Красная ворона

– Не могу, – он покачал головой.

– Ладно, пусть… Только не уходи! Когда ты рядом, очень плохого не случится.

– Я уйду, когда буду уверен, что ты выздоравливаешь. Устроит?

Я хотела кивнуть, но от этого усилия мир расплылся и разбежался.

А когда стал четким и целым, оказалось, что собрался неправильно. Видны были неточности и погрешности, и даже лицо Рина, только что бывшее гладким и ровным, состояло теперь из множества кубиков и пирамидок, неплотно пригнанных друг к другу. В зазорах пульсировало что-то пугающе блестящее.

– Я умру, да?

– Нет. Побредишь и потемпературишь еще день-другой, а потом три недели просто полежишь в больнице.

– Ты врешь. Ты не он, я знаю! – Я потянулась, чтобы толкнуть кубическую пародию на моего брата в грудь, но рука упала. – Ты прячешься за его глазами, чтобы пугать меня!

– Все мы за чем-то или за кем-то прячемся. – Он снова стал рассыпаться: кубы и пирамидки теряли свои острые ребра, превращаясь в шарики, которые, пружиня друг о друга, закружились в хаотическом танце. – Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание? Наше сознание выстраивает бытие, как летний домик, прячется за его створки и шторки, размещается с максимальным комфортом, вытянув длинные ноги в штиблетах и послав слугу за чаем, или наше бытие взращивает сознание, поливая его, как заботливый садовник, и удобряя компостом из догм, стереотипов и социальных устоев?

Я не понимала его речей, но отвечала, боясь потерять контакт – лучше Рин, даже рассыпающийся и странноватый, чем мутные гуманоиды. До сих пор не знаю, что из вещаемого им тогда было реальным, а что – плодом моего раскаленного мозга.

– Отчего принято считать, что сфера – предел совершенства? Потому лишь, что не имеет начала и конца, является символом бесконечности и абсолютного нуля? Для меня совершенство в движении, в росте, в многообразии. Стоугольник или стотысячеугольник, ромбоэдр, тетраэдр, ромбододекаэдр… Не простота, но бесконечное усложнение. Гиперкуб…

Он сложил ладони, и между ними возникло нечто многогранное и мерцающее.

– Но ведь природа любит простые формы. Солнце круглое, яйцо овальное. Голова у человека почти круглая. Разве не это мерило совершенства?

– Любая простота – лишь составная часть. Мы видим кусочки мозаики и превозносим их за ясность, доступную нам, но всю картину целиком лицезреть не можем.

– Даже ты?

– Даже я…

Рина гнали из больницы домой. Я слышала, как врачи втолковывали, что мне нужен покой и лекарства, а не его пустая болтовня. Он огрызался. Применять силу не решались – видимо, напоровшись на его взгляд. А может, выгнать мешало то, что ни мама, ни папа ребенка не навещали. Только брат.

Как-то мне привиделось, что бреду по пустыне. Очень жарко, босые ступни обжигает песок и ранят острые камушки. И вот он, оазис, с пальмами и ручьем, за ближайшим барханом. А может, это мираж? Но если и так, спасибо ему: я бы давно уже не смогла переставлять ноги, если б не призрак рая впереди. Рядом бредет верблюд с львиной головой и голосом брата и толкует о вечной игре в домино с Создателем.

– Открываешь костяшки, медленно, по одной, и на каждой – шесть, шесть, шесть, и ты не можешь сделать ни единого хода, ты заранее знаешь, что проиграл, и каждая следующая кость, которую ты возьмешь со стола, будет такой же. А Создатель с ласковой меланхоличной улыбкой будет выкладывать свои кости в причудливом узоре, и все у него сойдется.

– И что тогда делать?

– Не играть. Встать, развернуться и уйти. Только не оборачиваться, чтобы не превратиться в соляной столб. А потом можешь сесть поиграть с кем-нибудь попроще, чтобы бросить косточку своему самолюбию.

– Эй, верблюд, да ты гонишь!

– Гоню, – он покорно склоняет голову, пряча под мешками век ехидные глаза, и шелестит густой гривой. – А ты знаешь, отчего осенью листья желтеют и багровеют?

– Оттого, что хлорофилл, ответственный за зеленый цвет, разрушается прежде других веществ, – выпалила умненькая девочка.

– Это по-научному. А на самом деле – позаботились творящие разумы. Те, которые здесь, на Земле, все выдумывали, экспериментировали и мастерили – команда старичка Йа. Если бы листья просто жухли и темнели, а не расцвечивали все вокруг яркими красками, от лимонного до рубинового, тяжело было бы переносить смерть лета. Та самая осенняя депрессия загрызла бы совсем…

Рин сидит на стуле у моего изголовья. На нем больничный халат салатного цвета (вот откуда у моих гуманоидов мутно-зеленые тела!), благоухающий и чистый до хруста. А выражение лица кислое, словно заставили съесть полкило лимонов.

