Полная версия:
Molchat Volny. Антироман о тонущих
Molchat Volny
Антироман о тонущих
Никита Ротару
Дизайнер обложки Даниил Лысов
© Никита Ротару, 2026
© Даниил Лысов, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0067-2433-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть I: Воспоминания
Воспоминание 1
«Я так люблю спать… Как ты думаешь, на небесах спят? Если нет, то я не пойду»
Мартин Макдонах, «Человек-подушка»
— Куда ты идёшь в воскресенье?
— А тебе какая разница?
Она умела играть на нервах, когда бывала чем-либо задета.
— Наверное, разница есть.
— А Бога — нет…
Я было прыснул с дежурной юморески, но тут же вернул себе собранный вид.
— Серьёзно, ты что-то незаконное задумала?
— Нет, но это не твоё дело.
Вздохнул. Говорили мы по телефону — Ягдра, мой товарищ и первый помощник капитана — раздал интернет, который лично у меня давно закончился.
— Всё разрушается твоими руками, солнце.
— А мне кажется, что наоборот, твоими.
Это был первый раз, когда Она что-то от меня старательно скрывала.
— Я ревную.
— Да что ты. Через два месяца свидимся, а?
— Вернусь, а ты беременная.
— Может, я уже…
Здесь мои щёки загорелись.
— Шучу, не напрягайся.
Фух…
— И всё же. Мне попросить кого-нибудь за тобой проследить?
— Можешь, но это будет оскорбительно.
Ягдра, слушавший всё это по громкой связи — на нашем корабле нет секретов от коллег по палубе, завет такой, — тихонько хихикал.
— Ты никогда ничего не скрывала, поэтому я напрягся.
— Ну, расслабься, что тут скажешь.
Здесь шхуна накренилась так, что телефон слетел со стола. Связь пропала, разговор прервался.
— Напомни, что ты в ней нашёл? Мозги делает только так. — Протянул Ягдра.
Рослый качок, любящий Шекспира и подаривший мне карманную Библию, которых у него зачем-то несколько штук, — Ягдра был прямолинейной и обаятельной язвой.
— Не знаю, любим друг друга. — Кинул я в ответ.
— И теперь она задумала крутить какие-то мутные шашни, пока ты здесь, на другом конце земли.
Испытующе взглянул на меня, и я поддался.
— Если ты намекаешь на откровение, на то, чтобы я выложил всю историю наших взаимоотношений, то не в этот раз, — беззлобно улыбнулся. — Просто… мне важно знать, что с ней всё в порядке, как и ей обо мне.
— Когда-нибудь я постигну ваш лор…
— Ягдра!
Клич Капитана — мужика с одним глазом, почти пирата по наружности и, в общем-то, по содержанию — выдернул моего товарища из праздной болтовни. Ягдра выметнулся из каюты, оставив меня в одиночестве.
Трудно, видая мир, оставаться моногамным, но мне удаётся. С Её стороны — домашней, едва не затворнической — новые знакомства могут быть полезны.
«Пусть ищет себе друзей» — рассудил я наконец. За окном каюты плыла ночь, и над тихо качающимися волнами нависло полуприкрытое око луны. Она подмигивала мне, казалось, издевательски и понимающе при том. Серые хлопья облаков — перистые вблизи, грозовые вдалеке — наводнили иссиня-чёрные небеса, и невидимый-неведомый Господь готовился сыграть луной в крикет.
Я поднял телефон с пола и сделал фотографию. Вдалеке от городов, в сотнях морских миль от цивилизации, ночное небо было ярче, и небесный контраст углублялся угольной полугладью Индийского океана. Как снова будет свободный час, отправлю Ей.
Воспоминание 2
«И благодаря тренировке ему не требовалось прикладывать никаких усилий для того, чтобы знать без тени сомнения: он — не кости, плоть и перья, но сама идея свободы и полета, которая совершенна по сути своей, и потому не может быть ограничена ничем»
Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»
— Гляньте-ка! — Василина, женщина неопределённых лет (острый, как кромка ножа, подбородок, квадратные очки в железной оправе) размахивала двумя листками перед собравшимися. — Наш Моряк снова написал о неразделённой любви. Снова, не опять.
По классу прошёлся ехидный смешок. Моряком меня окрестила Василина, когда я, ещё не зная о характере этих собраний, поделился с ней планами на взрослую жизнь.
— Сколько тебе раз нужно повторить, малыш. — Якобы снисходительно обратилась она ко мне, затем торжествующе развернулась к собранию. — Это не просто дерьмовое…
На этом слове смешок порывисто перерос в гогот.
