КБ. Книга первая. Кузница Бездны

- Ты рвешь тех, кто слабее тебя, - негромко бросил Егор, перехватывая древко. - Детей и скотину. Настоящая сила так себя не ведет.

- Сила? - морник глухо, дребезжаще расхохотался. - Какая святая наивность. Ваш бог на золоченых иконах смотрит, как в окопах заживо гниют мальчишки, и молчит. Ваш государь жрет рябчиков с ананасами, пока бабы крапиву варят. Вся ваша «правда» - это право сильного жрать слабого, только прикрытое ладаном и красивыми, ничего не значащими словами. Я хотя бы честен: когда я голоден - я беру свое.

- Хватит демагогии! - резко оборвал Егор.

Шаг вперед, короткий выпад - рогатина со свистом рассекла воздух, целя прямо в стык корней на груди чудовища.

Морник сбил острие тыльной стороной когтистой лапы. Удар был чудовищной силы, похожий на падение бревна с лесопильного помоста. Наведенный Егором вектор спружинил: металл зазвенел, гася инерцию, но тяжесть удара отбросила юнкера на три сажени назад, сапоги глубоко вспороли торф.

Не давая кузнецу опомниться, тварь метнулась следом. Ее движения ломали человеческую анатомию: низкий, стелющийся прыжок, взмах второй лапы - когти взрезали воздух с оглушающим визгом.

Егор резко ушел вниз, на одно колено, и вскинул древко рогатины горизонтально над собой.

Когти морника с оглушительным скрежетом вспороли закаленную сталь перекладины. По металлу брызнул сноп белых искр. Тяжесть туши вдавила Егора по пояс в трясину. Тварь нависла сверху, обдавая лицо парня зловонием речного ила и сырой могилы.

- Посмотри на себя! - прохрипел морник, сверля его мутными зелеными провалами глаз. - Ты стоишь на коленях в грязи ради тех, кто считает тебя грязью под сапогами. Ты несешь в себе Свет, но кому ты его отдаешь? Барину, что заперся в подвале со своими грехами? Или генералам, которым плевать, скольких из вас закопают в болотах? Брось железо. Дай миру сгнить, он заслужил это.

Егор смотрел прямо в провалы черепа твари. Мышцы рук горели от натуги, но в голове была непривычная, холодная ясность.

- Мир, может, и заслужил, - сквозь стиснутые зубы выдохнул Егор. - А вот мальчишка-пастух в овраге - нет. И баба с плачущим голодным ребенком на крыльце - нет. Я держу это железо не ради барина и не ради царя. Металл держат, чтобы края были ровными, это я тебе как кузнец говорю. Если все бросят топоры и вилы и дадут вам жрать живых - мы станем хуже таких как ты!

Егор перестал бороться с весом твари. Он резко сместил точку опоры влево, выкручивая запястья.

Рогатина соскользнула с когтей, и туша морника по инерции ухнула мимо. В то же мгновение Егор вырвал ногу из тины, крутанулся на пятке и с разворота, вложив всю силу спины, всадил тыльник рогатины под реберный изгиб чудовища. Кованый стальной клинок пробил древесную броню, глубоко войдя в мерзлую плоть.

- А теперь слушай, как звучит настоящий горн кузни! - крикнул Егор.

Он замкнул пальцы на ясеневом древке и пустил по волокнам импульс раскаленного Света - не слепого небесного огня, а плотного, густого жара кузнечного горна.

Внутри морника сухо и надсадно лопнули жилы. Горячая энергия вошла в конфликт с ледяной сыростью твари. По коре побежали ветвистые трещины, из которых с шипением повалил густой белый пар.

Морник пошатнулся, оседая на колени. Зеленый огонь в его глазницах дрожал и таял, сменяясь пеплом.

- Ты куешь цепи… на собственную шею, кузнец… - с трудом ворочая пересыхающим языком, прохрипела тварь. - Ты спасаешь деревню… но огонь, что идет, сильнее сияния твоего горна. Скоро вся эта земля вспыхнет… И в том пожаре не останется правых…

- Когда вспыхнет - тогда будем тушить, - ровно ответил Егор, - а пока…

Он шагнул вперед, перехватил рогатину прямым хватом и коротким, выверенным ударом мастера вогнал широкое граненое перо прямо в основание треснувшего черепа, намертво пригвоздив тварь к гранитной плите кургана.

