Осколки Творца. Путь домой

— Располагайся, — сказал солдат, снимая наручники. — Допрос через час.

— А что, полагается обед? — спросил я, потирая запястья.

Он не ответил. Дверь закрылась с глухим металлическим стуком. Я остался один.

Сел на кровать, закрыл глаза. Сосредоточился.

Сила была при мне — тёплая, живая, пульсирующая в такт сердцу. Я потянулся мыслью к Ане. Связь работала — слабо, с помехами, будто между нами проложили толстую стену из свинца и бетона. Но она была.

«Ты как?» — отправил я короткий импульс.

Ответ пришёл не сразу, сбивчивый, обрывочный: «…в порядке… скоро буду… не скучай…»

Я усмехнулся. У неё был план.

Камера меня не впечатлила. Стены без окон ещё куда ни шло, а дверь была мне, что называется, на один плевок. Я сосредоточился и начал осматриваться. Из камеры вёл коридор в небольшой зал, примыкающий к ещё одной камере. К моему удивлению, Аня уже выходила из неё. Хотел было мысленно отругать её за поспешность, но рядом с ней увидел охранников — живых и здоровых, идущих спокойно следом.

Послышался звук электромагнита, и дверь раскрылась. На пороге, блаженно улыбаясь, стоял охранник. Посторонившись, он пропустил вперёд Аню.

— Слушай, какие же мы дураки, — возмущённо сказала девушка. – Могли бы сразу всё узнать, не привлекая внимания. Хорошо хоть сейчас додумалась.

— Подожди, тарахтишь как сорока, а внятно ничего не скажешь. До чего ты додумалась?

Аня скрестила руки на груди, закатив глаза:

— Подчинение тебе о чём-нибудь говорит?

— Твою… — до меня дошло. Как были балбесами, так и остались. Разум слабого можно подчинить. Для нас это так же легко, как общаться друг с другом мысленно.

— Да, получить всю информацию ещё на стройке. И этот хренов прораб не сдал бы нас как подозрительных личностей.

— Ладно, чего уж теперь. Зато не ввязались в драку. Пошли на выход, у меня ещё с лабораторий аллергия на закрытые помещения.

Я наблюдал за ней краем глаза, пока мы шли по коридору. Охранники шагали следом — не как конвоиры, а как сомнамбулы. Лица расслабленные, движения плавные, будто под водой. Жутковатое зрелище.

— Как ты это делаешь? — спросил я вполголоса.

— Даже не знаю, как объяснить, — Аня чуть замедлила шаг. — Это как… ну, помнишь, как мы общаемся мысленно? Я просто посылаю импульс. Не приказ даже, а… образ. Ощущение. Что мы — свои. Что нам можно доверять. Что докладывать наверх не нужно, потому что всё в порядке.

— И они верят?

— Не верят. Принимают. Это другое. — Она поморщилась, подбирая слова. — Как если бы ты смотрел на белое и вдруг начинал думать, что оно чёрное. Не потому что тебя убедили, а потому что само ощущение «белого» исчезло.

Я присвистнул.

— Серьёзная штука.

— Слишком серьёзная, — она понизила голос. — Знаешь, о чём я думаю?

— О чём?

— О Разине. Он ведь тоже так мог. Только он это делал с теми, кто ему доверял, — и ломал их. А мы сейчас… мы тоже лезем в чужую голову и переписываем там что-то. Да, ради безопасности, но…

Она не договорила.

— Но?

— Но осадочек, — она невесело усмехнулась. — Как говорила моя бабушка.

Я взял её за руку. Ладонь была тёплой, почти горячей.

— Слушай, — сказал я, — Разин использовал людей как инструменты. А мы — защищаемся. Мы не причинили им боли. Не заставили делать что-то против их совести. Просто… смазали шестерёнки.

— Смазали шестерёнки, — повторила она. — Красиво звучит. Но шестерёнки-то чужие.

— А свои у нас есть?

Она вздохнула и высвободила руку — не резко, скорее задумчиво.

— Ладно. Я просто хочу, чтобы мы это запомнили. Что это — крайняя мера. Не привычка.