– В третий раз ты меня утопишь с концами.

– В третий? А-а, ты имеешь в виду Грязнуху, босое милое детство?.. Но тогда я искренне хотел научить тебя плавать.

– Ты всегда и во всем искренен. Особенно в ненависти. Скажи, что у меня за карма такая – всё тонуть и тонуть?

– Ты Рыба по гороскопу. Вот и плещись на здоровье!

Он ответил небрежно и беспечно, но кислота с физиономии не пропала.

– Слушай, зачем ты здесь торчишь? Я же вижу, как тебя это достало. Шел бы домой, к своим друзьям и подружкам.

– Отпускаешь, да? Мне тебе в ножки поклониться за милостивое позволение или ступни облобызать? Кажется, мы давно договорились: всегда и везде я делаю то, что хочу и считаю нужным.

– Правильно: у тебя плохое настроение – так не парься, испорти его ближнему.

– Что-то я смотрю, ты слишком бодрая стала. И лопочешь внятно и осмысленно. Может, и впрямь мне пора сваливать из этой осточертевшей до зубовного скрежета больнички?

Я тотчас пожалела о своих словах.

– Нет, Рин, не уходи! Пожалуйста. Мне еще плохо…

– А доктор сказал, что кризис миновал и ты идешь на поправку.

– Не верь ему, он врет. Останься хотя бы на сегодня, ладно?

– Ладно. И без того собирался на всякий случай проторчать и эту ночку. Полсуток недосыпа меньше, полсуток больше – какая разница?

– Спасибо! Скажи, а родители сюда приезжали?

– Ну что ты. У них нашлось с полсотни более важных дел, чем навестить дочь, даже если она трепыхается между тем светом и этим. Впрочем, вру: отец заходил в самый первый день. И все оплатил: отдельная палата, как ты, наверное, заметила, лекарства, услужливые медсестрички. Сервис на высшем уровне! Еще мама периодически сюда названивает, справляется о твоем градусе и тонусе. Разве это не проявление родительской заботы?

– О да. Более чем.

– Неужели, сестренка, ты все еще по ним скучаешь и на что-то надеешься?

– Уже нет. Давно. Ладно, замнем – не слишком полезная для здоровья тема. Слушай, можешь что-нибудь сотворить?

– Что, например?

– Какую-нибудь чудесность. Только приятную. И я от радости сразу поправлюсь.

– Офигеть. Даже здесь меня эксплуатируют! – наигранно возмутился Рин. Задумавшись на пару секунд, смилостивился: – Так и быть! Только это будет экспромт, никаких заготовок я не делал.

Брат развел ладони, и между ними завихрилась радуга, распавшаяся на множество бабочек. Они разлетелись по всей палате – огромные и яркие, тропические, и простые капустницы и лимонницы. Одна из них, переливчато-синяя, уселась на одеяло вблизи моего лица. Казалось, она только что вспорхнула с орхидеи в амазонских джунглях и еще хранит на лапках и усиках душный и сладкий аромат.

– Здорово! Красота какая…

– Наслаждайся. Хотя по мне – скука смертная. Банально. Подумал: 'Пусть будет маленькое, легкое и красивое' – и вот, пожалуйста! Не болей ты, я бы себя не сдерживал, и вышло бы круче.

– Вроде гигантских каракатиц или пауков? Нет уж, спасибо!

Рин почесал ухо, на которое присела малиновая красавица с черными иероглифами на кончиках крыльев. Бабочка неторопливо взлетела, а когда он опустил руку, приземлилась на то же место.

– Интересно, какие из дев-трясавиц на тебя набросились… – задумчиво пробормотал он.

– Что-что? Какие еще девы?

– Девы-трясавицы, они же лихорадки. Их двенадцать сестер: Трясея, Огнея, Озноба, Гнетея, Ломея, Желтея… и так далее. От одной горишь, от другой мерзнешь, третья кости ломает. Зловредные такие девки, вроде нечисти.

– На меня не одна набросилась. И озноб был, и жар, и кости ломило. Но больше всех доставала Бредея. Есть такая?

– Раз доставала, значит, есть.

– А ты их пытался прогнать, да? Исцелял меня, пока я в отрубе была?..

Слезы благодарности навернулись на глаза – от слабости тянуло плакать от малейшего пустяка, а тут такое самопожертвование. (То, что именно по вине Рина на меня набросились несимпатичные и злобные девицы, как-то забылось.)

– Ну, что ты. Я не дурак, чтобы исцелять: тут таких дров наломать можно, – Рин снял с уха щекочущую его бабочку и пересадил на тюлевую занавеску. На ней уже красовалось множество трепещущих ярких созданий. – Стоит заниматься только тем, в чем ты профи. Тебя ведь и без меня неплохо подлечили, верно?

Он ушел рано, пока я спала. И бабочки тоже. То ли вылетели в дверь следом за ним, то ли упорхнули в открытую фрамугу.