Можжевеловый роман. Цикл повестей

Часть вторая

Глава первая

После смерти жены из родни у Анатолия остался только дед по материнской линии. Жил старик в одном из тех таёжных поселений, названия которых не остаются на слуху. В окрестностях со времён его основания добывали руду, село жило размеренной жизнью. Наверное, так бы всё и продолжалось, если бы какой-то землекоп-любитель из местных не отыскал самородок. Слухи быстро разошлись, но Москва оставила их без внимания. Разведка золота в районе села уже проводилась и не оправдала вложений. Никто не верил в существование там промышленных запасов, однако энтузиасты не отчаивались. Местные не гнали их, поскольку старатели приносили в село деньги.

Анатолий давно обещал навестить деда, да всё откладывал. Теперь он ехал к нему без приглашения…

Стоял октябрь. После спасения политика Анатолию навязали отпуск. За выслугу его ждала ранняя пенсия, а до того спасателя планировали упрятать в контору, как говорили, для его блага. Сам виновник спора о будущем назначении не догадывался. Сообщить ему решили после отпуска, понимая, что будут возражения.

Короткой дороги к родственнику Анатолий не знал, да её попросту не было. После посадки в одной из алданских периферий, на востоке улуса, добраться до села можно было только по реке – и то с пересадками. Но Анатолию повезло дважды: сначала ему встретился буксир, сплавляющий лес сразу через три пересадочные точки, а затем якут дядя Паша, не забывающий добро.

Познакомились эти двое прямо на реке, когда дядя Паша не от хорошей жизни посадил свой «кукурузник» на воду. У него был диабет. Мужчина откинулся на спинку кресла, ватными руками полез в бардачок, но вытащил их оттуда с ироничной ухмылкой. Перед вылетом он забыл пополнить запасы сахара и теперь умирал. Молиться дядя Паша не умел, поэтому стал проклинать себя. Краем глаза он видел плывущие на него брёвна и готовился быть погребённым под ними, как вдруг на подножку самолёта вскочил Анатолий. Упёршись спиной в фюзеляж, спасатель стал отталкиваться от потока древесины. У него получилось, но пилот уже не различал происходящее. Он мог лишь тянуться к поблёскивающим в бардачке ампулам с глюкозой, и Анатолий всё понял.

Течение было слабым, а невозмутимый капитан буксира благополучно провёл лес мимо самолёта. Он сигналил Анатолию, но тот махнул ему, веля плыть своей дорогой.

Когда им ничего не угрожало, спасатель потеснил дядю Пашу и, сев за штурвал, положил его голову себе на колени. Затем он вколол мужчине глюкозу и стал ждать. Лекарство подействовало быстро. Спустя несколько минут на округлое лицо дяди Паши вернулся румянец, а его маленькие чёрные усики перестали вздрагивать от вздохов. Он приосанился и, осмотрев пустынные берега реки, с изумлением обратился к спасителю:

– Откуда ж ты взялся, дух Алдана?

Анатолий хмыкнул. Он остался без транспорта и, не стесняясь, намекнул на это якуту:

– Тебя ждал. Думал, до Учурского хребта меня докинешь, к селу!

– До хребта могу, а дальше сам иди. Отшельник там живёт, у него лодка. Заплати и плыви с Богом. Сам я геологам оборудование везу, не по пути нам, – дядя Паша пересадил Анатолия на пассажирское место и запустил двигатель. Он ещё не окреп, но, подышав в открытую дверь, решился взлетать…

Его не всегда звали дядей Пашей. В молодости якут был одним из тех безымянных работяг, которые отзывались на команды «подай-принеси», однако такая жизнь оленеводу Павлу Сахатову быстро опротивела. Он всё бросил и ушёл в армию, откуда старшим сержантом попал на Кавказ. После Афганистана ему дали вольную; к первой чеченской кампании попытались вернуть в строй, но списали из-за диабета. К тому времени, помимо болезни, Сахатов обзавёлся семьёй. Рискованные приключения остались для него в прошлом; теперь мужчина имел график вылетов, льготы и стабильность…

Анатолий всего этого не знал. Он смотрел в иллюминатор, думал о своём и иногда улыбался, когда дядя Паша пел хиты, принесённые в Алдан прогрессом. Спасатель не заметил, как уснул. Разбудила его тряска при посадке, и синее прежде небо уже пестрело красками заката. Сел дядя Паша на воду, в районе опушки, где ему сигналил костёр.