— …клише, это целая ассенизаторская карета из китчей, бесталанных оборотов, отсутствия намёков на стиль или хотя бы сюжет. Забыла о кавычках апострофами и… как ты там это называешь?
— Кучеточия.
— Ах да, кучеточия. Вот, ребята, настоящее новаторство! Маяковский бы обзавидовался… Что там Маяковский — нас посетил новый Андрей Белый!
Безликие гиены глодали мой труп.
— Скажи, — псевдо-заботливым тоном произнесла, — ты правда хочешь стать писателем?
Нам было по пятнадцать-семнадцать всем здесь, за исключением Василины — доцента, кандидата филологических наук, в свободное время ведущей литературный кружок при моём лицее. Любимой фразой Василины была цитата Ницше — «падающего подтолкни», она же была выгравирована кудрявым шрифтом над доской. Я был не в силах что-либо предпринять.
Да и что я мог? Средства мои были бедны, это верно.
— Может, тебе лучше рассмотреть другой способ выражения? — продолжала сыпать соль. — Музыку, например…
Снова смешки. Писательство считается благородным и бедным делом — ни миллионы на съёмку и отлов кадров на камеру, ни оборудование и студия, ни какая-то другая особенная подготовка не требуются. Садишься, пишешь — либо просто мыслишь в писательском ключе — даже этого достаточно, чтобы сотворить, настолько лениво и непритязательно это дело. Но — писательство ли, музыка, скульпторство или смешные видео не длиннее шести секунд — всё оно, ремесло, творчество либо искусство, сводится к поиску идеальной формы, к нескончаемой пытке, к асимптотическому совершенствованию в мире, где ценятся напрасные усилия по движению к недостижимым пределам. И почему так называемые «ценители» скользят по форме, как по илистым волнам, цепляясь за ил, не пробуя и не намереваясь найти в нём, в глубинах его, в недрах волн, жемчужину? Под жемчужиной я понимаю сияющую, как первый свет, сущность, средоточие души, центр человека как явления, идеи во плоти, потерянный и вновь найденный рай, Божью искру, в конце концов. Да, средства мои никакущие, но я пришёл сюда за участием, не за гладиаторской ареной или аукционом Сотбис, не за азартом кровопролития, но за единением — духа, мысли. Я не имел желания быть интересным ни миллионам мух, ни тайному кругу избранных, я лишь был истерзан потусторонней жаждой жемчужин, которую пробовал утолить, и пока — по юности лет — не мог понять пресыщенных и пьяных. Отчего мы довольствуемся лишь илом в чужих творениях, разделяем их на сорта, градации по качеству, консистенции, процентному содержанию водорослей и планктона, флоры и фауны? Оттого ли, что бережём свои мысленные звёзды настолько, что опасаемся столкнуть их с Другими — ненароком вызвать взрыв — и бросаемся илом, как калом, заместо?..
— …что скажешь? Ты здесь, с нами? Завис. — Василина позволяет себе усмехнуться и тем самым провоцирует новые волны смешков.
— Да… Вы правы. Наверное, попробую себя в музыке.
Удивлена, ножеподобный подбородок встрепенулся.
— Уверен? — Берёт себя в руки.
Коли так, мне остаётся оберегать свои прохладные галактики от внешнего пекла, от беспорядка и энтропии, оставаться загадкой без ответов с обратной стороны, быть вещью, но -в-себе.
— Да, я переведусь.
Молчание накрыло класс — литературный кружок был наиболее престижным в лицее, покинуть его значило расписаться в своей социальной несостоятельности. Никто не уходил из него добровольно…
Позже я обнаружил, что бью кулаком по сизой ракушечно-бетонной стене лицея, удар за ударом. Уроки давно были окончены, и не было ни единого свидетеля моей агрессии.
Конечно, не этого мне хотелось, да и музыкой заниматься лучше всерьёз — надо было в музыкальное, к частным преподавателям, на которых — опять же — необходимы средства. Мой отец — хмуроватый скряга, жена его — и моя мать — лучезарная транжира, в их тандеме не нашлось места на потребности третьего, пока ещё не полноценного, несовершенного. Я наносил беспомощные удары костяшками по ракушкам и спрашивал себя: как избавиться от проклятых асимптот, как проникнуть за грань их, чтобы идея и форма стали одним, где мне отыскать средства, чтобы отпечатать свой свет на косых облаках, на тени от них, что я хотел бы этим светом обнять, каковы масштабы грядущего светопролития — всего этого я не знал и, конечно, в момент неравного избиения — здание и сутулый парниша — думал несколько иными категориями. Мне было, сухо говоря, больно и обидно, что никто, ни одна душа, не разглядела во мне что-нибудь этакое…
— Эй.
