Не в формате. Дневник Вероники

Он кивает.

— А кем?

Он смотрит на меня. Как будто решает — говорить или нет.

— Служу Отечеству.

— Военный?

— Так точно. Командир части.

Я расслабляюсь. Отхлёбываю пиво. Уже смелее.

— А что на сайте знакомств ищешь?

Он застывает с бутылкой. Смотрит на меня. Как будто я спросила что-то неприличное.

— А что обычно мужики на сайте знакомств ищут? То и я...

— Дай угадаю. Секс?

Он кивает. Медленно.

— Может быть. А может и нет.

Я думала, он скажет что-то другое. Ну, там, «любовь», «отношения», «серьёзные намерения». Но он сказал «может быть». И я поняла: это не тот мужчина, который будет со мной играть. Это тот, который будет со мной молчать. И это, если честно, страшнее.

— Любовь?

— Я знаю только что такое любовь к Родине.

Вытирает руки. Окончательно. Кладёт салфетку. Я думаю – сказать – не сказать, наконец, решаюсь.

— Ты на фото... моложе.

— Я и есть моложе. Просто фото старое.

— А зачем старое?

— А зачем новое?

Я не отвечаю. Он не отвечает. Вопрос повисает.

Он не притворяется. Ни капли. Если бы он хотел меня обаять — он бы подобрал слова. Сказал бы что-нибудь про глаза. Или про руки. Или про то, какая я красивая. Он бы хоть чуть-чуть сыграл. А он не играет. И от этого мне страшно. Потому что с человеком, который не играет, нельзя играть в ответ. А я всю жизнь только это и делаю.

— Ну, что? Поехали со мной?

Смотрю на него. На его лицо. На руки. На бутылку. Он не шутит. Я это вижу. Озираюсь. Как загнанный зверь. Взгляд мечется — выход, окно, бабушка, бутылка. И упирается в панно на стене. Старое. Советское. Выцветшее. Рыбак ловит рыбу. Река. Камыши. Солнце. Всё мирное. Всё тихое. И где-то в углу — стрекоза. Маленькая. Серебряная.

Смотрю на стрекозу. И думаю: ну конечно. Она везде. В сне. На рисунках. Теперь здесь. Я уже не удивляюсь. Я просто принимаю. Как факт. Как диагноз. Как то, что со мной происходит.

Замираю. Не дышу. Радио замолкает. Или мне так кажется. Тишина. Только бабушка жуёт. Только мужик храпит.

Он ждёт. Потом оборачивается. Смотрит на панно. Долго. Щурится. Не видит. Отворачивается. Смотрит на меня. Ждёт.

— Что там?

— Стрекоза.

— Где?

Я показываю. Он вглядывается. Щурится. Молчит. Не видит. Или видит, но не понимает, почему это важно.

— Ну?

Смотрю на стрекозу. Потом на него. Молчу. Долго. Киваю. Как будто приняла решение. Или как будто сдалась.

— Ну... хорошо... Едем.

Он встаёт. Берёт меня за руку. Ведёт к выходу. На секунду оглядывается. На панно. Потом на меня. Молчит. Я оглядываюсь. Стрекоза. Серебряная. Смотрит нам вслед. Бабушка провожает нас взглядом. Жуёт свой чебурек.

И я иду. Потому что если не идти — то что? Остаться здесь? С бабушкой? С мужиком в тарелке? С чебуреком? Нет. Лучше идти. Даже если не знаешь куда. Даже если не знаешь зачем. Лучше идти. С ним. Потому что он — единственный, кто позвал.

Глава 4. ДЖИП

Мы выходим из чебуречной. Дождь. Морось. Фонари. Он идет к машине. Я — за ним. Семеню. Как собачка. Ненавижу себя за это. Но иду. Потому что если остановлюсь — останусь одна. А одна я не хочу. Хотя, если честно, я и не одна. Я с ним. Но с ним я тоже одна. Просто в компании.

ДЖИП. Старый. Тёмный. Пыльный. Такой же, как он. Смотрю на эту машину и думаю: ну конечно. Не «мерседес». Не «ауди». Джип. Который видел всё. Дважды. И третий раз не удивится. Как Катя.

Он открывает дверь. Смотрит. Ждёт.

— Садись.

