Мы из Кронштадта. Том 3.

Когда влетели в ордер, то «создали аварийную ситуацию», от которой любой авиадиспетчер рехнулся бы. То есть бомберы, уворачиваясь, как им показалось, от таранящих их в лоб «красных», ломанулись в стороны, ломая строй, при этом один из бомберов и впрямь влетел в соседа, и оба кусками свалились вниз.

Никитин за это время успел отдать приказы своим:

1. Выпустить шасси.

2. Перестроиться по три.

3. Не открывая огня, развернуться на 180 градусов и пристроиться сзади к строю бомбардировщиков.

Его подчиненные не поняли, к чему это, но дисциплинированно приказ выполнили. И усекли, в чем хитрость: «харрикейн», как и Ю–87, довольно большой, одномоторный, размерами и силуэтом эти машины похожи, а с выпущенными шасси – тем более, вид английского истребителя для немцев тут непривычен, такой наглости не ожидают.

В итоге две фальшивые тройки псевдолаптежников Ю–87 пристроились к настоящим и с кинжальной дистанции по команде открыли огонь.

Немецкие стрелки-радисты в это время ожидали атаки сверху, что было видно по задранным стволам пулеметов. А прилетело сзади, чуть не залпом. У флотских «харь» аглицкие 12 пулеметов были заменены на пару пушек и пару крупнокалиберников, потому такой привет для небронированной «Штуки» был смертельным. Бомберы, потеряв в общей сложности восемь машин, высыпали груз куда попало и удрали, не выполнив задачи, а истребительное немецкое прикрытие ничего толком сделать не смогло – к нашим еще и подмога прибыла.

Пока меня блондин не разочаровывал. Так что будем действовать по приказу.

Надо с чего-то начать. Ясно, что за нашими подопечными кто-то заехать должен, а судя по довольному виду блондина, железный ящик выдал обнадеживающие сведения.

Наши, значит, ломят. Шведы, соответственно, гнутся. Ну, не шведы. Не суть. Разгром уже пошел, теперь добиваются остаточные группки, как говорилось раньше. Это уже несерьезно. Но нам-то и остаточной группки хватить может.

Пара гранат из банального гранатомета в дверь и окна, не говоря уж о чем-то более свирепом, типа современных огнеметов – и все, абгемахт. Да и пулемет тут тоже для нас страшен – показывал, было дело, Серега для детишек и прочих малограмотных, как ручной пулемет прошибает навылет бетонные плиты, лестничные марши и бревна.

Потому первым делом бегу опять вниз и, потарабанив вежливо в запертую дверь чулана, окликаю пленницу. Та отзывается тут же и просит ее выпустить. Я бы вообще-то ее и впрямь выпустил, кабы не прямой запрет блондина. Об этом ей тут же и говорю, поясняя, что опасно, пока наши не приедут.

Называю себя, она тоже представляется. Вот и ладно, уже контакт есть. Оказывается, она тут и раньше в домработницах была – повезло, что новые хозяева ленивые и готовить не умеют. Все за капутерами своими сидят, потому ее не тронули – напугали, правда, до седых волос, но живой оставили.

Вот некоторым другим повезло меньше: и садовнику, и горничной, и дворнику – все теперь в той комнатке. Хозяйка капризная очень, ей угодить было трудно. Домработницу и кухарку тоже пару раз пугала, что кончит, но стряпня хозяину нравилась, так что вот так вот.

Слушаю ее и прикидываю: а стоит ей говорить, что хозяева ее – помре? Причем уже насовсем помре? Так-то если сказать – оно ее впечатлит. Наверное. А если это вообще ее дети, например, и она мне голову морочит? Или ее родичи приехать должны, и она в самый ненужный момент заорет, что тут засада?

Опросить и замотать ей рот? Да не настолько я Рембо, чтоб тут этими экзерцициями заниматься. Не к месту вспоминается недавний пациент – привезли его с вилкой в глазу. С пожилой соседкой поругался. Охота мне получить вилкой в глаз? Прислушиваюсь к ощущениям. Нет, определенно неохота. И про то, что ее новые хозяева нынче покойны, – промолчу.

Беседу провел быстро, но толком не узнал ничего конкретного. Быстрый обыск ничего особенного не дал: женских шмоток кучи, меховых вещей полно, обуви. Как у голливудской звезды после месячного запойного шопинга, но все это не то, что мне нужно. По дороге снял без особой проблемы двенадцать перстней с рук девахи – все они соскочили с тонких восковых пальчиков легко, только темноватый тонкий перстенек из не гармонировавшего с роскошными перстнями серебра на пальчике сидел плотно. Я его и оставил. Так и доложился инвалиду, ссыпав перед ним на стол половину драгоценностей.

– Значит, машину взяла некая Нелли? – уточнил калека.