Морник содрогнулся в последний раз и с тихим шуршанием осыпался грудой сухого прелого мха, торфяной грязи и обломков мертвых корней. На кургане повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием парня и шипением остывающего металла.

***

Рассвет над Дубровицами вставал мутный, цвета сырого олова.

Когда Егор с заляпанной черным болотным торфом рогатиной на плече вышел к околице, деревню было не узнать. Тишина и давящий страх, царившие здесь вечером, сменились диким, пьяным разгулом.

У амбаров пылали костры из сломанных барских заборов. Воздух пропах паленой щетиной, ядреным мутным первачом и гарью. Бабы в праздничных платках, накинутых поверх засаленных зипунов, с визгом волокли из господской риги пудовые мешки с овсом и пшеницей. Какой-то мужик в расстегнутой жилетке с чужого плеча отчаянно наяривал на гармони «Барыню», а босоногие мальчишки, еще вчера дравшиеся за жмых, с хохотом катали по грязи пустые бочки из-под барского хереса.

У въездных ворот в усадьбу в канаве лежали двое - управляющий и старший приказчик. Их забили кольями и косами еще до первых петухов.

- Эй, коллега! Вернулся! - однорукий кузнец Михей, пьяно размахивая пузатой бутылью с мутным самогоном, вывалился навстречу Егору. Глаза кузнеца лихорадочно блестели. - Слыхал новость? Барин-то наш, Всеволод Евграфыч, на шелковом шнуре от портьеры в спальне качается! Сам удавился, до рассвета не дотянул! Всё, отмучились! Земля наша, хлеб наш! Воля, Егорка!

Егор молча окинул взглядом этот бешеный пир на пепелище. В лицах празднующих не было радости - лишь слепая, злая жажда урвать кусок перед неизбежным концом. Они думали, что сломали ярмо, но не понимали, что лишь отпилили сук, на котором сидели. И самое главное – они сам ничего не сделали, барин сам выбрал свою смерть и судьбу своего поместья.

Не отвечая Михею, Егор зашагал вверх по холму - к распахнутым настежь дверям барского дома.

Внутри царил разгром: сорванные зеркала, втоптанный в грязь битый фамильный фарфор, распоротые перины. Но каменная лестница в подвал была нетронута - мужики суеверно обходили черную пасть погреба стороной.

Егор спустился вниз.

В сводчатом подземелье ничего не изменилось. Белый, обжигающий глаза свет по-прежнему заливал вымощенный булыжником пол. Сферафим - золотая, безжалостная маска Высшей Сферы - висел в воздухе посреди тишины. Его сияние было ровным, гудящим на одной высокой, чистой ноте, словно натянутая медная струна.

- Ты вернулся, кузнец, - голос духа прозвучал без прежнего гнева, с холодной, торжественной ясностью. - Зверь в кургане мертв. Равновесие плоти восстановлено.

Егор шагнул ближе, не щурясь от слепящего света.

- Зверь мертв, - глухо сказал Егор. - Но перед тем, как рассыпаться в прах, он говорил со мной. Он знал, что земля зашаталась, и знал, что этот мир сгорит дотла. Откуда болотная падаль, спавшая тысячу лет в могиле, знает будущее, о котором молчат даже генералы в Ставке?

Сферафим в сиянии медленно, почти неуловимо склонил чеканную голову. На его золотом, лишенном возраста лике, проступило подобие бесстрастной, нечеловеческой улыбки.

- А почему ты решил, что он - падаль, а я - твой избавитель? - чисто и звонко, как звон хрустального бокала, отозвался дух. - Вы, слепцы из плоти, делите мир на чистое и нечистое, на небесный свет и кромешную тьму. Но мы со зверем вышли из одного истока и служим одной жатве.

Егор замер. В груди похолодело сильнее, чем на мерзлом кургане.

- Вы… были заодно?

- Мы - два жернова одной мельницы, - сияние вокруг духа запульсировало сложными геометрическими узорами. - Когда дерево сгнивает изнутри, его нельзя спасти молитвой. Червь точит его корни снизу - это работа болотного мора, работа бунта, голода и пролитой на войне крови. А молния бьет в сухую крону сверху - это моя работа. Я выжег разум барина его же клятвами, доведя до петли. Морник поднял мужиков на бунт через страх. Мы с ним просто закрыли этот дом. Отсекли больное прошлое, для здорового будущего.

