Механогнозис. Антисмысл: деконструкция Homo sapiens.

XI. О правах, начертанных на воздухе

На третий день пути они достигли Архива Достоинства. Это было колоссальное хранилище пустых, полусгнивших свитков, на которых блеклым неоновым светом мерцали синтаксические конструкции: «Права человека», «Свобода слова», «Неотъемлемые привилегии рождения».

— Современная вера в неотъемлемые права человека выглядит особенно трогательно, — Мудрец пнул один из свитков, который тут же рассыпался пылью. — Примат произносит эту мантру с таким благоговением, будто лично нашел в вакууме космоса выгравированную табличку со своими привилегиями. Очередное нелепое потакание синдрому «Главного героя». Но консоль реальности снова выдает сухой лог: никаких прав в природе не существует.

— Но ведь право на жизнь — это фундамент цивилизации?

— У младенца, падающего в бурную реку, нет никакого «права на жизнь». Есть скорость течения, температура воды и физическое наличие или отсутствие случайного прохожего на берегу. У слабого примата нет никакого «права на неприкосновенность». Есть лишь текущая способность стаи защитить его от кулака сильного конкурента. У гражданина нет «права на честный суд». Есть конкретное здание суда, зарплата судьи, собранная с налогов, и зависимость элит от стабильности гомеостаза. Права — это не метафизическая истина. Это обычный социальный сервис, который функционирует исключительно до тех пор, пока включена инфраструктура муравейника и обеспечивается приток термодинамического избытка энергии. Именно поэтому права мгновенно испаряются там, где рушится государственная машина или стая впадает в режим жесткого физического выживания. Декларации продолжают лежать в архивах, но если за ними больше не стоит сытая бюрократия и организованное насилие аппарата, они превращаются в музейный мусор. Современный гуманизм утверждает, что человек обладает достоинством от рождения. Это чушь. Человек обладает достоинством ровно в той мере, в какой окружающая система готова тратить ресурсы на поддержание этой иллюзии ради своей экспансии.

XII. О бухгалтерии, которой нет во вселенной

Они вышли к Весам Энтропии. Этот колоссальный, покрытый ржавчиной механизм был сооружен из соединенных между собой ключиц. Чаша с надписью «ДОБРО» и чаша с надписью «ЗЛО» раскачивались на ветру, но обе были абсолютно пустыми.

— Справедливость — пожалуй, самая инфантильная и одновременно самая живучая галлюцинация человеческого эго, — Мудрец указал на качающиеся весы. — Это отчаянная попытка навязать слепой физической реальности правила коммерческого обмена приматов. Особь хочет верить, что во вселенной существует моральный баланс: за хорошим действием обязательно следует награда, за плохим — кара. В объективной реальности за пределами человеческого интерфейса категории справедливости нет. Её невозможно обнаружить в уравнениях физики. Атомам плевать на твои страдания, у гравитации нет любимчиков, а энтропия не различает заслуженное и незаслуженное. Рак у трехлетнего ребенка или цунами, хоронящее под грязью тысячи людей — это естественное течение процессов материи, не содержащее внутри себя никакого морального комментария. Сама идея справедливости выросла из древнего механизма взаимного альтруизма: «Я поделюсь с тобой добычей сегодня, рассчитывая, что ты поделишься завтра, а если обманешь — стая тебя накажет». Это примитивная бухгалтерия млекопитающих, которую эго завернуло в сверкающую обертку «высшей ценности». Когда реальность ломает этот контракт, интерфейс примата начинает трещать. И тогда эго изобретает костыли: карму, загробное возмездие, историческую справедливость или вселенную, которая «всё видит». Все эти конструкции выполняют одну функцию — не дать примату признать, что его страдание не имеет адресата, смысла и будущей компенсации.

Странник взглянул на основание весов, где были видны следы запекшейся крови.

— А как же правосудие? Наказание преступника?

— Вот где Зверь проступает сквозь лак интерфейса ярче всего. Обыватель любит авторитетно говорить, что преступник «должен ответить перед законом». Эта фраза звучит солидно, но если вскрыть её софт, внутри обнаруживается не рациональное желание снизить вред или изолировать опасную особь, а древняя, первобытная потребность увидеть физическое страдание нарушителя. Не просто обезвредить, а именно заставить заплатить болью. Вот где справедливость сбрасывает маску и показывает клыки. Изоляция опасного субъекта рациональна. Компенсация ущерба рациональна. Но наслаждение чужой карой — это Зверь, которому дали судейскую мантию, печать и легитимное право аплодировать чужому падению. Судебный приговор воспринимается стаей как магический акт восстановления баланса. Было страдание жертвы — теперь должно быть эквивалентное страдание виновного. Так кровная месть становится правосудием. Только теперь кровь превращается в годы заключения, штрафы и медленное административное удушение. Стая смотрит на это, её лимбический Зверь наедается, и система фиксирует: баланс восстановлен.

Мудрец холодно усмехнулся:

— Восточная метафизика лишь довела эту бухгалтерию приматов до абсолютного, космического масштаба. Там, где западный примат уповает на разовый посмертный суд, восточный изобрёл непрерывный учет — карму и колесо перерождений. На поверку вся эта «глубокая мудрость» оказывается апофеозом рабского соглашательства со своей нищетой. Если тебя от рождения до смерти топчут, держат в грязи и морят голодом, а твой господин жиреет и безнаказанно распоряжается ресурсами, твоя лимбическая система должна либо толкнуть тело на бунт, либо взорваться от ярости. Но бунт опасен для жизни туши. И тогда эго включает спасительную прошивку: «Всё в порядке. Мир справедлив. Просто в прошлой жизни я был плохим приматом, а мой господин накопил благую заслугу. Мне нужно смиренно выполнять рабскую работу, и в следующей итерации симуляции я перерожусь в лучших условиях»