Грань

Я высвободил рукав и пересел на другое место. Женщина проводила меня тяжелым горячечным взглядом.

А ведь когда-то таких, как она, было множество. Среди последствий Катастрофы самыми тяжелыми оказались психологические: от шока, испытанного при колоссальном взрыве, от обрушения всех опор и основ десятки миллионов людей повредились рассудком. Психозы, фобии и паранойи стали привычным явлением. Неврозы и депрессии вошли в норму, закрепилось фоном. Душевнобольные представляли опасность не только для себя самих и ближайшего окружения. Развелось немало пироманов, демонстративных камикадзе, уводивших с собой в мир иной случайных прохожих или соседей по дому, шизофреников с «милосердной» манией уничтожить всех до единого, дабы люди не мучались от холода, голода и вечной тьмы. Не было страны, где проблема душевного здоровья нации была бы менее остра, чем восстановление разрушенного.

На восьмом году после Катастрофы в этой сфере был произведен кардинальный прорыв. Венгерские ученые изобрели аппарат, позволявший переносить сознание одного человека («ведущего») во внутренний мир другого («ведомого»). Таким образом, психологи получили возможность узнавать, насколько опасен или безопасен данный субъект, насколько необратимы изменения в его психике. До этого открытия всех, кто был – или казался – душевнобольным, пожизненно изолировали. Развилась своего рода охота на ведьм: любой, кто хоть как-то отличался от общей массы, мог попасть под подозрение. Отряды «психологического контроля» разожгли настоящий геноцид, грозивший истребить остатки населения и превратить землю в пустыню с жалкой горсткой «самых нормальных» – с лицами закоренелых палачей и руками по локоть в крови.

Поистине, «Мадонну» не зря окрестили именно так…

Подумав, душевнобольная последовала за мной, плюхнулась рядом и открыла рот, готовясь продолжать словоизвержение. К счастью, поезд распахнул двери на остановке.

Я вылетел из вагона. Лучше переждать и сесть в следующий, чем выслушивать безумные бредни еще в течение двадцати минут. Настроение было бесповоротно испорчено.

А интересно, о какой стенке она говорила?..

3

Дома я с разбегу бросился на диван. Взглянул на календарь напротив: ба, да сегодня же суббота! Совсем вылетело из головы. Обычно жду этого дня с нетерпением, а нынче даже не вспомнил. Я мгновенно развеселился – внутренне высоко подпрыгнув. Через час приедет Алиса и привезет Варьку!..

Повалявшись всего несколько минут, сорвался в магазин – за вкусненьким к чаю и обязательным подарком.

Алиса не опоздала – она никогда не опаздывала.

Выглядела моя бывшая подруга жизни великолепно. Так же недоступна, что и пятнадцать лет назад, когда я засматривался на нее в классе. Так же равнодушна, как в те годы, что мы были вместе и я пытался хоть чуть-чуть ее оживить. Жемчужно-серое шелковое платье оттеняли бусы из полосатого оникса – видно, решила побыть женщиной, порадовать мой холостяцкий глаз. (Как бы не так: мой! – тут же возразил сам себе. Явно, на свидание намылилась.)

– Папка, папочка!

Варежка повисла у меня на шее. Один своим прикосновением она отогнала прочь весь негатив, скопившийся за неделю. И хроническую усталость, и сегодняшний экстаз детоубийцы, и зловещие слова тетки в метро.

– Привет, моя славная! Соскучилась? А у меня для тебя сюрприз. Беги в комнату, сразу увидишь!

Это традиция: Варька знает, что у меня ее всегда ждет новая игрушка или книжка. За это она дает мне возможность посидеть с ее мамой четверть часа на кухне, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

– Ну, как ты?

Стандартный вопрос, который я задаю, снимая с плиты кофе. Стоя к ней спиной, ожидая услышать такое же стандартное «нормально».

– Ты знаешь, неважно.

От удивления я чуть не выронил кофейник.

– Что случилось?!

Если Алиса говорит, что не все в порядке – произошло нечто катастрофическое.

– Меня беспокоит Варька. С ней творится что-то странное.

– Что именно?

Я весь напрягся, даже заболело под ложечкой.

– Она стала очень забывчивой. То и дело словно отсутствует. А вчера потеряла сознание на прогулке в детском саду. Мне рассказала воспитательница. Это ведь не нормально, когда ребенок в шесть лет ни с того ни с сего падает в обморок?

– Надо срочно отвести ее к врачу.

