Далеко на Востоке

- Развязал, злыдень, и то добро…, – потирая замлевшие руки, оглядывался вокруг славянин. – Вечерять должно не придётся. Поздно уж, сами пока не набьют брюхо, о нас не вспомнят. Так что падаем, Тимоха, спать натощак. Вишь, сторож как напужал – «эндэ». Что бы это значило…?

- Бежать нет куда…, польза нет, – устраиваясь под повозкой, хмуро поясняет монгол. – Поймают так-так!

По произношению можно было сделать вывод о сообразительности и смекалке его, но также было понятно, что он равно одинаково плохо понимает и славянина, и чжурчженя.

- Дён сорок уж волочимся на привязи. На край света должно привели. Куда уж тута побежишь…, – продолжает ворчать русый. Как-то так получилось само собой, что юношу он стал называть Тимофеем.

Сели у повозки, прижавшись друг к другу спинами. Вокруг насунулись густо замешанные влагой и духотой сумерки. Чуть поодаль у земляного вала темнел кучерявою кроной белый клён. Лёгко и бесшумно с него сорвало пару листьев; один, кружась медленно, опустился рядом на вытоптанную землю у повозки. Никита взял лист в руки, зачем-то понюхал:

- Ну, вот, Тимоха, и Петров день ноне, должно быть…

- Моя понимай нету, – безразлично отозвался недоросль.

- А тут и понимать нечего: лето на другую половину повернуло. Пришёл Петрок – сорвал листок. Это говорится так. И ещё говорят – придёт Илья, сорвёт два. Это уж когда явно на осень дело пойдёт.

За долгие дни нелегкого пути пленники чуть сдружились и, кажется, смирились с доставшейся неволей, перенося её с достоинством и молча. Разница в возрасте совсем не разъединяла их, наоборот, словно дополняя друг друга, они чувствовали что-то важное и удивительное в своей случайной встрече.

- Ты, Тимоха, отощал совсем…, плечом своим, что поленом тычешь мне в спину. А на мне, сам вишь, тоже мяса не жирно. Худо, брат.

- Моя твоя нету брат, – зыркая гордым глазом, ворчит в ответ младший. – Твоя брат урус-угра. Мой кров другой.

Потом ещё изрядно ругается на своём языке.

- Какой там другой…, – смеётся русый. – Такая же и у тебя кровь, как у всех – красная, и так же как всем больно, когда льётся.

- Красный всем одна – правильна, голова всем разный, – стоит на своём юноша.

- Ловок ты, Тимоха, изворачиваться. Но про голову верно приметил. Она одна, что поднимает человека среди других, либо унижает. Мы вот нынче с тобой ниже некуда. Моя пустая голова ноги за собой потащила от матки, от тяти, от родичей, да в полон завела. Да и у тебя, видно, не шибко знатная макушка. Теперя в одной упряжи с моей. Охо-хо…, – сокрушается «брат угра». – Живот эвона как подвело!

- Еда плохой – брухо худой. Тридцать три луна еда плохой. Ага Бугуч шибка болей многа, умирай скора. Хотон-семья сила теряй. Матка лес ходи, все дети лес ходи. Моя старший, тожа лес живи. Худа живи! Моя сам семья бросай, другой родня ходи…, – сокрушённо оправдываясь, поддерживает разговор Тимоха.

- А я вот у князя-воеводы в кузне на молоте стоял. Старшому вовремя не поклонился, посекли малость, попортили потылицу. Видел кака спина у меня репаная…? А я, дурень, обиделся напрочь. Мы хоть и из холопьв, но из задушных, на свободу по доброте душевной барин когдась тятьку отпустил. По обиде я и сбёг, куды глаза глянули. Поговаривает народ, что есть-де така чудо-земля, Шамбала прозывается, а ещё Беловодьем кличут, Белозером – кто как. И будто живёт там люд честной в довольстве да в добре. Не обижают друг дружку, не болеют. Да! По-сту лет живут. Так-то, брат. Но, я так понимаю, врут всё люди…

- Есть такой чудо-земля! Эх, Никитка, твоя прошёл – не заметил…, – просто и как-то грустно проговорил монгол.

- Где ж это? – приподнимаясь на локоть, серьёзно удивился русый.

- Онон-вода ходил? – спросил озорно Тимоха.

- Река така чтой-ли? – разочаровываясь, позёвывает русый. – Бывал. Места добрые. Где повыше – холмы, красиво, а ниже – луга, привольно! Лошадей много. Но народец нищий. Должно земля плохо родит. Какое уж чудо…? На меня там шепсуги оравой налетели, повязали. С тех пор вот на верёвке и тащусь.