Так мы с Ней познакомились. Я был разъярён и едва не рыдал, Она выходила с кружка икебаны, задержавшись. Не знаю до сих пор, примерила ли Она на себя роль спасателя, пожалев и выслушав, — я не стеснялся выражений — или в тот пиковый момент, когда я чаял хоть какой-нибудь душевной связи, судьба подкинула нас друг другу.
После я провёл Её до дома, в котором спустя время мы станем жить вместе.
Воспоминание 3
«What goes around — comes around, comes around…»
Justin Timberlake
Я заехал за вещами, мы в очередной раз «расставались».
— Это всё? Последнее прощание наше? — казалось, слезы на её глазах говорили вместо неё.
— …
Мои глаза были почти сухи, как помятый тетрапак.
(Любит она драму)
— Ты решил поиграть в молчанку? Я выскажусь.
— Ну.
Я принял стрелу её взгляда и стал выслушивать то, что слышал N «расставаний» назад:
— Я устала тянуть на себе всё, честное слово, я как ломовая лошадка. Что за отношения, в которых один партнёр сбегает ровно тогда, когда другой в нём нуждается? Вот куда ты теперь собрался?..
(Сегодня я должен был выходить в рейс)
— …лишь бы подальше от меня, да? Разбирайся, любовь моя, сама — и с ремонтом, и с матерью на пенсии, которая, между прочим, наша с тобой ответственность! У неё дом сгорел — думаешь, я одна должна с ней возиться? Мы давно вместе, и я благодарна тебе и всё такое…
— Но?
Ремарка вывела её из речевой прострации. Обстановка была бытово-драматичной — стоял золотой час, и её предистеричное состояние на пару с моим безразличным ожиданием окутали соломенные лучи солнца. Я ходил по дому, собирая вещи в походный рюкзак, она за мной, а за нами поспевали наши тени.
— Что?
— Ты, кажется, сказала «но».
— Я, кажется, не говорила «но»… — Замялась.
— Ты бритву мою не видела?
(Поймал ещё стрелу, возобновив тем самым прострацию)
— Какая к чертям бритва! — Схватила за руку. — Ты не видишь, что мне плохо одной, что я не справляюсь — тебя полгода нет дома! Может, ты там с какой-нибудь молодушкой рассекаешь, а? Может, и не с одной.
Я мягко отстранился.
— Если ты разлюбил, имей смелость сообщить.
Глубокий вздох…
— Ты права. В каждом из портов я кого-нибудь да цепляю.
— Снова клоунадничаешь?
— Нет, я предельно серьёзен.
Теперь вздохнула она. Солнце закатилось за стеклянную многоэтажку, дома стало темнее.
— Подумай. Ты мог бы устроиться к отцу — здесь, рядышком. Жили бы вместе, я и ты. Так сдалось тебе это море?
— Ты же знаешь.
— Я не смогу так больше. — Снова слёзы. — Отмени всё, не уезжай. Я скучаю по тебе…
— Это работа.
— Обними меня.
Пришлось обнять.
— Пообещай, что я дождусь твоей пенсии.
— Всякое случается.
— Я переживаю за тебя…
Я нетерпеливо отстранился.
— Ну, куда ты…
— Пора уж.
Закинув рюкзак на плечи, я бросил ей, как привык, негромкое «пока» и вышел.
Во дворе играли дети, под надзором родителей, бабушек. Вчерашний дождь разродил асфальт лужами, ещё не успевшими испариться.
Я снял рюкзак, положил у ног и аккуратно плюхнулся в самую глубокую на вид лужу. Гражданская одежда вмиг пропиталась вкрадчивой сыростью.
Лужа оказалась совсем не глубокой.
— Мам, смотри, пьяный дядя! — Мимо прошла двоица из серолицей мамочки и её сына.
Я улыбнулся и помахал им. Мамочка, вёдшая сына за руку, засеменила быстрее.
Попробовал взмахнуть руками, слегка расплескал кругом мутную воду. Напротив повисло небо, в котором только зажигались звёзды — со шхуны, особенно в безоблачную ночь, они кажутся такими близкими, что можно рукой коснуться. Я размышлял о нашем с ней странном союзе, предвкушал рейс…
В какой-то момент я поднялся, отряхнулся, взял рюкзак и ушёл прочь, навстречу морю.
Воспоминание 4
«Всё, что нужно пацану, — немного удачи. Всё же есть некто, кто контролирует, чтобы все получили свой шанс»
Чарльз Буковски, «Хлеб с ветчиной»
Я сидел на складном стуле, окружённый кафелем в трещинах, под лампочкой на волоске провода, с гитарой Yamaha C-40 в руках и с недоверием глядел на протянутую мне рыжую купюру.