Алиса согласно кивнула. Потерла висок, словно у нее разболелась голова.

– Да, конечно. У врача мы уже были. Он посоветовал пройти полное обследование. С понедельника начинается морока: одних анализов сорок штук, черт бы их всех побрал. Как ты думаешь, у нее ведь ничего серьезного?..

Она заразила меня своим беспокойством. Моя железная леди паниковала, паниковала отчаянно, хоть и старательно пыталась этого не показать. Чтобы рассеять ее страх (и свой тоже), я выдал как можно беспечнее:

– Уверен, что у Варежки все в порядке. У нее ничего не болит. А насчет обмороков и всего остального – так она просто очень быстро растет. Организм не успевает подстраиваться – только и всего. Так бывает!

Алиса кивнула, тремя глотками выпила свой кофе и встала. На лицо ее вернулось обычное деловито-холодное выражение.

– Ты меня успокоил, спасибо. Ну, до завтра!

Я проводил ее до двери, скользнул губами по холодной и гладкой, словно искусственной, коже щеки.

Вернувшись на кухню, выпил залпом стакан воды, шагнул к окну и вжался лбом в стекло – так, что оно заскрипело. «Господи, пожалуйста, пусть все будет нормально. Господи, если ты есть, неважно какой – игрок, сумасшедший гений или экспериментатор – будь человеком. Пусть мои слова окажутся истиной, а беспокойство Алисы – паранойей. Пусть минует мою Варьку страдание, пусть даже тень боли не коснется ее светлой макушки. Пусть лучше я заболею, или даже умру – только бы не ей…»

– Пап, ты зачем со стеклом целуешься?

Варька, застыв в дверях, с любопытством меня разглядывала. Косички, аккуратно затягиваемые каждый раз Алисой, успели растрепаться. Видимо, на ее волосы так действовала атмосфера моего дома. У себя дома или в детском садике они могли вести себя прилично в течение всего дня, но стоило ей оказаться в моей холостяцкой хатке, как с первых минут волосы начинали капризничать, косички лохматились, и пряди торчали во все стороны.

– Папа просто задумался, маленькая. Иди сюда – я покажу тебе наш город с высоты двенадцатого этажа.

Варежка фыркнула.

– Он скуффный и серый, и всегда одинаковый. Не хочу на него смотреть! Да и видела я сто раз.

Тем не менее, она подгребла ко мне, и я поднял ее на руки.

– Конечно, видела, но он потихоньку меняется. Не совсем одинаковый. Смотри, вон тот дом, за три от нашего, стали красить в голубой цвет. Совсем, как у тебя!

Варька маленькая и теплая, и словно пропахшая насквозь смешными детскими снами и любимым малиновым вареньем – так, что хочется ее укусить.

– И не как у меня! Ничего даже общего. У меня светло-голубой, нежно-голубой, как цветочек. Не видишь разве?

Она ткнула пальцем в стекло. Год назад Варьке пришла в голову гениальная идея раскрасить уныло-серый пейзаж за окном. Понимая, что мама вряд ли это одобрит, создала свой шедевр у меня на кухне, с помощью гуаши и фломастеров. Трудилась несколько часов, с ног до головы перемазавшись в краске, пыхтя, сердясь, что стоит отодвинуться – и раскраска домов и сами дома за окном перестают совпадать… В итоге – половина окна теперь переливалась яркими цветами: стены зданий напротив стали зелеными, голубыми и оранжевыми, а полоска неба над ними – ярко-синей. Вторую половину она оставила нетронутой – видно, надоело это занятие (лукаво объяснив, что нужно же папе знать, идет на улице дождь или снег, или там сухо).

– Да, ты права. У тебя не в пример лучше. Хорошую идею – раскрашивать дома и заборы в яркие краски – как всегда опоганили: когда краски слишком яркие, они неживые. Кажется, что живешь не в жизни, а в кукольном театре.

– В плохом кукольном театре, – поправила меня Варежка. – В хорошем я бы жить не отказалась.

(И это при том, что ни хорошего, ни плохого мы с ней не видели – разве что на картинке в книжке.)

– Умница. Верная поправка! Ты ведь у меня умница, правда?

