Под другими звёздами

– И я… – Ратибор выдержал эффектную паузу, – записал целых три часа эфира. На ноутбук. Через аудиовход. – Он посмотрел на нас с видом заправского секретного агента, сдавшего блестяще выполненное задание. – И зафиксировал, на какой волне это поймал. Время начала и окончания передачи. И файл я вам уже переслал. На электронную почту, – уточнил он, и в его голосе прозвучала деловая важность.

Артём Сергеевич смотрел на него уже не как на ученика, а скорее как на младшего, но многообещающего коллегу по научному цеху. В его взгляде читалось внезапное уважение.

– Вы же перешлёте его своим знакомым… in des Grand Landes? – с надеждой спросил Ратибор, ввернув энгвеонское словечко. – Для расшифровки?

Артём Сергеевич на секунду замер, его взгляд стал отрешённым, будто он мысленно уже видел те самые данные, уплывающие по оптоволокну в мир, где звёзды на небе были другими. Пальцы его непроизвольно постучали по столу, отбивая какой-то учёный ритм.

– Ja. Ik sendas dat… in des Grand Landes, – тихо, мечтательно произнёс он. И тут же, вернувшись в нашу реальность, добавил по-русски, но уже с другим, твёрдым оттенком: – Обязательно перешлю.

Словно в ответ на его слова, небо озарилось первой, робкой вспышкой. Сначала – далеко-далеко на севере, почти у самого края мира. Затем – будто огненный меч рассек небосвод, пронзил звёздные скопления и пронёсся прямо над нашими головами. Фантастический свет хлынул в окно, залив комнату ослепительным, холодным зеленовато-алым сиянием, ярче любого прожектора.

И в тот же миг шипение приёмника сменилось чистым, уверенным голосом. Der radio-emfanger ожил и заговорил на языке Умара Донтара. Из динамика, сквозь лёгкий шелест, полилась размеренная, хорошо поставленная речь, звучащая как глашатай из другого пространства:

– Hir sprekas Aurelia! In der Capitol von des Engveonisk Imperium, klokka es nigen. Vesper-Tidende for atano-okta November, duo mil…

И после коротких музыкальных позывных, тот же голос продолжил:

– Seine Majestas akseptas abdanko von der Ministerium Kabinett. Interim-Leiter von Erste Lord-Kanzler es appointas – leader von Socii-Demokrates, Andronik Enveit. Vorzeit elektos in der Hus von Communes es announcas…

Машина «Кулунда» подтвердила, что язык – естественный. А теперь эфир подтвердил, что мир, откуда он пришёл – реальный. Мы сидели в тишине, слушая, как по радио другого мира передают новости и сводку погоды для городов, которых, как мы думали, не существует…

В школе же вовсю шли «мероприятия по профориентации». Казалось, сбылась моя тайная мечта – официально разрешили пропускать уроки ради бесед с психологами. Но эти беседы оказались странными. Милые тёти в очках задавали кучу вопросов, вроде «что вы чувствуете, глядя на облако?» или «представьте, что эта клякса – зверь. Какой?».

Мы с Ратибором отнеслись к этому как к забавной игре. Я с упоением рассказывал о запахе свежескошенного сена, о том, как приятно держать в руках только что родившегося ягнёнка, о планах скрестить местную скифскую корову с якутским быком. И был уверен, что все видят во мне будущего зоотехника. Все так и считали.

Ратибор же с умным видом рассуждал о «рыночных нишах», «логистике» и «спросе и предложении», рисуя в воображении карьеру успешного предпринимателя.

Каково же было наше изумление, когда через неделю нам вручили официальные бланки с результатами. Строгие господа психологи, проанализировав наши «кляксы», вынесли вердикт, от которого у нас отвисли челюсти.

«Калинину Андрею рекомендуется профессиональная деятельность, связанная с глубоким изучением иностранных языков, межкультурной коммуникацией и аналитической работой в структурах, требующих повышенного уровня доверия».

«Круглову Ратибору рекомендуется профессиональная деятельность, связанная с лингвистическим анализом, оперативной информационной работой и стратегическим прогнозированием».

Мы были ошеломлены. Это было похоже на то, как если бы тебе всю жизнь твердили, что ты будущий капитан дальнего плавания, а потом вдруг объявили, что твоё призвание – балет.