Там, на левом берегу реки Учур, стоял лагерь геологов. Самолет встречали всей группой – вшестером. Анатолия дядя Паша никуда не отпустил, велел ждать утра. Он поручил его досуг двум молодым геологам, и те сразу засуетились не то от удивления, не то по воспитанности. Видя такое послушание, якут заважничал. Самодовольство шло его лицу, но начальник экспедиции, худощавый, обросший мужчина с красными глазами, не церемонясь, испортил пилоту настроение:

– Дядь Паш, час твоё величество ждём, ужинать не садились! Партии на тебя нет. Раньше, как штык, минута в минуту был на месте. Портишься, одним словом, – мужчина поднёс к лицу инвентарный список и, щурясь, полез в самолёт.

– Виноват, Артём Данилыч, обстоятельства… – дядя Паша замолчал. Он ждал расспросов по поводу своего опоздания, но за разгрузкой новой радиостанции и ящиков с продовольствием про него забыли. О приступе геологи не узнали: Анатолий взял вину на себя, сказав, что пилот сбился с графика, выручая его. Соврал он наполовину, но дядя Паша облегчённо вздохнул.

Посиделки возле костра затянулись до первых звёзд. У геологов был праздник: к ним прилетела провизия. Половина выпивки кончалась в первую же ночь, остальное прятали на «лечение» и обмывку важных открытий. Закуску, наоборот, экономили, довольствовались ухой, заедая её свежими лепёшками. В конце жевали консервированные фрукты, большую часть которых отдавали молодым.

Несмотря на октябрьскую прохладу, мужики сидели по пояс раздетые. Их спины были рельефными от кирки и лопаты, на плечах белели полоски от лямок. Все тогда мечтали о женщине, и чем сильнее геологи пьянели, тем лиричней становились их песни.

Дядя Паша пил мало. Он смотрел на костёр и бросал в него хлеб, чтобы задобрить духов. Остальные ритуалу не противились. Они завидовали вере, где, отдавая крохи, получаешь весь мир, тогда как их кумир требовал отдачи, а вознаграждал богатствами, которые принадлежали другим. Анатолий не пил вовсе. Он за компанию налил себе кружку и смачивал в ней губы, которые потом щипало, болью отгоняя сон. Спасатель боялся спать. С каждым днём ему всё сложнее было вспомнить лицо жены, а он хотел страдать.

Геологи разошлись без прощаний, по одному; дядя Паша ушёл ночевать в самолёт. Анатолий несколько секунд просидел один, однако заметил это лишь тогда, когда его руку лизнул сторожевой пёс. Зверь был беспородный, лохматый, с умными глазами – обыкновенная дворняга. Но Анатолий за то его и полюбил. Он приласкал пса, и эти двое уже не чувствовали себя одинокими на чужбине.

Ночь стояла ясная. Сырые дрова сильно коптили, а запах хвои стискивал дыхание. Вниз по реке мерцала жёлтая точка. К ней тянулись следы вдоль берега, и Анатолий угадал в огоньке хижину отшельника, о котором упоминал дядя Паша. Берег был каменистым, мокрым, влага поблёскивала под луной. Различая дорогу, спасатель не в шутку пробубнил псу: «Кто-то нас ждёт там». Он почти решился идти к хижине и будто ждал одобрения, но животное лениво зевнуло, завалилось на ботинки Анатолия и заскулило… На дне котелка ещё оставалась уха. Юшку мужчина выпил, а рыбу отдал компаньону, отделив её от костей. Пока пёс ел, он сходил на реку, набрал в котелок воду и поставил его откисать.

Скоро очаг отшельника погас. Угасал и костёр Анатолия, но спасатель забросал его ветками, что периодически делал до самого рассвета.

А пёс геологов ёжился у него в ногах и дрожал. Не от холода – от счастья.

Глава вторая

Дядя Паша проснулся от стука и неохотно провёл ладонью по запотевшему стеклу. На улице ему улыбался Анатолий с уже собранным в дорогу рюкзаком. Убедить его остаться на завтрак якуту не удалось. Спасатель кивнул в ответ на напутствие: «Не переломай на камнях ноги!» – и был таков.

Пёс геологов не хотел его отпускать. Он брёл следом, лаял, и в итоге животное посадили на цепь. Анатолий напоследок шепнул ему что-то, погладил по носу, а затем без оглядки ушёл.