Варька важно кивнула. Мы смотрели в окно – в прозрачную его половинку. Дочка прижималась лбом к моему подбородку, щекоча кожу легкими прядями, выбившимися из косичек. У моей принцессы волосы светлые и очень тонкие, как пух. Потому косички – словно два крысиных хвостика с тяжелыми зелеными бантами. А выбившиеся прядки образуют вокруг головы облако или перекати-поле (смутно, впрочем, представляю, что это есть такое). Упрямо выступающая нижняя губа и длинная шея – от Алисы. Нос короткий и подвижный, зубы редкие и большие – от меня. Никого не обидела, ни маму, ни папу…

– Смотри, – я вел по стеклу пальцем, а она следила за ним чуткими зрачками, – наш город не всегда был таким серым и скучным, как теперь. Когда-то вон то здание, что сейчас завалено грудами мусора, было стройным и белоснежным. Вокруг него росли деревья – целый парк с прудом, в котором плавали утки. Дети кормили их хлебными крошками, и они не боялись людей и подплывали близко-близко…

И это был ритуал: я рассказывал о «прежнем», то повторяясь, до добавляя новые детали, а Варежка слушала с неослабевающим интересом.

– Ты это вправду видел, пап? Я тебе верю, конечно. Но верится с трудом. Наверное, потому что сейчас здесь все так… – не сумев подобрать нужного слова, она сморщилась и пошевелила плечом.

– Я сам не видел, я родился позже. Видел открытки, фотографии. И еще мне рассказывали мои мама и папа. Они и кормили тех самых уток белым хлебом… Но, знаешь ли ты, как тебе повезло? Когда я был маленьким, как ты, все вокруг выглядело намного хуже. И еще все время было темно.

– Но и сейчас все время темно! Светло только в домах.

– Тогда было гораздо темнее. Сейчас сумрак, а тогда было темно, как по ночам.

– А почему раньше было светло, было солнце, а потом оно пропало?

– Я уже говорил тебе. Наша Земля столкнулась с другой планетой.

– А как звали ту планету?

– Немезида. Она была маленькая, гораздо меньше Земли. Ударилась о Землю и взорвалась, стала пылью. Вся эта пыль повисла в воздухе и закрыла от нас Солнце. И стало совсем темно.

– Даже днем?..

– И днем.

– И утром?

– И утром.

– А как вы тогда в детский сад просыпались? И в школу?..

– Меня мама будила. И еще у всех были фонарики. Выходя на улицу, люди зажигали их, чтобы видеть дорогу.

– Как светлячки в ночи – помнишь, в той книжке?.. Красиво.

– Красиво… У кого-то были беззвучные фонарики, а у кого-то жужжащие, которые нужно было все время нажимать рукой. Они работали без батареек и поэтому очень ценились. Их даже воровали друг у друга, как кошельки.

– Воровали? Это плохо. А жужжащий и светящийся человек – совсем как жук, – обрадовалась она. – Смешно! Жу-жу-жу, жу-жу-жу, я с фонариком брожу!..

– Да, смешно. Только тогда люди редко смеялись. Было еще и холодно…

Я сказал это, и в уме выстроились воспоминания. Столь убогие и неприглядные, что обычно держал их похороненными, зарытыми глубоко-глубоко. Но порой – как сейчас – с упорством зомби они подымались из своих могил.

…Тогда было не только темно и холодно, но и голодно. И страшно. Утро не отличалось от вечера, а день от ночи. Я помню тесную общагу, полную гомонящих жильцов, помню вечный запах гари, хлорки и нищеты. Чаще всего почему-то вспоминается жестяной таз на общей кухне, где меня мыли красные распухшие руки матери с уродливо выпуклыми ногтями. Мимо таза сновали люди с серой кожей, серыми волосами и неживыми глазами. Самое сильное ощущение детства – жгучий стыд, а еще зуд и мурашки, бегущие по голой спине. И наплывы страха – им заражали жильцы, когда по коридорам общаги разносился деревянный стук сапог «психического контроля». Тогда я не знал, конечно, кто эти мрачные вооруженные люди и кого они высматривают, но леденел вместе со всеми.

Наверное, на самом деле прошлое не было столь отвратительным, как представляется мне теперь. Все события раннего детства видятся сквозь призму неотвязной темноты и нищеты, но ведь было и что-то хорошее. Разве не в хорошую минуту мои родители зачали меня? Не для того ведь только, чтобы им выделили отдельную отапливаемую комнатушку в общежитии…

Куда-то меня не туда занесло. Я тихонько щелкнул Варьку по любопытному носу и бодро заключил:

– В общем, сейчас значительно лучше! Мы ведь даже можем иногда видеть солнце.

– Да, – Варежка почесала нос. – Я его видела целых четыре раза! Правда, первый раз помню плохо – я тогда только что родилась. Мне мама рассказывала. А ты, пап, помнишь этот день?