Сферафим приблизился к Егору, и от жара его света шинель на юнкере начала электризовано потрескивать.

В подземелье не было тени - ослепительно-белый, стеклянный свет заливал каждый стык между гранитными плитами, но теперь в нем не осталось даже намека на божественную чистоту. Воздух дрожал и гудел на высокой, болезненной ноте, от которой в висках сверлило, а из носа Егора на шинель упала тяжелая капля крови.

Сферафим завис в воздухе. Его чеканная золотая маска теперь скалилась - черты лица заострились, превратившись в хищный, мертвый лик. Глаза-сапфиры полыхали нечеловеческой, глумящейся жестокостью.

- Думаешь, совершил подвиг? Спас кучку пьяных скотов, что сейчас упиваются брагой и бьют барский фарфор?

Егор упер рогатину в пол, сдерживая дрожь в обожженных руках.

- Зверь в кургане знал то, чего не знают люди, - глухо произнес кузнец, глядя прямо в слепящие провалы глаз духа. - Он ждал жатвы. Откуда у болотной падали память о грядущем?

Золотая маска Сферафима запрокинулась, и подвал наполнился сухим, вибрирующим скрежетом - дух смеялся. Вокруг него с треском закружились дуги электрических разрядов, выжигая на каменных сводах черные паутины копоти. Дух закружился в воздухе, и в его голосе прорезался экстатический, зловещий восторг - восторг палача, опьяненного масштабом надвигающейся бойни:

- Ты думаешь, эта война - случайность?! Думаешь, сотни тысяч ваших солдат гниют в полях и болотах просто так, по глупости полоумных царей?! Наивный кузнец! Это не война народов - это великий плавильный котел! Есть Тот, кто встал над вечным расколом. Тот, кто первым за тысячи лет взломал замок и подчинил себе ОБЕ Сферы!

Стены погреба глухо застонали, отвечая на это признание, а булыжники под ногами Егора мелко задрожали.

- Он держит в правой руке наш небесный огонь, выжигающий души до белизны, а в левой - черную кровь подземного тлена! - гремел Сферафим, и сияние его на миг исказилось, явив внутри белого пламени пульсирующий, смоляной сгусток тьмы. - Он соединил звенья великой цепи! Это Он направил багровый яд по Днепру! Это Он вскрывает курганы и толкает вас на убой, чтобы предсмертный вой миллионов людей разорвал саму ткань пространства! Старый мир сгниет за считанные месяцы. Падет трон, рухнут алтари, и на этом гигантском кострище Он перекует человечество в послушную, безликую массу!

Дух опустился к самому лицу Егора. Золотые пальцы сущности, потрескивая молниями, замерли в дюйме от глаз кузнеца. Удар был едва слышен, письмена на ясеневом древке засветились ярким светом:

- Ты выковал крепкое копье, человек… Но против Кого ты его поднимаешь? Против Того, кому служат и бесы преисподней, и ангелы небес? Ты - всего лишь опилка под Его резцом. Беги к своим хозяевам, юнкер. Целуй сапоги своим высокоблагородиям и превосходительствам. Ни твой молот, ни молитвы попов не остановят Того, кто уже занес руку над сердцем этой империи!

Воздух с оглушительным грохотом схлопнулся. Ослепительная вспышка на миг выжгла зрение Егора, а когда перед глазами перестали плясать багровые пятна, в подвале осталась лишь ледяная, мертвая тишина и легкие сухие нотки горелого камня.

Егор стоял один в темноте, тяжело опираясь на рогатину.

Снаружи доносились дикие крики мужиков, звон разбитого стекла и пьяный хохот над пепелищем. Но этот шум больше не трогал Егора. Внутри у него все онемело. Враг, на которого наткнулась его сталь, был неизмеримо страшнее помещиков, дезертиров или лесной нечисти. Где-то в темноте столиц или штабов сидел кукловод, подчинивший себе законы самого мироздания, и ради победы над ним одного кузнечного молота будет мало.

***

Егор выбрался из подвала на сырой, пахнущий гарью воздух.

Пожар в усадьбе угасал, оставляя после себя черные скелеты сараев и липкую копоть на голых ветках лип. Деревня внизу притихла - хмель постепенно выветривался, уступая место тяжелому, похмельному страху перед тем, что они натворили.

