Машинка времени: Мыльные пузыри

Николь Маринина

Машинка времени: Мыльные пузыри

Глава 1

Неделю назад я получила письмо от нотариуса из города Тольятти. В нём сообщалось, что мне в наследство перешёл дом в деревне, а также все вещи, находившиеся в нём. Для оформления документов необходимо было лично приехать в Тольятти и подписать бумаги у нотариуса.

Дом, о котором шла речь, находился недалеко от города, в небольшой деревне, и принадлежал моей дальней родственнице. Я бывала там несколько раз, очень давно – когда мне было лет шесть и семь. Тогда я ездила туда вместе с родителями и братом.

Проверив нотариальную контору в интернете, я позвонила по номеру телефона, указанному в карточке организации. Оказалось, что письмо – не ошибка: дом действительно был завещан мне. Нужно было ехать и оформлять наследство. Я решила взять на работе небольшой отпуск и отправиться туда. Созвонилась с подругой, рассказала ей обо всём, и мы договорились лететь вместе. Сначала планировали долететь самолётом до Тольятти, а уже там взять автомобиль в аренду и доехать до деревни. Но выяснилось, что аэропорт города Тольятти давно прекратил своё существование. Поэтому маршрут изменился: сначала Самара, затем аренда машины и дорога до Тольятти. Свою дочку, которой недавно исполнилось четыре года, я отвезла к родителям. Думаю, что поездка не займёт больше пары дней, так что надеюсь быстро вернуться. Прошло всего несколько часов с момента расставания, а я уже начала скучать по ней.

Перелёт из Москвы в Самару занял всего два часа. По прилёте мы сразу направились в агентство по аренде автомобилей. Его мы нашли заранее через интернет и ещё до вылёта договорились об аренде. Нам оставалось лишь приехать, забрать машину и подписать договор.

Получив автомобиль, мы сразу отправились в Тольятти – к нотариусу, чтобы оформить документы на дом и землю. Поездка на машине из Самары до Тольятти занимает около полутора часов. На удивление, оформление документов у нотариуса прошло быстро. После этого мы направились в деревню. Я ввела маршрут в навигатор, и мы поехали.

По дороге я рассказывала своей подруге Лере о том, какие истории приключались со мной в этой деревне, и какая была моя родственница, которой принадлежал этот дом. В детстве я несколько раз ездила туда вместе с родителями и братом. Мы тогда жили в Тюмени и путешествовали на автомобиле. Это было в конце девяностых – начале двухтысячных. В этой деревне мы были проездом и останавливались ненадолго, всего на неделю, а затем продолжали путь к морю. Мы приезжали к родственнице – двоюродной тёте моей мамы. Эта тётя переехала в деревню, когда вышла на пенсию, поселившись в доме своих родителей. Звали её Анастасия, но в деревне все называли её Николашей – из-за характера. Она легко справлялась с любой мужской работой по хозяйству: была сильной, выносливой и совершенно не женственной. Одевалась она тоже просто – чаще всего летом ходила в спортивных трико, рубашке и кепке. Остальные женщины в деревне предпочитали платья, сарафаны и юбки.

Имя Николаша ей нравилось больше настоящего, и со временем оно окончательно за ней закрепилось. Она обладала хорошим чувством юмора, была открытой и добропорядочной.

Хозяйство у неё было большое: куры, утки, индюки, коровы, бычки, свиньи и огромный огород. Поэтому она часто нанимала местных жителей – и мужчин, и женщин – для помощи. В деревне её уважали за трудолюбие, щедрость и уверенность в себе. Каждый день она вставала в 5:30, завтракала и шла открывать сараи. Перед тем как распахнуть двери, она насыпала корм в длинные кормушки и наливала воду в тазики, выставленные во дворе – специально для взрослой птицы. Коровами и бычками занимались женщины: после дойки коров выгоняли на луга вместе со всем деревенским стадом. Возвращались они ровно в пять вечера.

Взрослые утки, выбежав из сарая, сначала набрасывались на корм, а затем спешили к озеру через дорогу от дома. Там они плавали, поедали мелкую рыбу и водоросли. В обед взрослые птицы снова возвращались во двор – поесть овса, пшеницы и каши, которая оставалась после кормления маленьких утят. Эту кашу для малышей варили каждый день. Готовили её из перемолотого овса или пшеницы, добавляя овощи, оставшиеся после завтрака, обеда или ужина, излишки картофеля и другие продукты. Если Николаша ходила на рыбалку, то в кашу обязательно добавлялась рыба – такая каша была самой любимой у птиц. Индюки после завтрака просто слонялись кучками по двору, заходили в огород, а иногда уматывали чёрт знает куда. Тогда их приходилось искать до самой ночи, разъезжая по округе на машине – у Николаши был грузовой УАЗик.