— Куда мы едем? К тебе?

— За дочерью.

— Куда???

— Дочь. На тренировку не пришла. Садись.

— А если я не хочу?

— Тогда не садись.

Пауза. Я смотрю на него. Потом — иду к машине. Сажусь. Он за руль. Заводит. Двигатель рычит.

— Подожди. За руль? Ты же пил.

— Три глотка. Это не пьяный.

— А если гаишник остановит?

— Не остановит.

— Почему?

— Я ему скажу: «Три глотка — это не пьяный».

— И он поверит?

— Он военный.

Я смотрю на него и думаю: господи, я сижу в машине с человеком, который только что объяснил мне, что гаишник — военный. Не просто гаишник. А военный гаишник. Который поверит. Потому что если не поверит — это его ошибка. Я хочу так же. Я хочу, чтобы все мои ошибки были чьими-то ещё. Чтобы я могла сказать: «Это не я не в формате. Это вы не в формате. Это ваша ошибка. А я — военная». Но я не военная. Я — проводница. И мой гаишник — это Люда. Которая говорит «нет». И не верит. И не военная.

— А если прибор покажет?

— Это ошибка прибора.

— А если не ошибка?

— Тогда это ошибка гаишника.

— Ты беспредельщик.

— Я знаю. Пристегивайся.

Он не беспредельщик. Он просто человек, который знает: живёт в стране, где всё можно объяснить, если говорить уверенно. Я тоже так умею. Я так объясняю себе свою жизнь каждый день. Что я не неудачница, а не в формате. Что это не я не могу, а мир не готов. Что это не бегство, а выбор. У нас с ним одна школа.

Едем. Он достаёт сигарету. Прикуривает. Открывает окно. Дым. Ветер. Я морщусь. Но молчу. Он протягивает мне пачку. Не глядя.

— Я не курю.

— Правильно. Не порть себе жизнь.

Убирает пачку. Затягивается. Резко перестраивается. Я хватаюсь за ручку.

— Ты всегда так водишь?

— Как?

— Как будто за тобой погоня.

— Привычка.

Отпускаю ручку.

— А что пьёшь?

— Всё, что горит.

— Это заметно.

— А ты?

— Вино. Красное. Сухое.

— Понятно. Барышня.

Пауза.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Пугливая.

— Только когда страшно.

— А сейчас страшно?

— Да.

— Почему?

— Потому что я в машине с незнакомым мужиком. Еду не знаю куда. И не могу уйти.

Он смотрит на меня.

— Можешь. Остановлю. Скажу — выходи. И всё.

Я смотрю на него.

— Не останавливай. Пока.

Он кивает. Едем.

— Ты зачем В Питер приехала?

— На встречу.

— С кем?

— С тобой.

Пауза.

— Как её зовут?

- Кого?

- Дочку.

— Дочку? Аня. Анюта.

Тишина. Я смотрю на него. Протягиваю руку. Касаюсь его руки. На секунду. Он замирает. Не смотрит. Я отдёргиваю руку. Едем.

— Включишь музыку?

Он включает радио. Тихо. Играет что-то старое. Про любовь. Приторное. Он морщится. Выключает.

— Ты что?

— Слишком слащаво.

— А что ты любишь?

— Тишину.

Едем.

— И как?

— Что — как?

— Тишина. Со мной?

Он смотрит на меня.

— Терпимо.

«Терпимо» — это, между прочим, лучший комплимент, который мне говорили за последние пять лет. Я не шучу. Мне говорили «ты красивая». Мне говорили «ты умная». Мне говорили «ты сексуальная». Мне говорили «ты офигенная». Но мне никто никогда не говорил «терпимо». Потому что все эти слова — они про то, что от меня можно получить. А «терпимо» — это про то, что со мной можно быть. Это разные вещи. Первое — это про пользу. Второе — про жизнь.

Едем. Молчим. Слушаем тишину. Тишина теперь другая. Не пустая. Живая.

Глава 5. АЙКИДО

Мы приехали — и сразу попали в этот гул, в это дыхание зала, где всё живое и всё на пределе.

Зал айкидо. Татами, вытертое до блеска там, где чаще всего падают. Стены в грамотах — старых, выцветших, в рамках, которые никто не поправляет. Девочки в кимоно носятся, летают, кричат — и в этом крике столько азарта, что становится не по себе. Пахнет потом и резиной, и ещё чем-то, что бывает только здесь.