И, тем не менее, ещё через две недели нас пригласили. В кабинет директора школы. Отца в этот момент не было – он на уроке географии объяснял восьмиклассникам причины установившейся в местном январе дождливо-снежной погоды противоборством холодных и тёплых воздушных масс, сформировавшихся над двумя соседними океанами. Поэтому в кабинете нас ждали двое. Один – учёный-администратор с портфелем, полным бумаг, второй – человек в строгом сером костюме, чей взгляд кажется одновременно и всезнающим, и всевидящим.

– Ваши результаты профориентации совпали с нашими собственными наблюдениями, – начал учёный. – Мы создаём первый университет по эту сторону тоннеля. По новым лекалам. Будем брать сразу после девятого класса. И предлагаем вам стать студентами факультета иностранных языков. Кафедра германской филологии.

Мы, перебивая друг друга, возмутились, выкладывая свои заветные, выношенные планы. Я – о ферме, о новых породах скота, о том, как мои руки созданы не для ручки, а для доильного аппарата и трактора. Ратибор – о своей будущей бизнес-империи, о её первом шаге – пилораме, о деньгах, которые нужно зарабатывать здесь и сейчас.

Человек в сером костюме слушал нас очень терпеливо, а затем выдал один, но убийственный аргумент, обращаясь ко мне:

– Посмотрите свои оценки по английскому. У вас же сплошные пятёрки!

– Но в восьмом классе у меня была тройка! – тут же парировал я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– А у меня в третьей четверти чуть двойка не вышла, – честно, почти с вызовом, признаётся Ратибор. – А сейчас пятёрка только потому, что… – он вдруг переключается на энгвеонский, наш тайный язык, ставший для нас второй кожей, – … English sprak es galore lik mit Engveonisk tunga. [1].

– Но мы не хотим его учить! – возвращаюсь я к русской речи, настаивая на своём. – Английский нам не пригодится! Здесь, в этом мире, на нём никто не говорит.

Человек в костюме обменивается с учёным едва заметным взглядом, в котором читается что-то вроде «я же говорил». Затем он снова смотрит на нас, и его голос звучит тихо, но с такой железной убеждённостью, что спорить кажется бесполезным.

– Верно, – соглашается он. – Но около четырёхсот миллионов человек в десятках тысяч километров к югу от нашего региона говорят на энгвеонском. И нам нужны те, кто будет в этом языке разбираться. Кто научит других. Кто будет пионерами в этом нелёгком деле.

Он сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в нашем сознании.

– Ферма, молодой человек, будет стоять прочнее, если вы будете понимать, о чём говорят ваши соседи за горизонтом. А бизнес, – он перевёл взгляд на Ратибора, – будет иметь смысл только в рамках большой, сильной экономики. А чтобы её построить и защитить, нужно понимать тех, с кем ты либо торгуешь, либо воюешь. Вы уже начали эту работу. Мы просто предлагаем вам закончить её.

И в его последней фразе мы слышим не приказ, а вызов. Тот самый вызов, от которого закипает кровь и заставляет забыть о самых радужных, но таких уже тесных, планах. Они предлагали нам стать не просто студентами, а картографами незнаемых земель и мостовыми между цивилизациями. И это было куда страшнее, интереснее и желаннее, чем любая ферма или пилорама.

Наше юношеское, безоговорочное, стопроцентное согласие прозвучало как единый залп. Оно, казалось, ещё долго висело в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом свежеструганного дерева и пыли далёких дорог. И нам выпала первая задача: вслушиваться в эфир, в голос далёкой Империи, ловить обрывки её жизни на лету и переносить на бумагу – переводить, переводить, переводить.

Разумеется, мы были не одиноки в этом странном ремесле. Где-то в сорока верстах от нас, на мысе, омываемом всеми ветрами, стояла астрономическая обсерватория, и её стальные «уши» – громадные параболиты – день и ночь тянулись к небу, записывая всё подряд. И могучий электронный разум «Кулунды» ворочал гигабайтами текстов. Но машинам было невдомёк, отчего в голосе диктора, упомянувшего в сводке погоды Зиберфельс, вдруг проскальзывала едва слышная ностальгическая тревога. Это могли понять только люди. И мы с жаром первозданных звездоплавателей принялись за дело.

Но.

Внезапно, всего через несколько дней, голос в эфире оборвался. В последней, прощальной передаче некий начальник станции на Лидс-Айленде, человек с натруженным, добрым голосом, сообщил, что ретранслятор закрывается. «Af finansisk overlegungom[2]», – сказал он, и слова его прозвучали как печальный финал давней песни. Эта станция много лет, как верный маяк, связывала северных китобоев и рыбаков с их далёкой родиной, и теперь её персонал, как он выразился, «крайне сожалеет о случившемся». И наступила тишина. Глубокая, бездонная, мёртвая.