Вдруг небо над парком натянулось, как лопнувшая струна. Сквозь низкие свинцовые тучи, рассыпая вокруг себя золотую канитель, камнем упал двуглавый орёл.

Фантомный вестник с сухим звоном опустился на выставленное плечо Егора, впился призрачными когтями в сукно шинели и тут же рассыпался снопом искр, оставив на ладони кузнеца огненную пергаментную ленту:

«Юнкеру Кузнецову. Срочно. Бросить всё. Назначение изменено - Петроград, Особый отдел Ставки. Поезд литера „В“ с узловой станции. К.Л.К.».

***

До узловой станции Бахмач Егор добрался на попутной почтовой телеге, управляемой подвыпившим кучером.

Вокзал гудел, как разворошенный муравейник: эшелоны с новобранцами, санитарные теплушки, пахнущие йодоформом, крики жандармов, свист паровозных клапанов и клубы жирного черного дыма. Егор втиснулся в жесткий, прокуренный вагон третьего класса, и прижался виском к холодному, засиженному мухами стеклу.

Поезд дернулся, с металлическим лязгом натянул сцепки и тяжело покатил на север, сквозь бесконечные, вымокшие под дождем осенние поля и серые перелески.

Под мерный, убаюкивающий стук колес Егор смотрел на бегущую за окном землю, перебирая в памяти увиденное за последние дни.

В работе с металлом все просто: есть руда, есть уголь, есть молот, есть болт, есть гайка. Сильно затянешь – треснет, или резьбу сорвет. А если недокрутить – весь узел разболтается, и работать ему недолго. Если ключ сточился – куй новый, старым только грани слижешь. Сейчас в родном отечестве – где недокрутили, где перекрутили, где-то метал пережгли в горне, где-то недогрели. Да и мастера крутят невпопад, и резьба вразнос, и гайки на болт не того размера. В мире людей законы прочности сломались окончательно.

Егор вспомнил сферафима в барском подземелье. Ведь помещик Головин тридцать лет назад искренне просил у неба порядка, достатка и процветания для своей земли. Разве это не благо? Но это чистое, слепящее «добро» Высшей Сферы обернулось чудовищным злом: выжгло рассудок женщине, погнало на убой единственного сына, заставило морить крестьян голодом ради уплаты нечеловеческих обетов и в итоге толкнуло старика в шелковую петлю. Небесный Свет не знал жалости - стремясь к абсолютной чистоте, он выжигал саму жизнь, превращаясь в самое безжалостное из зол.

А крестьяне внизу? Они забили кольями приказчиков и сожгли усадьбу не из природной кровожадности - они защищали своих пухнущих от голода детей, спасали родню, искренне веря, что творят долгожданную правду. Они совершили лютое, кровавое зло ради крохотной крупицы добра и выживания. И теперь этот грех повис над ними топором, обрекая на еще более страшную расплату, когда нагрянут казачьи карательные сотни.

Да и сам Кащеинский в Киеве… Полковник учил юнкеров ломать кости, подчинять чужую волю и вскрывать запретные пласты пространства - творить малое зло, чтобы удержать от гибели огромное, трещащее по швам тело империи. Но где та грань, за которой неизбежное зло ради спасения страны превращается в обыкновенное мясницкое ремесло?

Ни болотный морник, рвавший скот от слепого голода, ни сияющий дух в погребе не были виновны в этой бойне. Они были лишь стихиями - как мороз, как огонь, как речной ледоход.

Настоящая скверна рождалась на стыке. Только человек оказался способен вывернуть обе Сферы наизнанку: прикрывать грабеж именем Господним, нести смерть во имя святого долга и оправдывать зверство высокими идеалами. Человек соединил в себе небесную гордыню со слепой жадностью бездны, превратившись в тварь опаснее любого порождения топей.

Поезд ускорял ход, с тяжелым грохотом разрезая сгущающиеся сумерки.

Впереди лежал Петроград - туманная имперская столица, где в позолоченных кабинетах министры и генералы продолжали вершить «высокое благо», с каждым днем приближая катастрофу, и где неведомый враг уже натягивал невидимые нити обеих Сфер, готовясь обрушить этот карточный домик в пожар.

Глава 5.

Где встречаются незнакомые культуры.

ст. Казатин, Октябрь 1916.

Осенний дождь над Казатином не падал - он висел в воздухе липкой, студеной водяной пылью, намертво смешанной едкой гарью паровозных топок и тяжелым духом сырой шпальной смолы.