– Конечно, родная. Тогда жители нашего города видели солнце впервые за три года. Все высыпали на улицу. Правительство объявило внеочередной выходной. Все ликовали, обнимали друг друга, плакали от счастья. А у нас с мамой была двойная радость: на свет появилась ты. Я приехал к маме в больницу с огромным букетом цветов. Цветы были дорогущие, еще дороже, чем сейчас – ведь оранжерей было мало. То ли дело прежде!..

– А как было прежде?

– Тогда цветы растили не в домах, а на улице, в садах. А некоторые росли сами – на лугах и полянках. Ты же видела в книжках. Их и покупать не надо было – просто рви и дари… Я купил бордовые розы и белые лилии. Меня долго не пускали к тебе и маме, но я сумел прорваться. Мы стояли рядышком у окна, я держал тебя на руках – ты была легкая-легкая. Солнечный лучик гладил тебя по лбу и щекотал ресницы, и ты улыбалась. Так что, ты – наше солнечное сокровище.

Я чмокнул ее в макушку и опустил на пол.

– А вы были очень счастливы с мамой?

– Конечно.

Знаю, что врать нехорошо, и детям особенно, но очень не хотелось портить светлый настрой разговора.

Варька сморщила нос. Серые, усыпанные веснушками глаза буравили меня с подозрением. Да, глаза ее сплошь в веснушках – во всяком случае, мелкие рыжие пятнышки на жемчужном фоне радужек кажутся мне веселыми весенними отметинками.

– А почему вы тогда никогда не смеялись с ней вместе?

Надо же – кроха, а уловила самое главное.

– Смеялись. Просто ты не видела. Смеялись, когда читали смешные книжки, смотрели смешные фильмы… – Искусством красивого вранья я не владею, поэтому вплетаю крупицы истины: – Твоя мама умеет радоваться, правда-правда. Видела бы ты ее на стадионе! Ничего страшного, что дома у нее не всегда получается. Это дело наживное – ведь рядом с ней хорошая наставница.

– Это кто?

– Ты!

Варежка радостно залилась.

– Слушай, пап, а почему ты не смог научить ее чаще смеяться и радоваться – когда мы все жили вместе?

– Ну, я ведь родился, когда было темно. А ты – вместе с солнцем. К тому же у меня нет твоего терпения. И мне самому предстоит многому от тебя научиться.

– Чему, например?

– Ну… есть лимоны не морщась.

– Это неправильный пример! – Варька пихнула меня кулачком в бок. – И вообще, мне тоже кисло, просто я мужественно терплю.

– Значит, ты очень мужественная?

– Конечно, – она важно кивнула.

– А разве мужественные девочки боятся щекотки?

Я грозно надвинулся на нее. Варежка завизжала и кинулась прочь в комнату. Дав ей фору ровно в две секунды – так у нас заведено, я настиг ее и, дьявольски хохоча, закинул на диван. Щекотал, пока она, всхлипывая от смеха, не взмолилась о пощаде…

– Папка, ты сегодня такой водопадный!..

– Ага! Водопадный. Отпадный!..

Варька любила делить людей на «наземных», «подводных», «заоблачных», «пустынных» и прочее: то была ее маленькая фишка. В этой градации я был то «лесным» (когда рассказывал что-нибудь интересное), то «болотным» (уставшим и вялым после работы), то «подземным» (хранящим какую-то тайну, которую нельзя знать детям). А также «занебесным», «вулканическим», «собакогоночным»… всех и не упомнишь.

После развода стал почти исключительно «водопадным» – ведь каждая встреча с ней теперь – шумная и неуемная радость.

Потом мы валялись на паласе (жутко пыльном – хорошо, что Алиса не видела!) и рассматривали книжку с картинками, которую я купил ей сегодня. Варька прижимала к груди розового бегемота (или носорога? – вечно их путаю), купленного в прошлые выходные, ласково покусывая круглое ушко. Не умея еще читать, она любовалась садами и замками, всадниками и драконами. Все по-настоящему красивые книжки – старые, изданные до Катастрофы. Многие годы людям было вообще не до чтения. А сейчас расплодившиеся, как грибы-поганки, издательства печатают в основном газеты, учебники, да комиксы – для повышения настроения. Ни сказок, ни стихов, ни старинных романов в нашем мире больше нет. Если, конечно, не жаль потратить астрономическую сумму на раритет в выцветшей обложке, чудом не сгинувший в печке во времена тотальных холодов. Мне – не жаль…

Варька задержалась взглядом на картинке, где перед светловолосой девушкой в длинном платье склонил голову величественный единорог.

