда незнакомого, непривычного. У вас ведь есть интернет?

Паштет кивнул, усмехнувшись. Конечно, интернет у него есть.

– Так вы, наверное, видели сотни раз всякие видеозаписи номинантов на премию Дарвина? Когда любому нормальному человеку ясно с самого начала, что трюк кончится крайне плохо, но исполнители фортеля лезут к своему финалу совершенно бесстрашно? И что характерно – дохнут, так и не поняв, что с ними произошло. Такого добра на всех развлекательных порталах полно, да и самих таких порталов масса, так что должны были видеть, – уверенно сказал старичок.