Однажды целая стайка индюков забралась к соседям во двор и каким-то образом испачкалась в мазуте. Большинство – лишь слегка, даже не сразу было заметно, но один молодой индюк вымазался весь целиком. Его пришлось отмывать бензином. Он был настолько чёрный, что выглядел совсем не так, как остальные, и из-за этого его начали клевать другие индюки. Пришлось отсадить его в клетку из железной сетки, пока он снова не стал чистым. Вообще, индюки – это отдельная история. Как они дрались, как таскали друг друга за мясистый отросток над клювом – это такая длинная красная штука над клювом, – это нужно было видеть. Один индюк хватал другого за этот отросток и тащил в сторону. Выглядело это настолько нелепо и смешно, что невозможно было не смеяться.

Курицы и петухи свободно гуляли по всему двору и возле озера. После того, как взрослые птицы уходили сами на озеро, которое было через дорогу от её дома, открывали сарай, с маленькими утятами. Их кормили кашей, затем отводили к озеру, гуляли с ними и обязательно приводили обратно во двор. Оставлять маленьких утят одних было нельзя – их мог утащить коршун. Управившись с птицами, Николаша шла в огород и делала, что-то по огороду.

Когда я приезжала туда с родителями и братом, мне часто поручали гулять с утками у озера. Мне это очень нравилось. Утята были такие милые, пушистые – так и тянуло их погладить. Но они были очень пугливы и не давали себя трогать. Лишь изредка, когда они ложились на берегу греться и нежиться на солнце, я тихонько подходила к ним, чтобы они не услышали шороха травы, и гладила их по мягкому, неоперившемуся пуху.

Еще можно было погладить их, когда я их кормила кашей. Я клала кашу себе на ладонь, утята подходили ко мне и ели кашу с моей ладони, а я в этот момент пыталась погладить их. Как только я касалась их, они тут же убегали – но и этого мне хватало. Лишь бы дотронуться до этих милейших пушистиков. Вот это было счастье.

Мои родители всегда помогали по огороду. Он был настолько огромный, что я даже не знаю, сколько там было гектаров. Большую часть, конечно, занимала картошка. Николаша часть этой картошки оставляла себе, а часть сдавала на продажу скупщикам. Однажды нас с братом попросили помочь собрать сено в одну кучу, которое лежало в огороде. Нам дали вилы – ох, и зря они это сделали… Родители уехали в город за покупками, а Николаша прилегла вздремнуть в послеобеденный сон. Мы с братом дурачились: сначала собрали сено в одну кучу, потом попрыгали на ней, а потом снова начали собирать. Собираем, собираем, в какой-то момент я заметила, что маленький комочек сена скатился вниз. Я решила поднять его руками и снова закинуть наверх. И вот я нагнулась и почти уже полностью схватила это сено, как вдруг ощутила резкую, сильную боль возле левого глаза.

Причиной этой боли были вилы, которые находились в руках у моего брата. Один из железных зубьев рассёк мне бровь. Видимо, в туже секунду мой брат подумал о том же, он тоже увидел этот упавший комочек и решил его поднять наверх – только он решил поднять его не руками, а вилами. Он воткнул вилы со всей силы в этот комочек сена.

От неожиданности я выпрямилась, бросила сено и схватилась рукой за бровь.

Стиснув зубы, нахмурившись от боли, испуганная больше не болью, а мыслью о глазе, я спросила: – У меня глаз на месте?!

Я приоткрыла ладонь, чтобы он посмотрел и ответил. Не знаю почему, но я не плакала – то ли от страха, что отец будет ругать за баловство, то ли от неожиданности. А может, я не плакала потому, что в детстве вообще не была плаксивой, и поэтому не было слез. А может, мне было не так уж и больно ведь – мы с братом часто дрались, и в шутку, и всерьёз. Так что не знаю почему, но плакать, почему-то не хотелось. В тот момент я больше переживала на месте ли глаз, как-то видимо не до слез было. Брат, конечно, тоже был, напуган. Скорее не из-за того, что на месте ли глаз или не на месте, а от того, что отец будет ругать его за это. То, с каким выражением лица он летел на меня с этими вилами, я почему-то запомнила, хоть это и были доли секунды перед ударом, но я успела взглянуть на него и увидела его лицо в этот момент. Его лицо было точь-в-точь как ухмылка фиолетового смайлика с рожками.