– Расскажи мне про них, папа.

Чуть поломавшись, я приступил к изложению, стараясь не заглядывать в текст, но черпать из своей богатой фантазии:

– Это единорог, древнее чудесное животное. Увидеть его удается лишь немногим счастливцам. А погладить – почти никому. Он подходит только к юным прекрасным девушкам, невинным и чистым душой.

– А как же страшненькие?

– Что – страшненькие?

– Ну, им же, наверно, обидно, что он приходит только к красавицам. Мне на их месте точно обидно было бы! Скажи, а ко мне бы он подошел?

– К тебе – непременно! – заверил я ее. – А к страшненьким… Думаю, к ним он тоже может придти, если у них доброе сердце. Ведь душа важнее лица, верно?

Варежка энергично закивала.

– Так вот. Единорог приходит к девушке, невзирая на ее внешность. Ведь он видит, какая она на самом деле – внутри. Он склоняет перед ней свою гордую голову, и девушка расчесывает его белоснежную гриву. А потом она музицирует для него…

– Музи… что?

– Ну, играет на музыкальном инструменте. На флейте или лютне.

– Понятно. А потом?

– Что потом?

– Ну, какой же ты непонятливый! Что они делают после того, как она причешет его и сыграет?..

– Они гуляют по лугам и полям и собирают цветы.

– Единорог умеет рвать их копытами? Вот умница. А еще?

– Он рвет их своими белыми зубами и складывает к ногам девушки. А еще…

Я старательно напряг мозги, пытаясь вспомнить, чем еще занимались средневековые девицы. Ничего путного в голову не приходило, а лезть за советом в книжку было стыдно. Я неуверенно промямлил:

– Еще они вышивали и танцевали на балах.

Лицо Варьки удивленно вытянулась, а затем она затряслась в хохоте.

– Ну, ты даешь, папка! Единорог вышивает и танцует! Класс!! Я тебе ни капельки не верю, ну вот ни настолечки!.. – Она показала пальцами расстояние размером с блоху. Затем поинтересовалась мечтательно: – А ездить на себе верхом он ей позволял?

– Конечно, нет, – на этот раз я был уверен в ответе. – Да она и не посмела бы об этом просить. Единорог – священное животное.

– Фу, как скучно. Кататься на нем нельзя, играть он не умеет… Только кланяется и цветы собирает. Мои волки в сто раз лучше!

– Какие такие волки?

Она зажала рот ладошкой, словно выболтала страшную тайну. А потом обреченно помахала ею и вздохнула.

– Ладно уж, скажу. Но только, чур – никому ни слова. Даже маме. Обещаешь?

– Я нем, как замороженная рыба.

Я провел пальцами по губам, застегивая их на невидимую молнию.

– У меня есть два волка – черный и белый. И они всегда со мной. Они гораздо лучше, чем этот единорог из книжки. Они играют со мной и катают на спинах. Шерсть у них длинная, теплая и пушистая. Теплее, чем у него! – Она потрясла розового бегемота. – У черного волка глаза желтые, как солнце, а у белого голубые, как… как небо в книжке. Жаль, что ты не можешь их видеть! Я их очень-очень люблю.

– Неужели ты любишь их больше, чем нас с мамой? – захотелось мне ее поддеть.

Варька отнеслась к моему вопросу на редкость серьезно. Она думала не меньше минуты, опустив глаза и шевеля губами.

– Я не знаю, пап. Только ты не обижайся, ладно? Просто они ведь со мной всегда. Даже когда я сплю или когда я в детском садике. А вы нет. Но вас с мамой я тоже очень люблю!

Меня слегка покоробило, что я для нее равнозначен каким-то мифическим четвероногим. Поэтому следующий вопрос вышел сухо-насмешливым:

– Ну, и где же они сейчас, твои волки? Если они все время с тобой, то должны быть в этой комнате.

– Они не в комнате. Они тут.

Варежка дотронулась до своей груди.

– Как же они могут катать тебя на спинах, если сами находятся в тебе?..

Она вздохнула – совсем как взрослая перед неразумным ребенком.