— Запомним, — пообещал я. — И если когда-нибудь поймаешь меня на том, что я делаю это ради удобства, а не ради безопасности, — дай мне в лоб.

— Договорились, — в её голосе впервые за этот разговор мелькнула улыбка. — Только не в лоб. Я тебе шаурму с сюрпризом материализую.

— Какую?

— Которая гавкает.

Мы оба тихо рассмеялись, и напряжение немного отпустило. Охранники за спиной так и шли — спокойные, безмятежные, не помнящие себя.

В зале по стойке смирно стоял весь персонал здания. Помимо пары солдат в броне и офицеров затесался рабочий с ящиком инструментов.

— Кто из вас главный?

— Я, — негромко произнёс пожилой мужчина.

— Тогда ответьте мне, — Аня говорила властным тоном. — Информация о нас успела уйти к вышестоящим?

— Нет.

— Хорошо, уничтожайте все материалы, связанные с нами.

Офицеры засуетились, разбегаясь по кабинетам. Через пять минут мы остались только в памяти персонала, а ещё через десять исчезли и оттуда.

— Куда теперь? — мы шли по городу в сторону центра. У местных следователей нашлась подходящая одежда — предыдущие костюмы хоть и были отдалённо похожи, но заметно выделяли нас. Их мы несли с собой в сумках.

— Тут рядом неплохая гостиница… или мотель. Даже не знаю, какое слово подобрать. Наверное, ближе будет квартира посуточно.

Я слегка улыбнулся — с «квартирами посуточно» у меня было несколько занятных воспоминаний.

— Но-но, — Аня погрозила мне пальцем. — Ещё баб своих повспоминай. Ты так громко думаешь, что я не напрягаясь слышу.

— А идея хорошая, какой он самец в этой форме. Да, после душа однозначно… — пронеслись в моей голове её мысли.

— Ты наивно думаешь, что я не знаю, как обойти твой блок? — ехидно спросил я. — Форма да, мне идёт.

— Ах ты… — Аня возмущённо смотрела на меня. — И как давно ты обошёл блок?

— Только что. Надо было раньше?

— Да ну тебя.

— Ну ладно, — я обнял её за талию. — Мы же примерно равны по силе, и знания у нас одинаковые, поэтому я даже не заморачиваюсь с блоками. И ты мне тоже нравишься в этой одежде курсантки.

— Ну всё-всё, тут не принято на службе так себя вести. Прохожие увидят — опять память чистить. Пошли, вон здание. Снимем квартиру? — Аня игриво подмигнула.

Мы шли по улице, и я всё пытался понять, что меня царапает. Не страх — с этим мы разобрались. Что-то другое.

— Ты замечаешь? — спросила Аня.

— Что именно?

— Слишком тихо.

Я прислушался. Действительно: город жил, но как-то приглушённо. Люди шли по тротуарам, разговаривали, но без той лишней громкости, которая бывает, когда кто-то через дорогу кричит знакомому. Никто не смеялся. Никто не спорил. Даже дети — а мы видели пару ребятишек у фонтана — играли без визга, без криков «догоняй», без плача.

— Может, культура такая? — предположил я.

— Может, — Аня огляделась. — Но ты заметил: нет кафешек. Совсем.

— И что?

— А то, что даже в самом дисциплинированном обществе кто-то хочет пожрать вне дома. Пончики там, шаурму. — Она бросила на меня короткий взгляд. — Но здесь — ничего.

Я кивнул, переваривая. Мы прошли ещё квартал. Архитектура была чистой, почти стерильной: стекло, бетон, металлические опоры. Ни граффити, ни мусора, ни даже объявлений на столбах.

— Смотри, — Аня показала глазами на группу людей у перекрёстка.

Они ждали сигнала светофора — и стояли идеально ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга. Никто не переминался с ноги на ногу, не ёжился от ветра, не проверял телефон.

— Может, у них просто хорошие манеры? — сказал я без особой уверенности.

— Ага. И одинаковый шаг. Посмотри на синхронность.

Она была права. Трое из них сделали шаг с левой ноги в один и тот же миг. Словно их вёл невидимый метроном.

— Ладно, — признал я. — Жутковато.

— Но не опасно, — Аня пожала плечами. — По крайней мере, пока.