Мы сидели перед тёплым, но уже бессмысленно шипящим приёмником, словно нас обманули в самой завязке великого приключения. Казалось, мы только расставили фигуры на шахматной доске, приготовившись к долгой игре, а наш незримый партнёр с противоположного края вдруг встал и ушёл, оставив нас в гордом одиночестве.

Расстроенные, почти не разговаривая, мы поехали в Славноморск. «Метеор», белый и стремительный, как чайка, за полчаса домчал нас по протокам, разрезая свинцовую воду. Новые корпуса университета, пахнущие сосной и краской, мы нашли без труда.

Не нужно было и слов – наше разочарование читалось на наших лицах. Учёный, тот самый, что вёл с нами беседу, встретил нас спокойно. Он напоил нас горячим чаем из походного термоса, и представился просто:

– Игорь Анатольевич. Щербинский.

Затем, порывшись в ящике стола, он извлёк маленькую, блестящую флешку, похожую на плоскую речную гальку.

– Не переживайте. Вот, – он положил её мне на ладонь. Она была тёплой. – Здесь сотни часов их эфира. Записано обсерваторией. С других станций. Этого хватит, чтобы проложить подробный маршрут по их миру.

Его рука на мгновение повисла над другой, точно такой же флешкой, лежавшей рядом. Но он одёрнул себя, словно поймав на преждевременном движении.

– Нет, – покачал он головой, – это вам пока рано.

– А что там? – не удержался я, поддавшись любопытству.

Игорь Анатольевич посмотрел на меня поверх очков, и в его глазах мелькнула тень какой-то далёкой, не нашей тайны.

– Там… записи на других языках. Не энгвеонском. Но тоже здешних. Некоторые мы не можем расшифровать. А некоторые… – он сделал небольшую паузу, – некоторые и не нуждались в особой расшифровке…

Он не стал распространяться, а я не успел спросить, что он имел в виду.

– Ваше задание – прежнее. Слушать. Переводить. И выуживать из этого моря слов крупицы знаний. Нас интересует всё. От мощности их автомобильных моторов до цены на хлеб в булочной на окраине Аурелии. От проблем в их школах до последних открытий учёных. Всё, что заметите, все ваши находки, догадки – вносите в систему. В особые каталоги. Пока, – он развёл руками, – доступ у вас будет лишь к вашим файлам. Но это только начало. После поступления, – Игорь Анатольевич обвёл нас с Ратибором твёрдым, ободряющим взглядом, – начнётся самая что ни на есть настоящая работа. Та, о которой вы пока даже не догадываетесь.

И, словно благословение нашим предстоящим трудам, за окном пророкотало что-то тяжёлое и могучее. Сперва это был низкий гул, входивший в самое нутро, заставлявший дребезжать стёкла. Он нарастал, превращаясь в оглушительный медвежий рёв, в яростный гром, рвущий небесную синь.

Мы, не веря своим ушам и глазам, бросились к окну.

И застыли.

Прямо над университетскими корпусами, задевая крыши концами могучих крыльев, в небе повисла исполинская крылатая махина. «Ту-95». Он шёл на посадку так низко, что нам, казалось, видны были загорелые лица лётчиков за остеклением кабины, их спокойные, сосредоточенные улыбки покорителей стихий.

– Прислали «оттуда», – тихо, но так, что было слышно сквозь грохот, произнёс Игорь Анатольевич. Он стоял рядом и смотрел в небо с тем же мальчишеским, затаённым восторгом. Он кивнул в ту сторону, где за горами уходил в скалу тоннель – пуповина, связующая два мира. – В ящиках, в разобранном виде. А здесь собрали. Теперь обкатывают. Для разведки дальних земель и морей.

Самолёт прошел над нами, отбрасывая на землю бегущую тень-гиганта. Его четыре винта, крутясь в разные стороны, ворошили саму атмосферу, и этот рёв был голосом нашей прежней жизни, нашего большого дома, который теперь протягивал свою стальную руку сюда, в этот новый, незнаемый мир. Чтобы помочь нам его нанести на карты.

[1]Английский язык очень схож с энгвеонским.

[2] По финансовым соображениям.