Слева две сцепились — одна за ворот, вторая за руку. Крутятся, падают, поднимаются. Никто не замечает. Это норма. Справа — захват, бросок, и одна летит на татами так, что слышно, как выходит воздух из лёгких. Встаёт. Улыбается. Снова в атаку. В центре — третья. Колотит грушу с остервенением, как будто груша — её личный враг.

А над всем этим — тренер. Мужчина лет сорока пяти. Бывший боец — это видно по тому, как он стоит, как держит руки, как смотрит. Одна бровь рассечена. Давно. Шрам такой, будто кто-то провёл ножом и забыл зашить. Как у пирата. Только без попугая. И без корабля. Вместо корабля — татами. Вместо попугая — свисток, который он не берёт в руки. Он вообще не свистит. Смотрит. Как будто всё, что мог, — уже изменил. А теперь только смотрит. На девочек. На грушу. На нас. На всё.

Дверь. Полковник. Мрачнее тучи. В олимпийке. В джинсах. Идёт через зал. Как танк. Как будто здесь никого нет. Как будто это не зал, а поле боя. Останавливается. Хватает девочку за плечо. Подтягивает. Не глядя.

— Где она?

— Да не знаю я, Юрий Владимирович.

Он смотрит сквозь. Как будто её нет.

— Знаешь.

Девочка смотрит на тренера. Т

— Жду.

Девочка вздыхает. Сдаётся.

— Она поехала на турнир по шахматам.

Полковник замирает. Рука разжимается.

— Шахматам?!

— Она в шахматы хорошо играет. А вы её этим айкидо мучаете.

— Берестова, поосторожнее с высказываниями, — встревает тренер.

Он отпускает девочку. Смотрит. Впервые — видит.

— Всё понятно.

Поворачивается. К выходу. У двери — оборачивается. Смотрит на меня. Я стою в дверях. Всё слышала.

— Ну, что встала? Поехали.

Выходит. Я бросаю взгляд на тренера — и мышкой за ним. Дверь закрывается.

Выхожу на улицу. Полковник идёт к джипу. Быстро. Не оглядывается. Я семеню. Он открывает дверь. Садится. Заводит. Я рядом. Едва успеваю.

Едем. Молчим. Полковник смотрит на дорогу. Руки на руле. Сжаты. Я смотрю на него. Хочу сказать. Не решаюсь. Отворачиваюсь. Смотрю в окно. Потом — снова на него.

— Ты знал?

— Что?

— Что она играет в шахматы.

— Нет.

— А что она айкидо не любит?

— Нет.

— А что ты её мучаешь?

— Я её не мучаю. Я её воспитываю.

Смотрю на него. Он чувствует взгляд. Руки сжимаются. Разжимаются. Отворачиваюсь. Смотрю в окно. Он закуривает. Ищет в телефоне шахматный турнир. Я ерзаю на сидении.

— Уже темнеет... мне пора.

Он смотрит. Недоумённо.

— Ты не хочешь помочь мне найти дочь? Ты же видишь — она пропала?

Я смотрю. Не понимаю. Как будто ударил. Или обнял.

— В смысле не хочу?

— Ну вот так... выходит.

— Подожди, я хочу, конечно. Но это твоя дочь.

Он роняет подбородок на грудь.

— Так точно.

— Мне вообще-то надо вернуться... ну, там... надо... вечером. Слышишь, это обязательно.

— Понятно.

Едем молча. Я вжалась в кресло.

— Просто я думал, ты поедешь со мной...

— Куда???

Он смотрит в телефон.

— Тут недалеко. Почти Питер. Город Кудрово.

— Ты какой-то сумасшедший.

— Ясно. Куда тебя отвезти?

— На вокзал.

Он резко разворачивает машину. Едем. Молчим.

— Хорошо. Поехали в твоё Кудрово. Останови, мне надо позвонить.

Он останавливает. Я выхожу. Звоню Кате. Она берёт сразу.

— Кать. Это я.

— Ты где?

—Я с ним встретилась.

— С кем?

— С военным. С сайта.

— Ну и как?