– Да. Жип утром взяла, как раз перед стрельбой. Обычно приезжала вечером – эти-то, покойные, домоседы были. Патроны нашел только к дробовику да к пистолетам.

– Что ж, тогда ждем. Наши скоро будут. Жалко, что тетеха не знает, куда они драпать собирались. Про пугалки спросил? Ну, эти, ультразвуки?

– А ей запрещали от дома отходить – так что вроде как не в курсе. Может, я пойду угомоню этих зомбаков? Ну, эти. Проштрафившиеся слуги? Мне с ними в одном доме как-то неуютно. Тетка говорит – сама их боится, а вот хозяйка их того, шугала.

– Зомбаков? Чем, интересно?

– Ну, тетка говорит – стимул у хозяйки был, – поясняю я, не очень, впрочем, понимая, что в данном случае значит слово «стимул». Ослов погоняли в Риме острой палкой, так ее и называли. Сейчас ослов стимулируют иначе.

– На девахе какие-нибудь электронные вещуги были? – уточняет блондин.

– Нет, никаких девайсов не было. Точно.

– Ладно, пошли, глянем на этих зомби, – решает красавец.

Загадка разрешается очень быстро: на легком столике у двери комнатки с запертыми мертвяками лежит довольно длинный жезл. Или палка? В общем, мне его хочется назвать стрекалом для скота – в игре про «Фаллаут» как раз такое было у рабовладельцев. К холодному оружию относилось. Беру стимул в руку, нажимаю кнопку. Жезл тихо трещит электрическими разрядами.

– На шокер похоже, – замечает снизу инвалид, внимательно наблюдающий за моими действиями.

– Шокеры на зомбов не действуют, – напоминаю я ему.

– В курсе. Ну, открывай дверь, я страхую.

Дверь открывается, и на меня вываливается смесь духов и ацетона с легким привкусом падали. В полупустой комнате четыре человека. Бывших человека. Они чистые, без кровищи, сразу отмечаю на одном ярко-оранжевый комбинезон, другая фигурка – очень изящная – в дурацком наряде французской горничной. Совершенно непроизвольно трещу стрекалом. Зомби как-то испуганно начинают неуверенно, но поспешно двигаться от меня подальше. Это сильно удивляет.

– Ишь, ученые уже, – замечает блондин.

– Ну, значит так подобрали параметры тока, что он сильно не нравится зомбакам. И видишь – выработали условный рефлекс. Они уже звука боятся.

Трещу опять. Зомби кучкуются в дальнем от двери углу. Определенно им не хочется нападать…

– Неплохо. Я еще удивился, что у этого козла за расчеты и записи на компе. Полезная штука, получается. Ребята толковали, что у Волховской ГЭС заграждения электрические выставлены, и зомбаки не лезут туда, а тут еще проще можно, оказывается. А хозяев этих сраных я бы еще раз убил: такую девчонку угробили, суки, – говорит блондин, глядя на длинноногую, красивую и в смерти девушку в нелепом наряде горничной: фартучек, умопомрачительно короткая юбка, наколка на почти не растрепанной прическе.

– Может, не будем их кончать? – спрашиваю я напарника.

– С чего бы? Горняшка понравилась? – спрашивает красавец. Глядя при этом куда-то в сторону. Я кошу туда глазом – куча какого-то хлама в углу.

– Нет, но показать такой результат стоит кому-нибудь из некролаборатории.

– Как скажешь. Потрещи еще и аккуратно глянь, что в двух цинках в мусорной куче, – предлагает напарник.

Одна жестянка пустая – несколько конфетных фантиков и все, а вот во второй гремят, перекатываясь, винтовочные мосинские патроны – их немного, меньше сотни, но нам это очень к месту. К сожалению, больше в куче хлама нет ничего интересного, я зря ворошу ее берцем. Молоденькая горничная тем временем начинает по стеночке тихо приближаться к нам. Но стоит только опять протрещать стимулом – она тут же покорно отступает.

Выбираемся из комнаты, запираем дверь. Тащу в компьютерную цинк с громыхающими в нем в такт шагам патронами. Отмечаю некую странность: впервые при мне зомби нормально ходит на каблуках, а сколько до того видел – все либо ковыляли не пойми как, либо были босы, либо каблуки обломаны. Впрочем, и живые-то женщины и девушки в массе своей на каблуках ходить не умеют, что сразу заметно: и щиколотки вихляются, и сутулятся дамы, и идут неуверенно, на полусогнутых в коленках ножках…

– Твари, – глухо говорит блондин, сбивая меня с мыслей. Хотя и мысли-то, прямо сказать, – так себе были.

– Обычные зомби, – пожимаю я плечами. Патроны раздраженно брякают в цинке.

– Не про них. Про этих сраных сектантов. Моя старшенькая когда вырастет – такой же красавицей станет. Как подумаю, что ее кто-то вот так просто развлечения ради…

– Мир несправедлив, – брякаю я вместе с патронами банальную очевидность.