До хижины отшельника он добрался за час. Из трубы валил дым, но дома никого не было. Анатолий постеснялся заходить внутрь и решил дождаться хозяина во дворе. Поскольку на буржуйке что-то варилось, он не рассчитывал потратить на это много времени. Так и получилось. Спасатель не успел приструнить хозяйских собак, как у хижины объявился длинноволосый седой старик. На нём были шерстяное трико, ушанка с разведёнными в стороны «ушками» и тёплая жилетка того образца, который Анатолий заметил на геологах. Шёл отшельник вальяжной трусцой, с промывочным лотком под мышкой, присутствие чужака его не смущало.

Во дворе этого человека стояло много современного оборудования вроде бензопилы и генератора. Обратив на это внимание, Анатолий понял, что к гостям отшельник привык. До встречи лицом к лицу старик избегал его взора. Он свистел себе под ноги, а при рукопожатии уставился на спасателя с безразличием. Анатолий заговорил первым. Отвечая на холодность немногословием, он сразу спросил хозяина про лодку, на что получил приглашение в дом. Лоток старик не прислонил к стене, где стоял другой инструмент, а обозлённо швырнул.

Он не оценивал свои услуги определёнными рамками, – отшельник ждал, пока клиент сам начнёт торг. С такой тактикой он всегда оставался в выигрыше: новички предлагали больше, чем нужно, а прожжённые счетоводы заглядывали к бирюку нечасто. Обычно обменивались товаром на товар. У Анатолия были деньги, но импортный нож – давний подарок от коллег – занимал в его рюкзаке многовато места. Отшельник посмеялся качеству лезвия, однако ручка из крокодиловой кожи его соблазнила. Мужчины отплыли после кружки медовухи. Как бы Анатолий ни отмахивался, хозяин настоял, сказав, что она на удачу.

До села было тридцать километров по течению реки. Стояли первые морозы, и трава белела от инея. Гребли по очереди: на спокойной воде – Анатолий, на порогах его заменял лодочник. Однажды в пути им встретилось семейство медведей.

Там, на берегу, кроной в воде лежало засохшее дерево. Медведица дремала на камнях, а двое её медвежат носились по стволу, то вгрызаясь в сучки, то вступая друг с другом в борьбу, пока один из них не падал в воду. И тогда мать рычала на победителя, после чего тот без пререканий прыгал следом за побеждённым. При виде людей медвежата испуганно поплыли к берегу. Медведица заревела, задрав морду, но лодка пронеслась мимо, и вскоре встревоженная мать забыла про её существование. Она закрыла глаза и от фырчанья прильнувших к ней детёнышей словно улыбнулась…

Шум с рудников извещал о цивилизации за несколько километров, на близость села же указывал только ветхий причал с тянущейся от него в лес тропой. Там лодочник не повернул назад, а вызвался довести Анатолия до места. На это уговора у них не было, но отшельник вдруг вспомнил, что ему нужно отовариться.

Заиндевелые листья хрустели под ногами. Сельские собаки издалека узнавали о гостях и бесились, пока те не успокаивали одну из них. Стоило животному замолчать, утихали и остальные.

На чужаков местные не обращали внимания. В тех, чьи лица горели азартом, они узнавали новоприбывших, а угрюмые мины указывали им на отчаявшихся беглецов. Спутника Анатолия селяне хорошо знали и кивали ему с какой-то сочувственной ухмылкой. Вскоре мужчины разделились. Отшельник прибился к компании двух гуляющих женщин; спасатель пожал ему руку и ушёл своей дорогой.

Он не видел деда четыре года, поэтому с трудом нашёл тропу к его дому. Собственно говоря, её не было. В лачуге с покосившимся забором Анатолия никто не встретил. Входная дверь была припёрта вилами, а в единственном окне не горел свет. Спасатель испугался. Он машинально посмотрел в сторону окраины, где стояло кладбище, но не успел додумать скорбную мысль. Без оклика ему в спину ударил монотонный голос: «Дед Рома теперь у кума живёт, вон в том доме, где петух на заборе. А сейчас он со старателями в столовой». Оглянувшись, Анатолий увидел худощавую, с отрешённой улыбкой, старушку. Она покачивалась над галдящими у ног гусями, опиралась на трость, такую же старую, как она сама, и Анатолий обнадёженно вздохнул.