— Думаешь, это как-то связано с нами?

— Не знаю. Может, это просто местная фишка. Как у японцев — поклоны. А может… может, они все слегка «подключены» к чему-то. Общийинфоканал или типа того.

— Или типа того, — согласился я.

Мы замолчали. Город вокруг жил своей жизнью — слишком правильной, слишком тихой. И в этой тишине наши шаги по тротуару звучали оглушительно громко, как чужеродный ритм.

— Знаешь, — сказала вдруг Аня, — в Свалке было проще. Там если странно — значит, жди беды. А здесь если странно — значит, «культурные особенности». И попробуй разбери.

— Разберёмся, — сказал я. — Не в первый раз.

— Не в первый, — эхом отозвалась она.

И мы пошли дальше — чужаки в чужом городе, где люди не смеялись, дети не кричали, а светофоры переключались с идеальной, нечеловеческой точностью.

Здание, куда мы направлялись, больше походило на привычные мне торговые центры. Застеклённые панели, металлические опоры и никакой рекламы. Как объяснила Аня, здесь общество жило с немного другой культурой. К примеру, готовить другим было не принято, соответственно, ни одной кафешки и даже столовой не было, что крайне нас огорчило. Для временного жилья были только квартиры, причём ценилась в первую очередь атмосфера обжитого жилища.

Получив ключи от лучшей квартиры и заселившись, мы хоть немного расслабились.

— Знаешь, что меня беспокоит? — Аня сидела на кровати, скрестив ноги, и вертела в пальцах пустую кружку из-под чая. — Кроме всего.

— Что именно?

— То, что мы до сих пор не знаем, на что способны. Ну, по-настоящему. — Она поставила кружку на тумбочку. — Уруз влил в нас столько знаний, что голова до сих пор гудит, если копнуть. Но одно дело — знать, другое — уметь.

— Согласен, — я сел на стул напротив. — Помнишь, на задержании? Когда тот солдат меня схватил?

— Ты чуть не сорвался.

— Не только. Я… купол вырос сам. Без команды. — Я помолчал. — Плотнее, чем обычно. Он даже не понял, что ударился в стену, а не в меня.

Аня прищурилась.

— То есть ты поставил щит на рефлексе?

— Похоже на то. Я не думал — тело сработало само. И купол держал жёстче обычного.

— И ты хочешь сказать, что сделал это специально?

— Нет. Оно само. Но я запомнил ощущение.

Аня сползла с кровати и встала напротив.

— Давай. Пробуй. На мне.

— Ты уверена? Вдруг я отброшу тебя к стене?

— Я тебя отброшу, если не попробуешь, — она ухмыльнулась. — Давай. Только не сильно.

Я кивнул, сосредоточился. Представил, как купол сжимается до размеров тела — не громоздкий барьер, а что-то вроде второй, едва заметной кожи. Тёплой. Плотной. Воздух передо мной дрогнул, и Аня вдруг сделала шаг назад.

— Ого, — сказала она. — Я на секунду… не могла шагнуть вперёд. Как будто стена выросла.

— Я ничего не делал, — ответил я. — Просто подумал о защите.

— А это уже интересно.

Она отошла на пару метров, прищурилась.

— Ладно, теперь моя очередь.

— Что у тебя?

— Пока не знаю. Но после Уруза я чувствую, что могу… как бы это сказать… показывать не то, что есть.

— Иллюзии?

— Не совсем. Скорее подмена. На короткий миг. Смотри.

Она уставилась на кружку, стоявшую на тумбочке. Я ничего не почувствовал — ни тепла, ни давления. Но вдруг рядом с первой кружкой появилась вторая. Абсолютно такая же. Я моргнул — она исчезла.

— Видел? — спросила Аня.

— Видел. Но это не иллюзия. Иллюзию я бы раскусил. А тут… я правда на секунду поверил, что там две кружки.

— Вот именно, — она довольно улыбнулась. — Я не создаю картинку. Я говорю твоему восприятию: «смотри, здесь ещё одна». И ты смотришь. Но только пока я держу контакт.

— Контакт?

— Зрительный. Я должна видеть твои глаза. Или хотя бы лицо.

— Ограничение, — кивнул я. — А радиус?