Глава восьмая. Там, где кончаются их карты

Новый год мы встретили первого марта. Он выдался на редкость картинно-зимним: горы, пригорки, да и сама Дубровка утопали в пушистом, нетронутом снеге, который по утрам даже похрустывал под ногами с обещанием настоящего мороза, так и не сбывшимся. Лёд на протоках так и не встал, а ртуть в термометре ни разу не опустилась ниже отметки, за которой начинается по-настоящему суровая зима. Зато, когда солнце – настоящее, весеннее, набравшее силу – выглянуло наконец из-за седых облаков, снег с южных склонов пополз дружно, обнажая серые каменистые спины Самородных гор.

В доме пахло хвоей и мандаринами. Ёлка у нас была самая что ни на есть настоящая: отец как мудрый хозяйственник, ещё при строительстве приметил у дома ёлочку-подростка и сохранил её. Теперь она сияла, наряженная прямо во дворе, стеклянными шарами и самодельными гирляндами, а вокруг водили хоровод Агата, Алёнка и Аяжэгобика. Их голоса, чистые и звонкие, сливались в знакомую с детства мелодию.

Меня же в этот праздничный час занимали дела куда более прозаические, но оттого не менее увлекательные. Я водил по своей ферме Андрея Михайловича Ефименко, кандидата наук и главного ветеринара всех просторов Тёплой Сибири. Учёный муж с внимательными, добрыми глазами очень заинтересовался «приданым» – живым, мычащим и блеющим.

Одобрительно осматривая выстроенные за лето сараи, блестящий аппарат машинного доения и аккуратные тюки сена, он, однако, с некоторой грустью оценил моих бурёнок.

– Видите ли, коллега, – сказал он, задумчиво поглаживая бок коровы Сарены, – эти животные созданы не для рекордных надоев. Их предназначение – долгие перекочёвки. Скажите, где сейчас род Саренек?

– В четырёхстах километрах к юго-востоку, у самого берега моря. Их стойбище заметили с борта самолёта, – ответил я.

– Вот видите. За год такой коровке приходится проходить почти тысячу километров. При этом выносить и выходить телёнка. Какие уж тут рекорды – все силы уходят на дорогу.

– Но мои-то никуда не уходят! – не удержался я. – Они всю зиму в тепле, на готовых кормах. Мы всё перепробовали – и силос, и комбикорм по новейшим рецептам…

– Ну… это как надеяться, что, заправив «Жигули» самым лучшим бензином, ты превратишь их в «Феррари». Механизм-то останется прежним. Их организм рассчитан на другие подвиги. Менять породу надо, – он посмотрел на моё вытянувшееся лицо, мысленно прикидывавшее сумму предстоящих затрат. – Постепенно. Начните с быка. Не советую вам якутского, как вы в шутку обмолвились. Присмотрите лучше представителя теплолюбивой молочной породы. Голштинской, например. А этого красавца… – он понизил голос до конспиративного шёпота, – на бифштексы. Шучу, конечно. Продайте нам в институт. Или давайте обменяемся. А вот овечки у вас – загляденье! Конституция близка к алтайской тонкорунной. И шерсть – белоснежная, высшей пробы. Советую сделать на них ставку. У нас в Славноморске скоро откроется камвольно-суконная фабрика, так что спрос будет гарантированным.

Андрей Михайлович кивнул, и его взгляд, только что светившийся профессиональным интересом, стал вдруг собранным и немного отстранённым, будто он мысленно уже покинул нашу уютную ферму.

– Но, – продолжил он, понизив голос, хотя вокруг, кроме нас и спокойно жующих животных, никого не было, – я, собственно, прибыл не только для знакомства с вашей скотиной.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать смену декораций. Праздник кончился. Начиналась работа.

– Скажите, ваш смартфон далеко?

Я, чуть удивлённый, заверил его, что никогда не ношу этот аппарат на ферму – тут ему делать нечего, разве что в потолок смотреть.

– Вот и славненько, – он для убедительности похлопал себя по карманам брюк. – Я свой тоже оставил там же, у вашего новогоднего стола. Так вот, – его голос приобрёл ровный, деловой оттенок, – вас и вашего друга Ратибора срочно вызывают в Славноморск. Вам следует сообщить родителям, но… без излишних подробностей. И выезжайте лучше прямо сейчас. Возможна, – он чуть заметно повёл плечом, – слежка.