Селянка оказалась права, он нашёл деда в столовой. Под одобрительные возгласы старик прибивал к стене вешалку. Сил в руках уже не было, но молоток он не бросил до победного конца. Облысевший, с густыми бровями, в колючем, жёстком костюме, старик по-ребячески удивился своей удали, и Анатолий, поддакивая, обнял его.

Роману Васильевичу было девяносто. Память ему пока не изменяла, но он неохотно признал в поседевшем, исхудалом пришельце внука. Про смерть его супруги старик не знал. Он первым делом спросил о ней, на что Анатолий ответил, не задумываясь: «Ждёт теперь меня, соскучилась». В горле у спасателя застрял ком, однако Роман Васильевич давно разучился подмечать детали. Мужчины прошли к свободному столику, усадили друг друга и с неловкостью уставились на скатерть.

Несколько секунд они молчали, каждый о своём: Анатолий поглаживал на запястье всё ту же выцветшую жёлтую ленту, а старик угадывал, с какой стороны подойти к внуку с вопросом о ней. В конце концов, решился, да промахнулся с догадкой. Не было у Анатолия ни маленькой дочки, ни тоски по дому. Была пустота в душе, но спасатель об этом не сказал: не хотел расстраивать деда.

Тем временем за соседним столом бурлила потасовка. Поссорились из-за пустяка: один старатель пролил водку мимо стаканов приятелей. Уладила конфликт кассирша. Она рявкнула из своего окошка, и мужики, наперебой хваля её роскошную сивую косу, поостыли. В последующие минуты каждый из пьяниц соблазнял ту накрашенную толстушку непристойностями. Кассирша отмахивалась. Она набивала себе цену, чем пополняла кассу за счёт угодливых кавалеров. Не пресмыкался перед ней только Анатолий, что оскорбляло женщину. Она нарочно начала любезничать со спасателем, и её поклонники не оставили это без внимания.

Когда Роман Васильевич повёл внука домой, старатели пошли за ними. Неподалёку от столовой они дали о себе знать. Тот, что был пьянее, принялся учить Анатолия этикету, но спасатель, безразлично кивнув в ответ на услышанное, продолжил путь. Тогда пьяница схватил его за воротник, достал нож и… он не успел погрозить им, как лезвие отлетело в сторону, отломленное пулей.

В первые секунды после выстрела время на площади остановилось. Люди замерли в осмыслении произошедшего; Анатолий закрыл собой деда, но, разглядев стрелка, выпустил родственника из объятий. Там, за пределами толпы, с ружьём наготове стоял учурский лодочник. Он плюнул себе под ноги, поправил приклад, правда, до второго выстрела дело не дошло. Кто-то из зевак крикнул ему: «Полегче, Вик, в дураков не шмаляют!», на чём и порешили. Отшельник был в хорошем настроении. Рядом с ним стояли сани, набитые продовольствием и боеприпасами, на привязи сопели два лайчонка. Он пообещал Анатолию вернуться за ним спустя две недели, после чего ушёл. Высмеянные зеваками, покинули площадь и зачинщики ссоры. Про спасателя они не забыли, буркнули ему: «Увидимся!» – но их уже никто не слушал. Все глядели вслед уходящему лодочнику, а тот же голос из толпы шутил: «Старик ещё своё слово скажет, этот смогёт!»

Глава третья

Виктор Гаврилович Мухортов приехал в Алдан в середине семидесятых. Надоумили его тюремный срок за кражу и год в компании сокамерника, который бредил идеями о золоте. Тот мужчина божился, что нашёл на реке Учур самородки. Зарыв их во время облавы, он не терял надежды вернуть утраченное, но до освобождения не дожил. Перед смертью уголовник взял с Мухортова слово завершить начатое им дело. Виктор Гаврилович не подвёл. Он поселился на реке, где барыжничал, искал тайник сокамерника и никого не трогал. Год за годом. Мужчина не заметил, как в лишениях и неудачах пролетели тридцать лет его жизни. За всё это время он не нашёл ни одного самородка, но остановиться уже не мог. Иногда по ночам Мухортова мучила бессонница. Прошлое давало о себе знать, и он допоздна перебирал письма, которые ему после школы строчила воздыхательница. Он читал их фрагментами, а затем с тоской смотрел на пламя керосинки и гадал, нашла ли та девушка счастье после его отказа и какой стала. Мухортов молился за неё. Ему хотелось выпрашивать ей счастье у Бога, теперь это было для него единственным утешением. Он упустил любовь по легкомыслию, а к старости остался один. И даже его имя в документах стёрлось от времени: вместо Виктора значился Вик…