— Он в олимпийке. Ест чебурек. Пьёт пиво. И у него дочь сбежала с турнира по шахматам.

Пауза.

— Катя?

— Я тут.

— Он зовёт меня в Кудрово. Искать дочь.

Пауза. Долгая.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Вероника. Ты идиотка.

— Я знаю.

— Ты его даже не знаешь.

— Знаю. Его зовут Юра. Он полковник. У него джип. И он не умеет разговаривать.

— И ты едешь?

— Еду.

Пауза. Я слышу, как она выдыхает. Как будто сдувается. Я жду. Она молчит. Потому что знаю, что сейчас будет.

— Катя. Ну?

— Что «ну»? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты сбегаешь с работы. С поезда. Со смены. Ты меня оставляешь. Одну. С вагоном. С пассажирами. С твоими конфетами. Которые ты опять забыла.

— Катя, ну прости.

— Прости? Прости?! Ты мне говоришь «прости»? Как будто ты мне чашку разбила! Ты не чашку разбила, Вероника. Ты поезд разбила. Мой поезд. На котором я двадцать лет. И в котором я тебя прикрывала. Сколько раз? Ты знаешь, сколько раз?

— Знаю.

— Нет, не знаешь! Ты никогда не знаешь! Потому что ты едешь! Всегда едешь! А я остаюсь! С твоими конфетами! С твоими билетами! С твоими пьяными мужиками в тамбуре!

Пауза. Она дышит. Тяжело. Я слышу.

— Катя.

— Что?

— Я вернусь.

— Когда?

— Не знаю.

— Вот именно. Не знаешь. Как всегда.

Пауза.

— Катя, ну скажи что-нибудь.

— Что сказать? Ладно. Слушай сюда. Ты сейчас сядешь в свою машину. Поедешь в своё Кудрово. Найдёшь свою девочку. Или не найдёшь. Мне всё равно. Но если ты мне позвонишь и скажешь, что он тебя бросил, — я приеду. И я тебя убью. Поняла? Своими руками. Прямо в Кудрово. При свидетелях. И скажу, что так и было.

Пауза. Я молчу.

— Катя.

— Что?

— Ты лучшая.

Она кладёт трубку. Я смотрю на телефон. Долго. Убираю. Смотрю на Полковника. Он курит. Ждёт. Не смотрит. Но в зеркало — видит.

И я думаю: господи. Катя права. Я сбегаю. С работы. С поезда. Со смены. Я оставляю её одну. С вагоном. С пассажирами. С моими конфетами, которые растаяли. Я сбегаю. В Кудрово.

Дождь. Телефон в руке. Холодный. Как будто чужой. Как будто — не мой. Как будто — вообще не телефон. А что-то другое. Что-то, что я не могу назвать.

Глава 6. КУДРОВО

Едем молча. Я смотрю в окно. Питер остаётся позади. Огни. Мосты. Люди. Жизнь.

И думаю: что я вообще здесь делаю? Еду в Кудрово. С мужиком в олимпийке. Искать его дочь, которая сбежала с турнира по шахматам. Потому что она, видите ли, не любит айкидо. А он, видите ли, её «воспитывает». Воспитывает. Ага. Как я — свою жизнь. Которая тоже меня не слушается. И тоже сбегает. В Кудрово. С мужиком в олимпийке.

Смотрю на него. Он курит. Молчит. Смотрит на дорогу. Я даже не знаю, как его зовут. То есть знаю. Юрий Владимирович. Но это не имя. Это должность. Как «товарищ полковник». Как «гражданин начальник». Как «уважаемый пассажир». А имя? Юра. Просто Юра. Как Юрка, который женат. Как мой Юра, который пишет «хочу тебя». Два Юры. Один в телефоне. Другой в машине. Один пустой. Другой — тоже пустой. Но по-другому. Я между ними. И не понимаю, кто из них кто. И, честно говоря, уже не хочу понимать. Потому что если пойму — придётся выбирать. А я не умею выбирать. Я умею только ехать. В Кудрово. С мужиком в олимпийке. За его дочерью. Которая играет в шахматы.

За окном темнеет. Дорога идёт через поля. Пустые. Чёрные. Иногда — огни. Далеко. Близко. Мимо.