Кстати! Раньше я помнила эту историю очень точно и видела ее в своих мыслях, вспоминая о ней. А сейчас даже не помню, была ли кровь. Точнее, текла ли она по моей руке и много ли её было. Такое ощущение, будто и крови-то не было потому, что я её не помню. Нам пришлось разбудить Николашу. Мы пошли в дом, чтобы разбудить её и рассказать, что случилось. Всё это время я закрывала бровь ладонью. Она выслушала нас, поохала, повздыхала и отправила меня к местной медсестре.

Медсестра жила со своей семьёй «на горе» – так в деревне называли место, где стоял их дом. Он находился на возвышенности, рядом с лесом, и был выше всех остальных домов. Я знала, где она живёт, потому что уже бывала у неё раньше. Тогда она обрабатывала мне глаз и лицо.

В тот раз была другая история.

Во дворе у Николаши я нашла сетку из олова – как она правильно называется, я не знаю. Мы и у себя в городе находили такую с ребятами и плавили её: клали в железную банку, разводили костёр, ждали, пока олово расплавится, а потом выливали его в песок. Перед этим в сухом песке выкапывали узор или букву. За домом у нас было много песка. Когда олово остывало, получившуюся фигурку забирали себе.

Помню, брат сделал букву «Т» и подарил маме. Её имя начинается на эту букву – это был очень милый подарок.

В тот раз я предложила брату также расплавить олово на костре. Николаша как раз тогда развела костёр, чтобы сварить кашу для птиц. Она варила кашу в огромной железной бочке в отдельном небольшом огороде. Этот огород был отгорожен от остального участка: там находилась скважина и бочка для варки каши. Николаша попросила нас присмотреть за костром и бочкой, в которой варились овощи с перемолотой пшеницей, а сама прилегла вздремнуть на пару часов. Родители уехали в город))). Мы остались одни.

Мы положили олово в маленькую железную банку из-под сгущённого молока и приделали к ней какую-то деревяшку, чтобы использовать как ручку. Держали эту банку над костром – олово плавится быстро, поэтому ждали мы не долго. Вот олово уже полностью расплавилось, нужно было его куда – то выливать. Обычно дома мы его выливали в песок, но там, в деревне песка не было, поэтому думали, куда же его вылить. Возле этой бочки, где варилась каша для птиц, я нашла железное блюдце. Оно было ржавое и мокрое – то ли дождь был тогда, толи оно намокло от того, что на него просто, кто-то пролил воды до того, как я его нашла.

Я взяла это блюдце, поднесла к тому месту, где мы плавили олово, и брат начал выливать раскалённое олово в это мокрое железное блюдце.

Ну и конечно, моментально случился взрыв!

Мелкие капли раскалённого олова брызнули мне на лицо, а крупные капли попали мне на левый глаз – на верхнее веко. Капли были огромные, почти все верхнее веко пострадало. Благо, каким-то чудом я закрыла глаза, и эти капли попали не в глаз, а на веко. Капли олова были повсюду – на одежде, на лице. Помню, тогда брат был одет в новый спортивный костюм и эти мелкие капли были на этом костюме, и на его лице тоже.

Я схватилась рукой за левый глаз, испугалась, что с ним что-то случилось, побежала к бочке с холодной водой, которая стояла возле скважины. Промыла водой глаз, спросила у брата: – Всё ли в порядке у меня с глазом? Не вытек ли он? Потом сказала ему быстро обнять меня – я тогда так сильно испугалась: из-за того, что подумала, что что-то случилось с глазом и от такого неожиданного взрыва и исхода событий.

Почему я так боялась за глаз? Возможно, потому что у нашего соседа в городе, где мы жили, не было глаза – вместо настоящего глаза у него стоял протез. В детстве я, конечно, не могла определить, какой именно глаз ненастоящий, но историю о том, как он его лишился, знала с самого раннего возраста. В подростковом возрасте он выкручивал лампочку, и она взорвалась, осколки попали ему в глаз. Его срочно отвезли на самолёте в другой город, чтобы сделать операцию. С тех пор он ходит с протезом.