Уже смеркалось, когда Роман Васильевич усадил внука за стол. Хозяин дома отсыпался после смены на рудниках, и Анатолий с ним не познакомился. Он устал не меньше, но не хотел обижать деда – тот готовил для него ужин: подогревал похлёбку да дрожащими руками вытаскивал из закромов сухари. Себе старик тарелку не поставил, он дожил до тех лет, когда голод мало волнует плоть. Отужинали молча, с редкими замечаниями о погоде и планах на зиму. Мороз уже установился. В каждом дворе дровницы были набиты чурбанами, а топоры стояли наточенными; промысловики уже завезли в избушки оборудование, провизию, подготовили капканы. Снега толком не было, отчего холод ощущался в разы сильнее.

Роман Васильевич уложил внука ближе к топке, но сквозняк доставал его и там. Сам старик взобрался на печь, где, наоборот, охал от жара. Глядя на деда, Анатолий улыбался. Ему было хорошо. Снег валил за окном, заглушая вой сельских собак, и мужчина наверняка вспомнил тогда пса геологов. Он сладостно наморщился при тех мыслях и впервые за много ночей не поцеловал правое запястье. Не успел: уснул, едва закрыл глаза.

Хозяйская кошка то и дело приходила подремать рядом с ним. Она не будила спасателя, хотя Роман Васильевич всякий раз прогонял её. Старик смотрел на внука теми же безмятежными глазами, что и двадцать или тридцать лет назад. Его сон был прерывистым, столь же беспокойным, как беспокойно кружился на улице снег. За окном начиналась зима.

Фото автора

Глава четвёртая

Анатолий проснулся от бьющего в глаза солнца. Небо было синее, редкие порывы ветра сдували с крыш сыпучий снег. Спасатель ещё не стянул с себя одеяло, когда в комнату вошёл хозяин дома, средних лет конопатый брюнет с волосатыми руками. Он взял со стола банку рассола и, отхлебнув из неё, лениво процедил: «Будем знакомы. Миша». Руку он не протянул, а быстро оделся и ушёл. В сенях мужчина ещё долго скрипел половицами, расхаживая и разнашивая одеревеневшие валенки. Анатолий секунду посмеялся этому, но потом шорохи из-за печи перетянули его внимание. Там, поднося к свету старые фотографии, вздыхал Роман Васильевич. Иногда он подолгу всматривался в пожелтевшие лица и не мог вспомнить, кто глядит на него из прошлого. Одна фотография особенно озадачила старика. Чумазый мальчишка на ней стискивал в объятиях такого же неряшливого щенка, и Анатолий улыбнулся, узнав на снимке двенадцатилетнего себя. Дед с ним не согласился:

– Как же ты отца не узнаёшь? Это мы его после охоты щёлкнули!

– Это вы меня щёлкнули, когда домой из леса вернули!

Роман Васильевич задумался. Перед его глазами пронеслись ярмарка, золотая осень и тряска монет в кармане, после чего старик воскликнул:

– Это когда мы возвращались с торговли, у нас ещё сломалась телега, да?

– Не сломалась, просто дерево упало поперёк дороги, и вы с отцом пошли разгребать завал. С нами был лайчонок, до которого на ярмарке очередь не дошла. Вы разрешили мне его оставить, а я сплоховал…

– Щенок сбежал, пока ты его к ручью вёл, точно помню!

Анатолий кивнул и продолжил:

– От этой трагедии вы с отцом не огорчились. «Его потому и не стали покупать, что от хромой собаки в тайге нет проку», – так вы меня утешали.

– А ты поутру ушёл искать того щенка, – Роман Васильевич усмехнулся. – Упрямый даже в детстве был… приладил моего коня к повозке – и в лес. Отец за тобой на своих двоих помчался, как только понял, в чём дело. Догнал, стало быть?