Он не стал ничего объяснять дальше. В его словах не было ни тревоги, ни суеты, лишь спокойная констатация факта, как о прогнозе погоды. Но от этого тихого «возможна слежка» по спине пробежал лёгкий, колючий холодок. Это был не вымысел, не игра. Это была та самая «настоящая работа», о которой нам говорил Щербинский. И она начиналась не с архивных фолиантов, а с тихого распоряжения, переданного среди запаха хвои и коровьего навоза, с необходимостью покинуть новогодний дом и раствориться в мартовских сумерках, помня о невидимых глазах, которые, возможно, уже следят за тобой.

Всё внутри меня насторожилось и зазвенело, как струна. Приключение, настоящее, взрослое приключение, стучалось в дверь. И его стук был слышен сквозь смех сестёр и запах ёлки.

Через час мы уже стояли на пороге знакомой кафедры, и дверь захлопнулась за нами, словно отсекая новогоднее веселье.

– Сдавайте смартфоны, и идём! – распорядился Щербинский. Его тон был не грубым, но не допускающим промедлений, как команда на корабле перед штормом.

Мы проследовали за ним в небольшой, затемнённый конференц-зал. Минут через пять здесь собралась небольшая, но ёмкая группа. Большинство её участников, к моему удивлению, были мне знакомы. Кроме Щербинского и доставившего нас Андрея Михайловича здесь были также наш «историк» Артём Сергеевич, а также тот самый человек в строгом костюме, наш «серый кардинал». И… девушка. Наша сверстница. Кареглазая шатенка с умным, оценивающим взглядом. Но, по крайней мере я, прибыл сюда не для установления симпатий, а чтобы прикоснуться к тайне. Когда мы все расписались в знакомых уже бланках о неразглашении и расселись вокруг стола, она представилась:

– …Анастасия, – и в её глазах читалась не робость, а сосредоточенная уверенность человека, несущего свою тайну. Игорь Анатольевич дал ей знак, и она открыла лежавшую перед ней папку. – Мои родители – геологи, – продолжила она. В прошлом месяце их партия работала на скалистом побережье, примерно в ста пятидесяти километрах к юго-западу от Славноморска. Во время отлива я нашла это.

Она вынула из папки увеличенную фотографию. На ней был запечатлен массивный ящик из темного, просмоленного дуба, обитый почерневшими медными полосами. Он лежал в расщелине прибрежных скал, словно выброшенный не на шутку разгневанным морем.

– Ящик был заперт, но замок проржавел насквозь. Внутри… – она перевела дух, – находились книги и бумаги. С десяток томов в прочных кожаных переплётах и несколько папок с документами. И вот что удивительно – благодаря просмоленному дереву и качественной выделке кожи, содержимое почти не пострадало от влаги.

– Судя по печатям на многих книгах и корешках, это была собственность «Nord-See Walfisch Kompanie» – «Северной Китобойной компании», – подключился Щербинский. – Частная библиотека, судовой архив и личные вещи капитана. Корабль, судя по вахтенному журналу, назывался «Sae-Hund», а его капитаном был Йорик ван Хаген. Среди книг были технические руководства по китобойному промыслу, морские карты, счётные книги… и вот это.

Настя бережно положила на стол ещё одну фотографию – разворота книги с схемами и таблицами.

– «Основы навигации в высоких широтах», – прошептал я, разобрав знакомый уже шрифт.

– Именно, – подтвердил Игорь Анатольевич. – И в ней есть карты. Карты, на которых отмечен Лидс-Айленд. Со схемами подлёта к взлётной полосе. Настя не просто нашла артефакт. Она принесла нам карту, которая помогла пилотам «Ту» сориентироваться. Она доказала, что может не просто переводить, а мыслить, как исследователь.

– Итак, товарищи, – приступил он к самому главному. – Наш «Ту-95» почти на пределе своей дальности обнаружил тот самый Лидс-Айленд.

На экране позади него вспыхнула фотография, сделанная с заоблачной высоты: одинокий островок, будто оправленный в свинцовую оправу океанских волн.

– Остров не подавал признаков жизни. Экипаж совершил несколько проходов на малой высоте.

Следующие кадры были чёткими и оттого ещё более зловещими. Мы увидели высокий, скалистый остров, похожий на пьедестал для неведомого монумента. Заброшенные причалы. Молчащий маяк. Одинокая радиомачта. Пустые, с выбитыми стёклами здания посёлка, похожие на кривые зубы. И… широкую взлётно-посадочную полосу, занимавшую добрую половину здешней суши. Она прорезала остров, как неестественный, чужеродный шрам.