– Ну папа, почему ты не понимаешь? Почему нужно все тебе объяснять? Как маленькому, честное слово… – Она огорченно покачала головой. – Ладно, попробую еще раз. Только если ты не поймешь, я не виновата. Вот смотри: есть я. Два уха, голова и ноги. И эта «я» сидит сейчас с тобой рядом. А внутри меня есть еще одна – та, что думает и чувствует. А еще там есть два волка. Понял?

– Понял, – мне удалось сдержать ироническую улыбку. – А у той, что внутри, тоже есть уши и ноги?

– Конечно, пап. Она же – это и есть я.

– Уфф, Варька, по-моему, пора спать. А то ты меня совсем запутаешь. Здесь – ты, там – ты… А ну-ка, чистить зубы и в кровать! И чтобы с утра ты была одна-единственная и целая, а не одна в другой, как матрешка.

Надув губы, Варька молча прошествовала в ванную, а оттуда к себе в кровать. Натянула пижаму и, обиженно сопя, забралась под одеяло. Когда я выключил свет и подошел, чтобы поцеловать ее в лоб, тихонько попросила:

– А ты можешь и им пожелать спокойной ночи?

– Твоим волкам?

– Да.

– Я бы пожелал, но я даже не знаю, как их зовут. А желать спокойной ночи без имени невежливо – они могут обидеться.

– Их так и зовут: Белый Волк и Черный Волк. Теперь пожелаешь?

– Хорошо, малышка, – я тихонько подул ей на правое веко, и оно послушно опустилось. – Спокойной ночи, Белый Волк. – Затем пришел черед левого. – И тебе, Черный Волк, добрых снов. Ты довольна, Варежка?

– Да, пап, спасибо, – пробормотала она с закрытыми глазами. – Они правда-правда очень хорошие. Они меня защищают, они дерутся с тигром, который меня иногда грызет…

– С тигром? Он тоже внутри тебя?

– Да… – она прошелестела это еле слышно, засыпая.

– Ладно, расскажешь о тигре завтра. А теперь – крепко спать до утра.

– Нет, пап… не расскажу… Он слишком страшный…

Она свернулась клубочком, подтянув коленки к груди, и затихла.

Варька моя, Варенька…

Имя нашей дочке придумала Алиса. Я был против, говоря по правде: грубовато, не изящно, ассоциации с варварством. Но она настояла, моя упрямая интеллектуалка: «В наше время нельзя быть стопроцентной женщиной. Хочу, чтобы она выросла сильной и самостоятельной – не чьей-то игрушкой, не дебелой домохозяйкой. Варвары – это напор и жизнестойкость, это новое и мощное, что приходит на смену старью». Против жизнестойкости я возражать не осмелился – качество супер-нужное в наше время. Так и вышло: она на редкость активна и отважна, наша маленькая девица. Платьев и платочков не любит – только брючки и комбенезончики. В младенчестве, закаляя ее, Алиса разрешала ползать голой по всей квартире. И хоть бы раз чихнула…

Я побрел на кухню и заварил себе крепкий чай. Интересно, почему волки? Во всех сказках, что я ей рассказывал или мы читали, волк играет отрицательную роль. Злобный, жадный хищник – заглотил и Красную Шапочку, и ее бабушку. Так откуда же они взялись внутри нее и из плохих и опасных зверей превратились в защитников?..

4

А в воскресенье мы с Варежкой отправились в зоодом.

Последствия Катастрофы уничтожили почти все виды животных. Не пострадали лишь некоторые насекомые, часть обитателей океанов, да отдельные домашние любимцы и сельские труженики: кошки-собаки и овцы-куры. Большую часть дикой фауны пришлось восстанавливать по крупицам, и то не сразу, а спустя годы, когда стали создаваться зоо-лаборатории и зоо-питомники, в которых ученые боролись за возрождение отдельных видов. Некоторые были представлены всего одной-двумя особями. Лаборатории и питомники использовались и в развлекательных целях (надо же было ученым на чем-то зарабатывать деньги) и назывались зоодомами.

Варежка давно упрашивала сводить ее в это увлекательное место, но я оттягивал, под разными предлогами. Сам я не бывал в зоодоме ни разу – в моем детстве подобных развлечений не водилось, а позднее не тянуло, но что-то подсказывало, что вряд ли у нас останутся радужные впечатления.

В воскресенье с утра она затянула старую песню: «Ну, па-а-а-п… ну, ты же давно обещал…» Я предложил пойти лучше в кино, на что последовал резкий отказ. И я ее понимал: фильмы теперь снимали только двух видов – глупые комедии (для поднятия духа нации) и «мягкое» порно (стимул для пополнения народонаселения).