– Догнал. Я щенка нашёл у того же ручья, в заброшенной норе. Мы бы и сами вернулись домой, да на нас вепрь из леса как попёр! Конь с упряжи сорвался, а мне что делать?! Я лайчонка за пазуху – и на дерево. Ладно, что хоть помощь подоспела, – на секунду Анатолий смутился, а его деда это только раззадорило:

– Ох, до чего же отец был горд тобой! Как вернулись, он всем тебя в пример ставил, а ты что же – щенка обнял да в слёзы, тут-то газетчик и подоспел с фотоаппаратом.

– Как там было сдержаться, когда конь сам домой прискакал, а уши ты мне уже открутил за него, – Анатолий рассмеялся, но, взяв у деда фотографию, холодно отрезал: – Щенок-то в упряжке бегал, когда подрос. Пока волки не загрызли. Вот она, доля собачья…

Роман Васильевич на это промолчал. За окном уже рассвело, и старик, отложив фотоальбом, решил завтракать. Стол он опять взял на себя, а внука, чтоб не лодырничал, отправил чистить во дворе снег.

Зиму Анатолий почувствовал ещё в сенях: не занесённая с вечера обувь была холодной и колом торчала на ноге. На улице же слепило солнце, и там мороз ударял только по зубам, которые с непривычки ломило. Анатолий не курил, поэтому, сомкнув губы, сразу взялся за дело. Ещё не затвердевший и не слипшийся снег легко поддавался его сильной руке, мужчина не успел устать. К его возвращению в дом самовар уже закипал. На столе нагоняли аппетит земляничное варенье и блюдце с сушками, на которые Роман Васильевич с досадой шамкал почти голыми дёснами. Он снова ничего не ел, а только пил чай, охлаждая его оледеневшими ягодами из банки.

После работы Анатолий раскрепостился, и дед без труда навязал ему свои размышления. В часе езды от села стояла лачуга шамана-знахаря, которому местные раз в неделю доставляли гостинцы. В тот день для подобной цели снаряжалась повозка, и Роман Васильевич уговорил Анатолия ехать. Он чувствовал, что внуку не помешает разговор с шаманом, хотя на словах послал его просто «развеяться».

Глава пятая

Молодой извозчик, которого снарядили в путь, без умолку болтал, от него несло перегаром. Он с ветерком подгонял лошадей, и Анатолий всю дорогу протрясся в телеге, вцепившись в борта. У сменившего редколесье бора экипаж встал. Дальше лошадям проезда не было, и доставку посылки для знахаря извозчик поручил Анатолию. Чуть поодаль лес позволял проехать телеге до самого места, однако парень не забыл, за какую услугу Роман Васильевич сунул ему в карман деньги. Он остался с лошадьми и скоро потерял спасателя из виду.

В бору пахло осенью. Недавний снегопад не просочился в чащу, и на чёрной земле желтели иголки. Мешок с провизией был забит под завязку и цеплялся за сучки, как бы Анатолий его ни перехватывал. С пути он не сбился: протоптанная ещё по грязи тропа вела точно к лачуге знахаря.

Вместо гостеприимства спасателя встретил там собачий лай. Упряжка с тремя лайками стояла у самого порога, на поручне саней висело ружьё. От начавшейся суеты пол в лачуге заскрипел. Внутри было темно, и Анатолий не разглядел прильнувшего к окну человека. Он ожидал встречи с хозяином, но когда дверь приоткрылась, оттуда засверкали плутоватые глаза Вика.

Интерес к визитёру скоро покинул отшельника, он забросил на сани скрученный ковёр, пару новых унтов и, не дожидаясь расспросов, пробурчал: «Умер знахарь, дня три как, может, и больше. Утром схоронил его». В лачуге было много безделушек, стоивших денег. Лежали там и бусы из драгоценных камней, и ритуальный наряд из соболиного меха – всего Анатолий разглядеть не успел. Вик вывел его на улицу, обложил койку знахаря соломой и поджёг. Хижина полыхнула быстро. Сухие брёвна разразились треском, который пугал лаек, но нисколько не смущал самого Вика. Тот стоял у порога, крестился и ненаигранно молил Бога о прощении. Анатолий видел на щеках старика слёзы, поэтому не вмешивался в его безумие. Он увёл собак к деревьям, на что их хозяин фыркнул, с силой захлопнул уже закоптившуюся дверь и пошёл к упряжке. Спасателя он будто не замечал, хотя продолжал отвечать на его непрозвучавшие вопросы: «Много лет были знакомы… пусть никому его жизнь не достанется… умер знахарь, так в селе и передай!»