От владельца руки, подавшей купюру, несло смесью перегара и морепродуктов. Одет он был бедно, но со вкусом (светлый пиджак с заострёнными лацканами, вычищенные, пусть и поношенные, туфли), был слегка небрит, но солиден.
— Ты, пожалуйста, добейся, — проникновенно изрёк он, просто так отдающий сумму, на которую я мог жить целых две недели. — Иначе я найду тебя, где бы ты ни был — и потребую деньги обратно.
Здесь я вспомнил Воланда…
— Хо… Хорошо. Я очень постараюсь, эээ… Как могу к вам обращаться? — Я смутился до дна души.
— Во-первых, о стараниях речи не шло — добейся или сам знаешь. — Подмигнул так, что по шее прошёлся озноб. — А во-вторых, Казимир…
Пожали руки, я представился Моряком.
— Кантемир?
— Казимир. — Добродушно посмеялся. — Металлику знаешь?
К тому моменту я, не дождавшись карманных от родительской четы, уже месяц зарабатывал их в подземных переходах, на братовой ямахе. Брат, старший, однажды уехал в кругосветное путешествие и пропал, последняя весточка от него была выслана где-то в порте Манта, судя по маркам. В семье о нём не вспоминают, как о неудавшемся проекте, а мне, напротив, кажется, что он обрёл счастье — где бы он в эту минуту ни был.
Я рассказывал о старшем брате Ей. Уже тогда Она встревожилась от примерно такой пары реплик:
— Как бы я хотел быть, как он.
— Бросить семью, всё и жить, как какие-то битники или богема? Умереть, вероятно?
— Умирать я не планировал.
Но виду не подала. Было трудно говорить о брате с кем-либо, кроме Неё, — это виделось моим личным, моей галактикой, которую иные, ушлые, непременно попытались бы разъять, объяснить, опорочить и монетизировать, стереть из космоса и предать забвению. Но с Ней я забывал о дистанции, о своих асимптотах, о красных линиях, проведённых между мной и остальными представителями человечества; с Ней мы стали почти цельным, почти единым существом — и Она так же, как и Казимир, любила Металлику.
— Знаю парочку песен.
— Ладно, это я так, праздные вопросы… — Похлопал меня по плечу. — Бывай, Моряк.
Он подмигнул мне, развернулся и оставил наедине с мыслями о том, был ли он на самом деле или я, как со мной временами случается, выдумал эту сцену от скуки и отсутствия «живых» людей в потоке торопящихся домой. Рыжая купюра, впрочем, была реальной и, кажется, не фальшивой — на ней, в переходном полумраке, словно светилась надпись «Две Недели». Остаток вечера, пока пальцы левой руки не устали зажимать баррэ, я считал пришествие Казимира наваждением — уж слишком по-литературному, по-творчески сложилась — как карточная — обстановка.
Чтобы развеяться, я разыграл одну из двух известных мне на тот момент блюзовых гамм:
— Ту-таа, ту-ту! Ту-ту. Ту-ту. Та-та, та-та-та. Ту-ту. Ту-ту…
Акапелла вырвалась из меня сама по себе:
— Мне дали пять тысяч!(ту-ту, ту-ту)
— Совсем ни за что.(ту-ту, ту-ту)
— Я их не заслужил.(ту-ту, ту-ту)
— Теперь в должниках…(ту-таа, ту-ту)
— Мой первый кредит.(ту-ту, ту-ту)
— И нужно добиться!(ту-ту, ту-ту)
— Не знаю, чего.(та-та, та-та-та)
— Я вечный моряк!(ту-ту, ту-ту)
— Я вечный моряк.(ту-ту, ту-ту)
— Я вечный моряк…(ту-таа, ту-ту!)
Парочка девушек, хихикая и о чём-то болтая, прошла мимо и бросила в гитарный чехол мелкую купюру:
— Браво! — сказала одна, другая захохотала. Далее они шли и оглядывались, пока не скрылись.
Чехол был скудно присыпан жёлтыми и синими купюрами и несколькими монетками. Её мать на даче — на всё оставшееся лето — и я смогу принести Ей, помимо своей уставшей тушки, еду из выпендрёжного магазина по пути и Её любимые пионы.
Рыжую купюру я, подумав, отправил в резонаторное отверстие гитары — на удачу.
И пусть через месяц начинается учёба, всё же жить — здорово.
Воспоминание 5
«Что вы хотели бы знать о моём старшем брате?