Узловая станция Казатин была не просто перевалочным пунктом. В октябре шестнадцатого года это было колоссальное, содрогающееся в железных судорогах сердце всего Юго-Западного фронта. Земля здесь гудела непрерывно: под ногами дрожали чугунные настилы стрелочных переводов, звенели натянутые до предела тросы семафоров, а в мутном свинцовом небе над путями сутками стоял сплошной вой выпускаемого из котлов пара. Станция задыхалась, перемалывая в своей стальной утробе сотни тысяч человеческих жизней и миллионы пудов военного груза.

На главных путях, окутанные белесыми клубами перегретого пара, тяжело отдувались товарные паровозы серии «Щ». Их закопченные исполинские туши, покрытые подтеками мазута и ржавчины, казались доисторическими чудовищами, впряженными в бесконечные эшелоны.

С востока, из глубокого тыла, на фронт непрерывной чередой шли серые дощатые теплушки. В их распахнутых дверях, подставив лица колючей мороси, сидели маршевые роты - безусые крестьянские парни из-под Вятки, Рязани и Тамбова. На них были новенькие, еще не обмятые и не пробитые пулями шинели из грубого казенного сукна и скрипучие кирзовые сапоги. В этих вагонах глухо играла гармонь, кто-то надсадно кашлял, кто-то вполголоса матерился через зубы, а из темноты глухих углов несло кислой овчиной, сухарями и той невыразимой, тоскливой покорностью, и одновременной необъяснимой патриотической радостью, с которой мужики на Руси испокон веков шли на войну.

Навстречу им, с запада, еле тащились санитарные поезда - страшная изнанка победоносного Брусиловского прорыва.

Эти вагоны двигались медленно, словно боясь растревожить бесконечную боль, запертую внутри. Воздух вокруг санитарных тупиков был насквозь пропитан сладковатым смрадом медицинских растворов, гниющего мяса, йодоформа и немытых человеческих тел. Прямо на залитых грязью досках перрона, под худыми навесами пакгаузов, штабелями лежали носилки. Сотни раненых: солдаты с наглухо забинтованными, сочащимися сукровицей лицами, контуженые с безумными, застывшими глазами, безногие мальчишки в окровавленном тряпье, сжимавшие в зубах деревянные ложки, чтобы не выть от боли. Санитары в заскорузлых фартуках едва успевали выносить из вагонов цинковые ведра с ампутированными конечностями и выплескивать их в ямы за дальними пакгаузами.

Меж путей, оскальзываясь на раскисшем шлаке, сновали жандармы в мокрых шапках с блестящими револьверными шнурами через плечо. Они цепко вглядывались в каждое лицо, выискивая дезертиров и смутьянов, готовые при малейшем подозрении пустить в ход приклады.

А у забора угольного склада жалась толпа беженцев с разоренной Волыни. Бабы в промокших до нитки посконных платках, прижимая к груди худых, молчаливых детей, с сухими, выплаканными глазами вытягивали вперед дрожащие руки. Они протягивали проходящим офицерам и интендантам последние семейные реликвии: серебряные нательные кресты, тусклые венчальные кольца, старинные шитые рушники - умоляя обменять их хотя бы на буханку мерзлого овсяного хлеба или котелок мутной чечевичной похлебки.

Казатин не жил - он горел в медленном, безжалостном огне, и железо здесь значило куда больше, чем человеческая душа.

***

Огромное кирпичное здание с закопченным сводчатым потолком гудело глухим эхом. В воздухе стояла густая взвесь из машинного масла, керосина и сырости. В смотровых канавах поблескивала черная маслянистая вода, падали тяжелые редкие капли из дырявых паровых труб, а в полутьме возвышались остывающие туши локомотивов, загнанных на текущий ремонт.

Костя сидел на перевернутом масляном баке, чувствуя, как стынут пальцы в карманах мокрой парусиновой куртки. Парень берег в тайне свое черное ремесло: для большевиков он был просто надежным связным с Волыни, присланным по партийной линии для «специального технического поручения».

Рядом, привалившись широкой спиной к клепаному тендеру, сидел Степан.