Наверное, поэтому я всё время спрашивала, на месте ли глаз и всё ли с ним в порядке. Я знала эту историю и понимала, какими могут быть последствия.

Зато эти истории научили меня анализировать и думать о будущих последствиях моих действий, которые я совершаю. Мне кажется, тогда что-то изменилось во мне в лучшую сторону, после всех этих событий, хоть и остались шрамы. Это кстати все было в один период лета. Тогда-то я впервые и пришла к той медсестре на горе из-за взрыва олова.

В тот раз мы тоже пошли будить Николашу, всё ей рассказали, и как раз в этот момент вернулись родители. Я, брат, отец и Николаша вместе пошли к медсестре. Она чем-то обработала мне глаз и лицо и сказала срочно ехать в поликлинику в соседний посёлок – он находился ближе, чем город. Были выходные дни, и врачи в той поликлинике уже не работали, поэтому нам посоветовали поехать на дом к медицинскому работнику. Мы приехали по указанному адресу. Женщина-врач без лишних вопросов приняла меня, осмотрела и сказала обрабатывать кожу каким-то кремом, а глаз промывать марганцовкой, разведённой в воде. Некоторое время всё это делали, а потом всё прошло – даже на веках не осталось шрамов.

И вот возвращаясь к истории с вилами: мы снова разбудили Николашу, и она отправила меня к медсестре. Я пошла туда со своей рассечённой бровью. Дом находился недалеко. Я постучала в дверь, и изнутри раздался голос:

– Заходите.

Я вошла и сказала:

– Здравствуйте, можете мне бровь чем-то обработать?

Приоткрыла ладонь и показала свою бровь.

– Заходи, садись, – ответила она.

Я прошла в комнату и села в кресло. Медсестра принесла аптечку, поставила её на стол, который стоял рядом с креслом и начала что-то в ней перебирать. Я увидела шприцы и подумала, что она собирается сделать мне укол в бровь, и тут же сказала ей, что якобы мой отец сказал никаких уколов мне не ставить. Она спокойно ответила, что и не собиралась. Взяла что-то из аптечки и начала обрабатывать рану.

И тогда она мне сказала:

– В третий раз, может, и не повезти, если такое повторится, можешь без глаза остаться. Будь аккуратнее.

Я потом всё думала о её словах и берегла глаз. Больше подобных инцидентов не было. А шрам на брови так и остался. Кстати, мы как близнецы с братом – у него такой же шрам на брови, только с правой стороны. Вот такие истории со мной в этой деревне приключались.

Подъезжая к деревне, я достала ключи от дома и ворот, которые мне выдал нотариус. Проезжая по деревне, я вспоминала, как когда-то ходила здесь: все эти места мне были знакомы, практически ничего не изменилось. Единственное, что изменилось это дома, стало меньше домов. На тех местах, где раньше были дома, теперь были пустыри или заросшие травой и деревьями поляны. На месте, где был колхоз и доильная, вообще ничего не осталось. Неподалёку виднелись лишь руины склада, где когда-то хранилось зерно, а место, где хранился силос, заросло травой настолько, что казалось, что это какая-то гора. На самом деле это было больно наблюдать, не приятные чувства. Деревня стала слишком малонаселенной: кто-то уехал, а кто-то умер.

Мы подъехали к дому, припарковали автомобиль. Я открыла ворота ключом, затем мы прошли к дому, я открыла замок – и мы вошли внутрь. Удивительно, но в доме почти всё осталось таким же, как и было прежде, за исключением каких-то мелочей. Сразу нахлынула ностальгия. Я включила электричество, раздвинула занавески у окон, а Лера заносила в дом пакеты с едой и наши вещи. Потом мы пошли посмотреть огород. Была середина июля, поэтому многолетние растения уже должны были дать плоды – что-то непременно должно было вырасти.