То, что не было его, — да, это правда…
Скорее всего, я его придумал когда-то»
Я и Друг Мой Грузовик
Мой брат был бабником с тех пор, как я его помню.
Ещё он был… талантливым или, чтобы не клеветать, способным. Именно он занимался моим просвещением, подкидывая книги, музыку, видеоигры мне не по годам, да и просто находясь рядом. Спустя годы в нём мерещится человек-пароход, человек-аэростат даже, которому облака милее, чем горы, долины и низменности.
Каждая очередная его девчонка пробовала быть мне матерью.
— Ты поел? А что читаешь?.. Ого, Драйзер! Я вот не осилила, — бомбардировала вопросами Очередная, зашедшая к нам домой.
— …
— Ну, чего ты хмурый такой… Ты, кстати, на него похож, так похож! Вы случайно не близнецы?
— Он на десять лет старше.
Каждая Очередная, как под копирку, замечала факт нашего сходства. Мы с братом в самом деле походили друг на дружку — шатенисто-рыжие волосы, большие зелёные глаза, сутулая высота на всех как одни выдавали наш род. Однако брата, помимо колоритного фенотипа, выделяли его харизма, фантастическое жизнелюбие, трикстерская хитрость и удача.
Люди к нему тянулись. Однажды (мне тогда ещё не стукнул второй юбилей) он позвал меня в город с собой, «аскать» в одном из парков. Аскать — от ask — это бренчать песни за небольшие пожертвования; позже этим буду зарабатывать и я.
Своей фирменной, обклеенной стикерами Yamaha C-40 брат магнитил людей и даже бродячих животных. В этот раз было так же: происходил карнавал выходного релакса, дружелюбия, музыки и уличного искусства — люди делали фото, снимали видео, знакомились — иногда кто-нибудь просил поиграть, и брат послушно отдавал гитару новоиспечённой звезде сцены.
Всё шло мирно, пока…
— Эу, пацан. — По-видимому, ко мне обратился приземистый мужичок в сером остром козырьке и чёрной олимпийке. — Ты чей бушь?
— Ну, мой он. — Откликнулся брат со скамейки, пока кто-то из зрителей пел цоеву «Кукушку».
— С тобой мы ещё погутарим, — отозвался пришелец и снова обратился ко мне. — Ты слышал, что это место Пятого? А ты тут встал, мелочь.
— ..? — Я втянул голову в плечи и попытался вообще перестать занимать пространство.
— Ну, чё притих, плати. Это платно, понимаешь? — И присвистнул.
— Жек, это мой брат. Младший. Отвянь. — Брат поднялся со скамьи…
— Не заводи шарманку, братух. У тебя деньги есть, мелкий?
Разумеется, денег у меня не было. С чего бы этот индивид проявлял ко мне такой интерес?..
— Понятно. — Протянул Жека. — Ну, придётся стрясти с твоего братишки…
— Погодь, погодь. — Брат живо одёрнул потянувшегося к чехлу бандита. — Есть другой варик.
— И какой же? — Жека хмыкнул.
— Жек, если у тебя выходной, и тебе нефиг делать, можешь взять моего брата в аренду.
— Чего?..
Чего?..
— Покатай его по городу, расскажи про жизнь воровскую или что у тебя там. Разрешаю, только верни его целым. Проверю. — С хитрым смешком проговорил брат…
…и так я оказался на заднем, пахнущем старым кожзамом и спиртом, тесном даже для девятилетнего сидении БМВ с Жекой за рулём. Мы ехали по главной улице города, и Жека рассказывал шокирующие подробности о почти каждом его здании:
— Видишь, вон там с серпом и молотом домик? Мы там кароч с парнями в девяностых казино организовали в подвале. Вход только своим. Сколько клея было вынюхано, ох…
— А на этой высотке мы как-то Настю Магеллан по кругу пустили, на крыше… Знаешь, почему такая кликуха? Она пересосала море членов, вот почему.
— Вон там, глянь, сквер с одним фонарём. Мы кароч с парнями этот фонарь тырили на чермет четыре раза, и все четыре раза он появлялся снова. Коммунальная магия, не иначе.
Из магнитолы играл какой-то зарубежный хип-хоп, выпущенный ещё до моего рождения. Похожий мне ставил брат — помимо драм-энд-бейса, танцевальной в стиле Depeche Mode, сиэттловского гранжа, дарк- и лайт-вейва, мат-рока, микротональщины, споукен ворда, тайных бардов, полевых записей — в общем, что он только не ставил. Ещё дрожа от обстановки и её сюрреализма, я решил поддержать разговор:
— А это какой из Асапов играет, не знаете? — Шустро проговорил я и испугался.