- Шепсуг – «хора улус», плохой люди. Онон-вода – хорошо! Кругом чудо! Родной земля…, «цагон ёсу» – знатный люди. Моя мало-мало расти, родня выкуп собирай, моя своя улус возвращайся…, – восторженно продолжает монгол.

- Ах, вон оно что…, – догадывается и смеётся русый. – Родину вспомнил. Оно конечно, родимая сторонка каждому близка и дороже нету. А всё ж не Шам-ба-ла…

Из сумерек появляется чжурчжень из охраны. Ставит к повозке приспособленное под факел копьё с металлическим блюдцем-жирником, в котором над рваной прядью пенькового фитиля трепещет рыжий дымный огонёк. Рядом ставит большую деревянную, сработанную под дёжку, посуду, в которой мерцает молочного вида варево, вкусно пахнущее пережжённым просом. Небрежно кивает пленникам, едва не опрокинув нехитрую снедь под ноги, слышит последние слова славянина и переспрашивает заинтересованно:

- Чанда-ла...?

Русый ловко удерживает от падения дёжку и, порывшись за пазухой в рванине своего зипуна, вытаскивает ладную деревянную ложку.

- Люди говорят Шамбала, а я только повторяю.

- Чанда, Дурга-чанда хох-хох!.., – скороговоркой повторяет воин и тычет неопределённо в темень рукою. Грудь его, прикрытая изрядно потёртой кожей-панцирем, грозно поблёскивает.

- Во, паря! И тутошний народ знает про чудо-землю. Знать и тут не всем сладко, коль мечтать умеют, а потому и мы не пропадём, коль свои есть…, – резонно завершает мысль русый.

Чжурчжень черпает из дёжки большой глиняной миской и, присев тут же подле колеса на корточки, с шумом тянет губами, причмокивая, тёплую похлёбку. Монгол тем временем извлекает из своих рваных шаровар небольшую глиняную пиалу с белёсыми потёками, а славянин чуть приметно крестится, слегка повернув лицо в сторону. Прилаживаются с двух сторон к еде и молча жадно едят, попеременно черпая и часто постукивая в гулкие бока деревянной посудины. Воин, высокомерно глянув в их сторону, смачно сплёвывает с губ попавшуюся просяную шелуху и, плеснув наотмашь капли оставшейся еды из миски под ноги, уходит к крепостным воротам, подхватив ловко в левую руку копьё-факел. Пленники заканчивают ужин уже в темноте. Чуть погодя, отставив пустую дёжку, намереваются спать.

- Ну и мы, грешные, давай укладываться…, – вздыхает облегчённо русый. – Душно-то как ноне. Должно к дождю. Небушко, вишь, совсем непроглядное. Темень… и тихо. На душе тягость. Эк, неведома земля душу страхом полонит. Ну, да мы его молитвою…, как тятька научал. Полегшает…

Русый, сидя, крестится и вполголоса молится: «Господи Боже наш, еже согреших во дни сем словом, делом и помышлением, яко благ и человеколюбец, прости ми, Никиту, раба твого, да иноверца Тимоху; мирен сон и безмятежен даруй ми; Ангела Твоего Хранителя посли покрывающа и соблюдающа мя от всякого зла. Яко Ты еси Хранитель душам и телесам нашим, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков. Аминь…».

Монгол искоса усмехается, молчит, но в отсветах разгоревшегося костра у крепостной стены виден его острый любопытный взгляд. Вскоре он дремлет, и сквозь приходящий сон припоминает детство. Думается, что у каждого оно обязательно светлое, даже тогда, когда беспризорное, бездомное и обездоленное. Так уж нужно природе, и всё это лишь потому, что в детстве не знаешь многого. Не знаешь приличной сытости, потому и жизнь впроголодь кажется сносной, нужду ещё не называешь нуждой, потому что другого ещё в жизни не видел и потому не ведаешь. Просто живёшь, как живут рядом с тобой отец, мать, братья, сёстры, сородичи и рад тому, что живёшь. Понимание того, что живут по-разному приходит в отрочестве. Может быть, после первых обид на отцовский подзатыльник, не по заслугам доставшийся за проказы младших, или от первых безответных чувств влюблённости в девчонку из соседнего стойбища, куда однажды ездил, трясясь на лошади за потной широкой спиной отца. А может быть, и не из-за обид, а из чувств сострадания к долго и тяжко умирающему деду, нелепо сорвавшемуся однажды с необъезженного дикого жеребца.