Старшему машинисту было под пятьдесят: лицо изрезано глубокими морщинами, в которые намертво, словно татуировка, въелась черная угольная пыль. Тяжелые, узловатые кисти рук, покрытые ожогами от топки и шрамами от сорванных ключей, казались выкованными из того же темного чугуна, что и рельсы под ногами. Степан прошел забастовки девятьсот пятого года, отбыл пять лет каторги под Орлом и вернулся на железку с одной-единственной верой - в силу рабочего братства.

Машинист, не спеша достал из кисета полоску серой газетной бумаги, насыпал щепотку ядреного самосада и ловко, одним движением пальцев скрутил цигарку. Чиркнула серная спичка, осветив его тяжелый, угрюмый профиль и седые щетинистые усы.

- Не дергай ногой, Костя, - глухо произнес Степан, выпуская сизую струю едкого дыма в сторону паровозной топки. - На нашем деле суета - первая смерть. Железо суеты не прощает. Оно холод любит и верный расчет.

- Я не суечусь, дядь Степан, - тихо отозвался Константин, глядя на пляшущие тени от коптилки на стене. - Просто… смотрю на перроны эти. Сколько их там лежит? Тысячи? И ведь конца краю нет.

Степан тяжело, со стоном вздохнул, опустив глаза в землю. Огонек цигарки в его руке мелко дрогнул.

- Конца нет, потому что сытым в столицах этот конец не нужен, - голос машиниста стал низким, хриплым от застарелого кашля. - У меня Ванька… сынок старший… под Сморгонью в мае остался. Двадцать лет парню было. Тоже на паровоз со мной просился, помощником хотел стать. А его под ружье - и в окопы. Немцы баллоны с фосгеном открыли на рассвете. По ветру пустили зеленую эту дрянь… А у наших на всю роту - марлевые повязки, смоченные в моче, да и тех на половину не хватило. Захлебнулся мой Ванька собственной пеной, легкие выкашлял в глину.

Степан сжал свободную руку в кулак так, что костяшки побелели и хрустнули:

- И ради чего? Ради того, чтобы фабрикант Рябушинский на военных заказах третий миллион в карман сунул? Чтобы генералы за бездарные карты ордена с бриллиантами получали? Нам интенданты сапоги присылают - подошвы из прессованного картона, через два вершка по грязи разваливаются! Снаряды через один не взрываются, потому что порох наполовину опилками разбодяжен! Они нашу кровь в Петрограде на шампанское меняют, Костя. И пока этот порядок стоит - Ваньки будут в болотах гнить, а бабы по вокзалам на коленях ползать.

Машинист повернулся к парню. В его серых, выцветших глазах горела суровая, выстраданная до костей правда человека, которому не оставили иного выбора.

- Нас называют предателями и бунтовщиками, - продолжал Степан, стряхивая пепел на рельс. - Господа в газетах пишут: мол, в спину воюющей армии бьем. Врут, суки. Мы эту землю любим больше, чем все их великие князья вместе взятые. Потому что эта земля нашими мозолями полита. Мы хотим войну эту проклятую остановить, чтоб мужики домой к плугу вернулись. Чтобы хлеб у спекулянтов отобрать и детям отдать. Чтобы фабрики людям принадлежали, а не заграничным акционерам.

Степан затушил окурок о подошву сапога и сунул его в карман, подбирая с пола тяжелый разводной ключ:

- Из Киева по партийной связи отписали: прибудет человек от надежных товарищей, механик-умелец. Сказали, ты умеешь сделать так, чтобы состав встал намертво без шума и без динамита. Греметь взрывом на всю станцию нельзя - тут батальон жандармерии, перестреляют рабочих на путях в пять минут.

Машинист прищурился, с легким недоверием оглядывая щуплую фигуру Кости: - Молодой ты больно для таких дел. Инструмент-то особый с собой? Кислота какая аль клинья каленые? Впрочем, не мое дело, комитет за тебя поручился. Слушай сюда.

Степан подошел ближе и указал ключом в сторону дальней стрелки:

- На десятом тупике стоит броневагон. Сверху брезентом затянут, будто порожняк. Комитетчики с узла донесли: везут тяжелые гаубичные заряды для карательного корпуса генерала Иванова. Того самого, что сейчас по деревням на Волыни крестьянские сходы порет и дезертиров сотнями к стенке ставит. Если эти снаряды дойдут до места - Иванов полгубернии в крови утопит. Надо вывести тележку из строя. Расклинишь буксу, сорвешь тормозную тягу - сделай как знаешь, лишь бы состав застрял на стрелке и не ушел до утра.