— Не знаю. Ты был в метре.

— Давай дальше.

Она отошла к двери — метра три. Снова посмотрела на меня, и на этот раз кружка… исчезла. Просто перестала существовать. Настоящая, с чаем внутри. Я инстинктивно протянул руку и коснулся её — она была на месте. Тёплая, керамическая.

— Жесть, — признал я. — То есть ты можешь заставить человека не видеть нож, который летит ему в лицо?

— Теоретически. Но только одного. И только пока я смотрю. — Она прищурилась. — А знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Это ведь тоже манипуляция. Как с теми охранниками. Только тоньше.

Я подошёл к ней, взял за плечи.

— Аня, послушай. Есть разница между «я стираю тебе память» и «я делаю так, чтобы враг промахнулся». Первое — насилие. Второе — защита.

— Сбиваем прицел, — повторила она. — Ладно. Пожалуй.

— К тому же, — добавил я, — если ты будешь мучиться каждый раз, ты просто не сможешь использовать способность. А она нам пригодится.

— Практично, — фыркнула она.

— Я вообще парень практичный.

— Ага. Особенно когда шаурму материализуешь.

— Ой, да хватит уже про шаурму.

Мы рассмеялись. Аня выдохнула, села на кровать, подобрав ноги.

— Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Мы только начали. То, что показал Уруз — это как открыть дверь. А за ней — целый коридор.

Аня замолчала, глядя на свои ладони. Я машинально потёр запястье — и наткнулся пальцами на холодный металлический ободок. Часы. Те самые, что Уруз застегнул на мне перед самым побегом, когда мы уже стояли у портала. Я тогда даже не обратил на них внимания — было не до того. А теперь они вросли в кожу, стали частью меня, как второй пульс.

Я поднёс руку к глазам. На тёмном экране мерцали зелёные цифры: 355:12:44:18.

— Год, — сказал я вслух. — Ровно год по времени Свалки. Уруз сказал, что это наш срок.

Аня взяла мою руку, провела пальцем по ободку.

— Он говорил, что часы не снимаются, — тихо сказала она. — Что они будут отсчитывать время до того момента, как всё изменится. И что у нас есть только один год, чтобы найти выход.

— Или чтобы выжить, — добавил я.

Она подняла на меня глаза. В них не было страха — только холодная, спокойная решимость.

— 355 дней, Артём. Почти год. Это не мало. Мы успеем.

Я кивнул, опуская руку. Таймер тикал у меня под кожей, напоминая о том, что время идёт. Но сейчас, в этой комнате, с Аней напротив, год казался вечностью.

— Успеем, — повторил я.

Аня зевнула, потянулась.

— Всё, отбой. Завтра рано вставать.

Я кивнул, выключил свет.

За окном шумел чужой город. Но здесь, в этой комнате, пахло кофе и ещё чем-то — тем, что не подделаешь.

Я смотрел на её руки, когда она ставила кружку на тумбочку. Пальцы мелко дрожали. Не от усталости — от остаточного резонанса. После таких тренировок Сила не уходила сразу, она гудела под кожей, как трансформатор под нагрузкой.

Я подошёл и осторожно накрыл её ладонь своей. Раньше, в лаборатории, наши прикосновения были либо судорожными, либо боевыми. Сейчас я учился касаться её так, чтобы не передать ни искры энергии. Это требовало большего контроля, чем удержание купола под обстрелом.

Аня выдохнула и перевернула руку, переплетая свои пальцы с моими. Её кожа была привычно плотной, горячей. Она сама «слепила» своё тело под новые нагрузки, но цена была высокой.

— Боишься, что не рассчитаешь и сломаешь мне запястье? — тихо спросила она, не открывая глаз.

— Боюсь, что однажды забуду, как быть просто человеком, а не оружием, — ответил я, проводя большим пальцем по её костяшкам. — Но пока ты здесь, я помню.

Она притянула мою руку к своей щеке, прижимаясь к ладони, как котёнок к грелке. В этом жесте не было ни капли той хищной грации, которую она демонстрировала в бою. Только бесконечная, тихая потребность в тепле. В доказательстве, что мы всё ещё живы, и что эта жизнь принадлежит только нам.