В огороде уже была вишня, смородина. Хоть всё и заросло травой, но, несмотря на это всё равно всё выросло. Мы собрали немного ягод, ещё немного прогулялись по огороду, а затем вернулись в дом – перекусить с дороги и отдохнуть, потому что рейс у нас был ранним утром. Я протирала в доме пыль и подготавливала спальные места. Постельное бельё я привезла с собой. Лера в это время готовила ужин. Дом был небольшим. Сразу после сеней располагалась кухня с двумя окнами: плита, стол, стулья, небольшой кухонный гарнитур. У стены стояла двухъярусная кровать. Дверь из кухни вела в комнату с тремя окнами – там находились телевизор, две кровати, шкаф, печка, тумбочки и комод. Из этой комнаты была ещё одна дверь – в маленькую, с одним окном. Там тоже стояла кровать, стол с белой вязаной скатертью, стул и шкаф.

Мы решили провести в деревне несколько дней, а потом поехать обратно в Москву. Поужинали и легли спать.

Утром, проснувшись, я привела себя в порядок и вышла прогуляться по огороду. Вернувшись в дом, начала разбирать вещи – отделять те, которые хотела забрать себе на память, от тех, что собиралась оставить новым хозяевам. Так как не планировала этот дом оставлять себе. Закончив в большой комнате, я перешла в маленькую. Открыла шкаф: на вешалках висела одежда, а внизу стоял старинный чемодан. Я достала его из шкафа и поставила на стол. Чемодан оказался очень тяжёлым – он был чёрного цвета, сверху посередине была одна ручка и два замочка в виде пряжки. Я расстегнула пряжки, и створки чемодана раскрылись, отогнувшись в стороны. В центре чемодана была старинная швейная машинка. Машинка была черного цвета с золотыми извилистыми росписями, с крутящимся колесом с правой стороны, а иголка с левой стороны, если машинку поставить правильно. Я видела похожие старинные машинки в школе на уроках труда для девочек. Но у этой было отличие: на круглой металлической пластине регулировки стежка вместо цифр были выгравированы слова. Регулятор стежка можно было передвигать вверх и вниз по вертикали, останавливая напротив нужного слова. Эти слова были не просто выгравированы на этой круглой, железной пластине – они были прорезаны насквозь, до самой глубины машинки. Было написано три слова. То ли на английском языке, то ли на немецком.

Я неплохо знала английский, но всё равно не сразу поняла написанное. Лишь два слова были знакомы. Futurum – переводиться как «будущее», оно располагалось в самом верху. Посередине было слово – Instans, что можно перевести как «мгновенный», а внизу было слово – Praeterita.

Я продолжала разглядывать машинку, когда в комнату зашла Лера. Она приготовила завтрак и пришла позвать меня к столу.

– Смотри, какая старая штука, – сказала я.

– Пойдём завтракать, а то всё остынет. Ты оставишь её себе? – Лера говорила и крутила за ручку, которая присоединена к колесику, не дожидаясь моего ответа.

Машинка заискрилась, задымилась. Надписи вспыхнули неоново-синим светом. Пространство вокруг словно задрожало и исказилось, а затем произошла яркая вспышка – и всё внезапно закончилось.

Мы замерли на своих местах. Лера с огромными от удивления глазами спросила:

– Что это было?!

– Не знаю, – ответила я.

Мы огляделись, проверяя, не прожгли ли искры что-нибудь вокруг. Вроде бы всё было в порядке. Мы решили оставить машинку и выйти на улицу – подышать свежим воздухом, открыть двери для проветривания, а потом вернуться завтракать. Вышли из маленькой комнаты и прошли на кухню. И там не то чтобы не было завтрака – там не было даже стола.

– А где стол? – спросила я.

– Не знаю. Может, кто-то вынес его, пока мы были в комнате? – ответила Лера.

– Лера, где стол? Куда ты его дела? – снова спросила я.

– Серьёзно, я ничего не трогала! Может, кто-то вынес его! Пойдём на улицу – они, наверное, ещё тащат его! – сказала Лера.

Мы вышли на улицу. Возле входа стоял стол – как новенький. Его ножки были аккуратно завернуты в бежевую бумагу, поверх которой была туго намотана джутовая верёвка.

– Ну вот, я же говорю, – сказала Лера. – Они наверное, услышали нас, бросили его и убежали.

По двору бегали куры. Сараи были распахнуты.

– Откуда тут птицы?! – удивлённо сказала Лера. – Здесь же не было никаких животных.

– Может, от соседей пришли… – ответила я, оглядываясь. – Но тут явно кто-то ходил по двору.

Мы подошли к воротам – и тут я замерла.

Машины, на которой мы приехали, не было.

– Ахренеть! Машины нет! – сказала я.