Будучи совсем ещё маленьким в один из зимних вечеров, когда за стеной юрты голодным зверем подвывает тоскливо ветер и бьётся в стену колючая метель, от деда он слышал легенду. Давно это было. Так давно, что никто в степи уж и не помнит – правда это или нет, но, говорят, жили тогда люди большими куренями, тысячи повозок устраивались стойбищем. Жили не богато, но и не бедствовали. Земли вокруг много, кочевали с зимних пастбищ на летние по старым обычаям, как старики завещали вовремя и по справедливости, родового нойона уважали и почитали, в соседний аймак за невестами ездили, на которых калым худо-бедно всегда находился. Так вот, в одном большом богатом отоке у зайсанги было много сыновей, а у тех сыновей ещё дети рождались, и всё одни мальчишки. И однажды пришло время, когда всех невест в округе посватали, и самому младшему поблизости не нашлось жены. А далеко за невестой идти – калыму столько не соберёшь. Решили собрать в складчину нэшвер, как за бедного жениха родственники собирают, и сосватать из далёкого аймака оставшуюся незамужней некрасивую последнюю дочку тамошнего шуленги. Но не все родственники согласны были. Одни по бедности своей не смогли участвовать в сборе калыма, другие из скупости отказали. И пошла среди людей распря. Большие курени распались. Молодёжь перестала уважать стариков, нойоны бесчинствовали по улусам, обижая бедных, окружив себя многочисленной льстивой гвардией из слуг и охранников. А тайши, подкупленные и обманутые нойонами, везли богатые подарки хану и лгали ему о вольной и благодатной жизни в степи.

Обиделся тогда юноша на судьбу, осерчал на родичей и ушёл, покинув стойбище, куда глаза глядят. Знал от стариков, что далеко-далеко в четыре луны ходу на восход солнца, там, где, собираясь из множества ручьёв и речушек, катится большой водою мать-река, медленно и величаво рождается Земля. Словно выходя из нескончаемого пространства Великого Синего Моря, она неведомым зверем выбрасывает из воды свои гигантские лапы-сопки и кладёт на них свою громадную голову-гору, покрытую густой непроходимой тайгою, как дивной косматой шкурой. Отправился юноша к тому началу земли с надеждой научиться правильно и счастливо жить, а заодно найти себе жену. Долог и труден был его путь. Много рек переплыл, в топких болотах тонул, до самых небес в высоких горах поднимался и не раз находил привольные долины с зелёными лугами и чистою водой в прохладных ключах. Но не встречал нигде счастливых людей. Всё потерял юноша в пути – верный конь потонул в одной из бурных рек, одежда обветшала и истлела на плечах от дождей, солнца и пота, тугой лук сломался однажды, спасая его от падения в глубокую пропасть. Только силы и мужества приумножила дорога юноше, превратив его в славного статного богатыря.

И только у синего Великого Моря нашёл батыр племя счастливых людей мохэ. Всего было много у того племени: в море и в реках множество рыбы, благоухающий лес полон дичи, на лугах нескончаемые табуны красивых сильных лошадей, а озёра в долинах славной летнею порой покрыты дивным и священным цветом-лотосом. С недоверием и опаской встретили юношу в племени. Долго не принимали и испытывали его люди мохэ. Но полюбила богатыря дочь вождя и приблизила к себе, и покорила чарами своей любви, да так, что позабыл всё юноша под ласками и взглядами красавицы: и дорогу домой, и усобицу родичей, и вражду вождей, и главное о том, что, отправляясь в путь, он помышлял постичь закон справедливой жизни. Нашёл ли богатырь тот закон-джасак, легенда, рассказанная дедом, умалчивала. Но многие юноши с тех пор уходят в далёкий край на помощь богатырю с надеждой найти райскую землю и освободить батыра от чар красавицы жены, вернуть ему память о родине. Но ещё никто так и не возвращался. Глубокие и бурные реки, высокие снежные горы крепко хранят тайну того богатыря и того племени, и вместе с ними и тайну закона-ясы счастливой правильной жизни.

Рассказывая легенду, дед непременно поучал: «Рай – это всё то, что с детства любишь больше всего, это твоя родина, твоя степь, твой улус, и покидать их можно лишь для того, чтобы научиться чему-нибудь, а потом обязательно нужно вернуться и полюбить родину ещё сильнее…». За незлобливый и открытый нрав, за умение из дружбы со всеми извлекать пользу для всех родичи шутя называли деда «простаком» …

- Слышь, Никитка, а твой улус шибко далеко ходить? – сквозь дрёму почему-то вдруг спрашивает Тимоха.

- Ух, чего спросил-то, паря…, – так же сквозь сон нехотя отвечает Никита и чуть помедлив, добавил: – За Байкал-море долог путь. А уж там поначалу на реку Иртыш, потом вниз до Тобол-реки, потом опять же по Тавде вверх на реку по прозванью Сосьва, а уж там и за Урал-камень недалече до нашенской речки Язьвы. Долгонько, вишь, до мамки с тятькой, эх-ма! Спи уж, чего там…