Он молчит. Я молчу. Это не как в кино. В кино молчание — когда герои понимают друг друга без слов. У нас — когда два человека не знают, что сказать. В кино — любовь. У нас — диагноз.

Его руки на руле. Большие. Рабочие. С шрамом на костяшке. Сколько он этими руками сделал? Сколько раз держал кого-то за руку? А меня — держал? Один раз. В чебуречной. Обнял. По-свойски. Крепко. И это было — всё. И этого — достаточно. На всю жизнь. Может быть.

Отворачиваюсь. Смотрю в окно. Поля. Дома. Люди. Жизнь, которая проходит мимо. Я еду в никуда. Не знаю, что там, в этом Кудрово. Не знаю, найду ли что-то. Не знаю, что будет потом. Знаю только, что еду. С ним. И этого, наверное, достаточно. На сегодня. На сейчас. На эту ночь.

И тут — свет. Фары. Что-то пролетает. Мимо. Быстро. Серебристое. В свете фар. Замираю. Смотрю. Долго. Не дышу.

Стрекоза.

Пролетает. Одна. В темноте. В свете фар. Серебристая. Или кажется. Не понять. Смотрю ей вслед. Долго. Пока не исчезает. В темноте. В полях. В ночи.

Мы входим в ЦКД. Дворец культуры. Серое здание. Облупленное. Но внутри — жизнь. Детские голоса. Музыка. Смех.

Я иду за ним. Он идёт быстро. Не оглядывается. Я едва успеваю. Ноги заплетаются. Как у человека, который пытается догнать свою жизнь. А она уходит. Вперёд. Не оборачивается.

В холле — шум. Плакаты. Воздушные шары. Баннер: «СЕРЕБРЯНАЯ СТРЕКОЗА — 2026». Девочки с косичками. Родители нарядные.

На сцене — мужик в костюме. Лет сорока пяти. Улыбка. Микрофон. Аплодисменты. Обаятельный. Дорогой костюм. Дорогие часы. Дорогие ботинки. Всё дорогое. Кроме лица. Лицо — как у человека, который продаёт тебе то, что тебе не нужно. И знает это. И всё равно продаёт. Потому что работа такая.

Его фамилия — Мамонтов. Он говорит про детей. Про будущее. Про то, что мы строим вместе. И я думаю: а что ты построил? Кроме этой улыбки? Или ты просто стоишь на сцене и говоришь слова, которые кто-то написал? И улыбаешься. Потому что за это платят. Или потому что боишься, что если перестанешь — все увидят, кто ты на самом деле. А кто ты на самом деле — я не знаю. Но что-то подсказывает: лучше не знать.

Полковник идёт через холл. Мамонтов видит его. Останавливается. Улыбается. Кивает. Как старому знакомому. Полковник смотрит. Молча. Отворачивается. Идёт дальше. Мамонтов пожимает плечами. Улыбается. Идёт дальше. Всё время улыбается. Как будто у него лицо заклинило.

Мой взгляд цепляется за стенд. Витрина. А в витрине — брошь. Серебряная. Стрекоза. Маленькая. Изящная. Светится под стеклом.

Я останавливаюсь. Смотрю. Не дышу. Вот она. Та самая. Которая мне снилась. Которая на панно. Которая везде. И она здесь. В стеклянной витрине. В провинциальном ДК. Как будто кто-то специально её сюда поставил. Чтобы я увидела. Чтобы я поняла: это не совпадение. Это знак. Только я не знаю — чего.

Рядом — администратор. Молодая женщина. Улыбается.

— Красивая, правда? Серебро. 925 проба. Каждый год делают. Победительнице вручают. И путёвка в Артек.

Я смотрю на брошь. Взгляд затуманивается. И тут — меня уносит. Я — за шахматным столом. Взрослая. Среди детей. Играю. Фигуры летают. Шах и мат. Девочки падают. Как кегли. Я улыбаюсь. Иду к сцене. Администратор держит брошь. «Победительница. Вероника». Аплодисменты. Она прикрепляет брошь. Булавкой. Я морщусь. Больно. Но терплю. Все смотрят. Все завидуют.