– Нужно звонить в полицию, – сказала Лера. – Какая-то хрень тут происходит. Чувствую, нам тут не рады.

Мы развернулись и пошли обратно в дом, чтобы взять телефон. Уже заходили в сени, как вдруг со стороны огорода раздался крик:

– Я тут!

Мы остановились, переглянулись и вышли обратно во двор.

Из огорода к дому бодрой походкой шла женщина – с той самой походкой, которую я помнила с детства.

– Что хотели? Вы кто? – спросила она весело, подходя ближе.

– Николаша… – прошептала я.

– Да, я Николаша. А вы кто? – удивлённо посмотрела она на нас.

– Мы что… умерли?! – вырвалось у Леры.

– Николаша, здравствуйте… – сказала я. – Вы что… живая, что ли?

– Ну, как видишь, живая, – усмехнулась она. – А вы откуда?

– Мы вот ссс… со двора шли… – запинаясь, начала я. – Увидели, что машины нет. Хотели в дом зайти, в полицию позвонить.

– В какую полицию? В милицию, – махнула рукой Николаша. – Так машина у Лёни стоит. Попросил вчера на рыбалку съездить на ней. А телефона у меня дома нет – это нужно в переговорную ехать надо.

Я сглотнула.

– Слушай, Николаша… а зачем мне тогда письмо прислали про наследство и дом на меня переписали, если ты живая?

– Чей дом? – прищурилась она.

– Твой.

– Кто переписал? – засмеялась Николаша. – Вы что-то путаете.

– У меня документы есть. Нотариусом заверенные. Они в доме лежат, могу показать.

– В каком доме?

– В твоём доме.

Она внимательно посмотрела на меня.

– Ну, показывай. А вас как звать?

– Я Саша. А это Лера.

– Пойдём, – сказала она.

– Николаша… а ты меня совсем не помнишь? – спросила я.

– Не знаю… Может, и знаю. А ты откуда?

– Мы к тебе летом приезжали. С родителями и братом. Ты двоюродная тётя моей мамы. Мы с братом у тебя тут олово плавили – всё взорвалось, мне на лицо попало… Потом я к медсестре ходила. А потом ещё вилами бровь рассекло. Помнишь?

– А-а-а… Ну такую историю знаю, – сказала она. – Но документов твоих тут нет. И быть не может.

Она вдруг обняла меня, крепко, по-настоящему.

– Что, колесо крутили? – спросила она.

– Какое колесо?.. – растерялась Лера.

– У вас какой сейчас год? – спросила Николаша, глядя прямо на нас.

– Как понять у вас какой год? – вспыхнула Лера. – Такой же, как и у вас!

– Нет, – покачала головой Николаша. – Ну какой год? – еще раз спросила Николаша.

– Ну, двадцать шестой, – сказала Лера.

Николаша усмехнулась.

– М-м-м… А это – две тысячи первый. Для вас это прошлое.

Мы молчали.

– Ну, понимаете, машинка эта… – продолжила она. – Которую вы крутили. Она во времени перемещает. Только нужно все значения правильно выставить. Прошивает пространство, так сказать.

– Может, мы правда умерли… – тихо сказала я. – А это какой-то сюр.

– Да, мы умерли, там что-то вспыхнуло, потом дым пошёл… Мы наверно задохнулись от дыма, а это всё – посмертные видения, – сказала Лера. – А может это розыгрыш? – продолжила Лера. Чтобы тебя сюда заманить – огород копать.

– Слушайте, я говорю правду, – спокойно сказала Николаша.

Она начала объяснять, будто рассказывала рецепт.

– С правой стороны, где регулировка стежка, есть надписи. Первое слово сверху «Futurum» – переводится как «будущее». Посередине слово «Instans» – переводится как «настоящее». Последнее слово «Praeterita» – переводится как «прошлое». Это латынь. Выбираете нужное положение.

Она показала жестом.

– Тут же сверху над регулировкой стежка, есть колёсики, там нужно подкрутить цифры и установить дату. Например, тридцать первое декабря две тысячи первого. А колёсики с левой стороны возле иголки сверху, это выбор времени и минут. Потом крутите ручку… и всё готово, – с задором рассказала Николаша.

Она улыбнулась.

– Хорошо видать, покрутили.

Лера, воспользовавшись тем, что Николаша отвернулась, покрутила пальцем у виска и бросила на меня выразительный взгляд.