– Вернувшись, экипаж получил разрешение на посадку и однодневную экспедицию. Что и было совершено вчера. Нам же предстоит изучить и осмыслить добытые артефакты.

Он обвёл взглядом нашу тройку – меня, Ратибора и Анастасию.

– Ваши родители предупреждены. Придётся интенсивно поработать до конца каникул. Вы же не возражаете?

Это не было вопросом. Это было приглашением за кулисы мира, завесу над которой только что приоткрыли. И гулкий стук собственного сердца был для меня самым громким и красноречивым ответом.

Игорь Анатольевич вздохнул, и в его вздохе прозвучала не досада, а скорее усталая ответственность капитана, чей корабль попал в неожиданный штиль.

– К сожалению, грядущее плавание нам предстоит совершить с оглядкой. Наш главный навигационный прибор – «Кулунда» – временно выходит из игры. Произошёл… курьёз.

Он помолчал, давая нам оценить вес этого слова.

– Рукопись Умара Донтара – и сканы, и машинный перевод – чудесным образом всплыла на одном из литературных форумов, где юные дарования упражняются в сочинительстве.

На его губах дрогнула тень улыбки.

– Нам пришлось провести целую операцию. Не штыковую, разумеется, а… литературно-критическую. Мы не стали требовать снять публикацию. Мы её… похоронили в похвалах. Засыпали комментариями: «Какой грандиозный замысел!», «Гениальная фантазия!», «Автор, продолжайте в том же духе!». Теперь её считают талантливым, но чисто умозрительным фанфиком. Нашли и «автора» – аспиранта из Дегроидского университета. С ним провели профилактическую… скажем так, редакторскую беседу.

Его взгляд, тёплый и в то же время пронзительный, обратился к Артёму Сергеевичу.

– Вы же, Артём Сергеевич, – произнёс он без упрёка, но с непреклонной мягкостью, – как человек науки, должны понимать: даже самые светлые идеи, попав в непроверенные руки, могут породить не те тени.

Услышав это, я, чьи пальцы когда-то сделали те самые сканы, почувствовал, как по лицу разливается краска. Я смотрел в стол, но видел перед собой экран своего смартфона в ту самую ночь, когда страницы чужой судьбы уплывали в цифровую память, унося с собой первую частицу великой тайны.

– Но мы собрались здесь не для поиска виноватых, – голос чекиста вновь приобрёл ровный, деловой тон. – А для того, чтобы попытаться составить представление о наших соседях. О соседях, которые живут от нас на расстоянии, в сорок раз меньшем, чем в оставшемся за тоннелем мире движется Луна вокруг Земли. И вот – артефакт номер один.

С этими словами он подошёл к тумбочке в углу комнаты, на которой под тёмным суконным чехлом угадывался некий сферический предмет. Он снял накидку одним плавным движением.

Под ней оказался… глобус.

Он был старинным, внушительным, установленным на полированной деревянной ноге. Океаны на нём были цвета тёмной бирюзы, материки – охристыми и зелёными, а горные хребты обозначены выпуклыми, позолоченными «гусеницами».

– Подходите ближе, – пригласил Игорь Анатольевич. – И, пока идёте, задайте себе единственный вопрос. Вы не находите само существование этого предмета в этом мире… странным?

– Глобус? – вырвалось у меня, и голос мой прозвучал громче, чем я ожидал. – Но зачем он для мира, который является… плоским?

Вопрос повис в воздухе, смелый и наивный, как мальчишеская догадка. Все взгляды устремились на меня. Игорь Анатольевич не изменился в лице, лишь его глаза сузились, в них вспыхнул острый, заинтересованный огонёк.

– А как Вы это поняли, Андрей? – спросил он мягко, без тени насмешки, как старший товарищ, проверяющий ход мысли младшего.

Я собрался с духом, чувствуя, как в памяти всплывают образы тех самых ночей на веранде.

– Глядя на небо… Поздним вечером и ранним утром. Мы с отцом делали замеры. Звёзды за эти несколько часов – ни на сантиметр. Они не описывают дуг, не вращаются вокруг полюса. Они просто… горят, будто приклеенные к хрустальному куполу. Значит, здешняя земля не вращается вокруг своей оси. И если бы она вращалась вокруг солнца, менялся бы рисунок созвездий… но этого нет. А ещё… – я запнулся, – Аяжэгобика говорила. Она говорила, что здесь каждое утро прилетает новое солнце, а не встаёт то же самое. Я думал, это просто сказка…