– Я когда ноги потерял, всерьез решил с собой покончить, – неожиданно признается калека.

Молчу, жду, что еще скажет. Но он тоже молчит, так же молча забирает цинк, начинает добивать патронами оставшуюся ленту. В конце концов, молчать уже невежливо, приходится в соответствии с деонтологией все же проявить заинтересованность.

Потому спрашиваю, что ему помешало выполнить задуманное – с виду он не производит впечатления робкого субъекта.

– Жена с дочкой. И друзья. Тяжело было – как никогда раньше. Я был уверен, что уйдет от меня. Она у меня красавица, – пояснил мне калека и продолжил: – А она не ушла. Мне после этого стыдно стало. Я-то их бросить никак не мог. Ну, а други помогли найти новую работу. Семью ж кормить надо.

– Ну, это да. Тут главное, чтоб был якорь. Который в жизни держит. Ну, и чтоб было ради кого жить. Это-то я знаю! Незадолго до Беды я своего однокашника встретил. Он еще похвастал, что в телевизоре его покажут, вот как раз на эту тему.

– Он что, тоже безногий? – хмыкает блондин, но явно заинтересованно.

– Не, он лекарь, у Федорова в клинике работал. Офтальмохирург. Вел прием – а к нему женщина заплаканная заходит. Глаза явно здоровы, непонятно, что нужно. И оказывается, что у нее сын работал в поисковом отряде – собирали останки красноармейцев, ну и подорвался на немецкой минометке. Сам, в общем, виноват, но об этом говорить без толку.

– Это как – лопатой ткнул или наступил? – уточняет калека. А я отмечаю про себя, что у него явно есть навык набивания ленты патронами.

– Нет. У них в отряде были несовершеннолетние шалопаи, закатили минометку в костер, а он как увидел – хотел ее из огня выкатить, да не успел. Только и заметил, что красный корпус мины мелкими трещинками моментально пошел, словно сеточкой покрылся – и все. Его не так чтоб сильно поранило, а вот глаза выхлестнуло непоправимо. А он художник, представляешь, да еще и успешный был.

Ему без глаз – вилы. И жена тут же ушла. Вот он матери и заявил, что ему жить незачем, если видеть не будет. А парень упертый, что сказал – то и сделает. Ну а матери-то каково: вырастила одна красавца-парня, все у него складывалось отлично – и такая катастрофа. Вот она и возила его по клиникам. И ответ везде одинаковый: зрение при таком поражении не восстановить. А сын в депрессии глубочайшей, жить не хочет. Мать его и привезла в Федоровскую клинику, как в последнюю инстанцию. И все врачу выложила. Самое кислое было то, что она сыну наплела семь бочек арестантов, сгоряча придумав по аналогии с зубным протезированием, что ему могут коронки поставить, а это дичь несусветная…

– Это даже я понимаю, – улыбается красавец.

– Ну, дык! В общем – помочь нечем. Но мать уверена: если сын немного обвыкнется с новыми реалиями, то затею с самоубийством бросит. Он сильный. Надо потянуть время. Время лечит. Ну, мой однокашник и устроил этому парню три дня консультаций – вплоть до руководства клиники, водил его по кабинетам. Что характерно, все в положение вошли, хоть и пеняли ему, что коронки – это ж чушь несусветная. Он отбрехивался, что не сам придумал. Замотали парня совсем, но сошлись на том, что пока острый посттравматический период – оперировать рано, надо добиться стабилизации процесса. Парень поверил – да мне кажется, и любой бы поверил, когда в такой клинике уверенно спецы такое утверждают.

– И что дальше? – интересуется инвалид.

– А дальше, вишь, про слепого художника, который делает великолепные картины-аппликации, телевидение сподобилось передачу снять. Ну, и офтальмолога попросили участие принять, однокашника моего.

– Обманули, значит, слепого беднягу, – ехидничает блондин.

– Вообще-то нет. В то время как раз были серьезные прорывы в плане замены глаза видеопротезом. Мне приятель рассказывал, что и у япов, и у немцев оно вот-вот могло получиться. Но Советский союз не вовремя развалился.

– Вот тут ты что-то плетешь, как твой приятель тому слепому пациенту. Лечишь, одним словом, – уверенно говорит внимательно слушавший инвалид.

– Нет. Пока государства готовились к возможной Большой Войне, разработки протезирования были важным направлением: если война, то инвалидов много, да еще молодых, надо их максимально реабилитировать, чтоб сами себя обеспечивали и не отнимали ресурсы, а наоборот – чтоб могли еще и работать. А если войны не ожидается, то и притока инвалидов не будет и государствам на эту проблему – тьфу и растереть. Нехай калеки сами исследованиями занимаются. Так что продержись СССР еще десяток лет – вполне были бы киборг-протезы. Те же бионические протезы конечностей ты ж видел?