Стоп. Я даже в фантазии не могу просто получить брошь. Мне обязательно надо её выиграть. Мне обязательно надо обыграть детей. Я больна. Я серьёзно больна. Мне тридцать пять лет. Я в ДК в Кудрово. И я фантазирую о том, как обыгрываю детей в шахматы. Это диагноз. Это можно только записать в дневник. Что я, собственно, и делаю.

— Женщина. Женщина!

Я вздрагиваю. Администратор смотрит с недоумением.

— Вы в порядке?

— Да. Извините. Задумалась.

Она уходит. Я иду в зал.

Полковник уже там. Идёт между рядами. Как по плацу. Девочки поднимают головы. Провожают взглядами. Кто-то боится. Кто-то нет.

Останавливается у первого стола. Наклоняется. Близко.

— Ковалёва. Аня. Знаешь?

Девочка молчит. Двигает фигуру.

— Я жду.

— Я думаю. Не мешайте.

Он выпрямляется. Идёт дальше. Второй стол. Девочка с косичками. Смотрит испуганно.

— Ковалёва. Аня.

— Я... я не...

— Не знаешь?

— Не знаю.

Он отходит. Кто-то из персонала идет к нему — из-за спины:

— Что вы делаете? Вы её пугаете.

Он оборачивается. Достаёт корочку.

Корочка. У него есть корочка. У меня нет корочки. Я не могу показать корочку. Я могу показать только диплом. Пыльный. В рамке. И если я его покажу, никто не испугается. Наоборот, спросят, почему я не работаю по специальности. И я не смогу ответить. Потому что я сама не знаю.

Он идёт дальше. И вдруг — с пятого стола. Девочка лет десяти. Спокойная. Смотрит на него. Как на экспонат.

— А вы кто?

— Отец.

— А. Она ушла. С парнем. С лохматым. Он её ждал. У входа. С чехлом. Чёрный. На спине.

— Ты видела?

— Шах. Все видели.

Они все всё знают. Они маленькие, но они всё видят. Они видят больше, чем он. Больше, чем я. Потому что у них нет корочки. У них нет диплома. У них нет ничего, кроме глаз. И они видят. А мы — не видим.

Третья. С дальнего стола. Тихо. Не поднимая головы.

— Она плакала.

Он медленно поворачивается.

— Что?

— Аня. Когда уходила. Плакала.

Он стоит. Среди девочек. Среди шахмат. И у него такое лицо, будто ему сказали, что его дочь умерла. А сказали только, что она плакала. И это, наверное, хуже. Потому что смерть — это точка. А слёзы — это многоточие. И он не знает, что там, после многоточия.

Четвёртая. Достаёт телефон. Показывает. На фото — Аня. Улыбается. На заднем плане — парень. Лохматый. С чёрным чехлом.

— Вот. Она. И он.

Он смотрит на фото. Достаёт свой телефон.

— Перекинь. Живо.

Она пожимает плечами. Отправляет. Он смотрит на экран. Убирает. Идёт к выходу.

Я возвращаюсь в холл. К витрине. Смотрю на брошь. Он подходит и резко кладёт руку на моё плечо.

— Поехали.

Я вздрагиваю.

Он идёт к выходу. Я — за ним. Оглядываюсь. На брошь. Ещё раз.

Мы выходим. Вечер. Огни. Дождь. Джип. Он открывает дверь. Садится. Я — рядом. Заводит. Едем.

Я смотрю в окно. Везде сплошной дождь.

И тут я вздыхаю. Тяжело.

Полковник отвлекается от дороги. Впивается в меня как будто у него не глаза, а рентгеновский аппарат. Снова смотрит вперёд. Молчит.

— Что ты хочешь?

Я не понимаю.

— Что?

— Ты хочешь что-то. Я знаю. Что?

Я молчу. Потом говорю тихо. Как ребёнок.

— Вот ту брошь.

Он о чем-то думает. Потом — кивает. Разворачивает машину.

Мы едем обратно. Я не понимаю, что происходит. Он молчит. Я молчу. Приезжаем. . Он идёт туда, где девочки играют в шахматы. Я смотрю ему вслед.

Через пять минут он возвращается. Достаёт из кармана. Протягивает. Брошь. Серебряная. Стрекоза. Маленькая. Изящная.

— Ты... украл?

— Обменял.

— На что?

— На честное слово.

— Ты дал честное слово?

— Да.

— Какое?

— Это государственн