Клятва на крови

Ника Норд

Клятва на крови

Глава 1

Аннотация

Он наследник Дома, чьи люди убили её брата. Она безродная выскочка, которую он презирает с первого взгляда. Совет связал их клятвой на крови: если он умрёт, умрёт и она. Ненавидеть друг друга им никто не запрещал. Беда в том, что клятва делит между ними всё, и боль, и желание.

Тёмное романтическое фэнтези, от врагов к любовникам. 18+.

Глава 1. Выпускной бал

Платье Мира взяла напрокат у старьёвщицы с Канатной улицы, и пахло оно чужими духами и нафталином. Тёмно-зелёный шёлк когда-то был дорогим. Теперь на подоле темнело пятно, которое не отстиралось, и Мира весь вечер держала юбку так, чтобы складка его прятала.

Бальный зал Коллегии сиял. Под потолком висели сотни магических огней, и каждый горел цветом какого-нибудь Дома: золото Арденов, багровый Морвенов, серебро Дэллей. Синего пламени Вейров было больше, чем любого другого. Им не нужно было ничего доказывать, но они всё равно доказывали. По легенде, такими же цветами горели осколки Сердца, звезды, которая тысячу лет назад упала на Чёрные скалы, и каждый из двенадцати основателей Домов унёс себе свой.

— Не стой у стены, как прислуга, — сказала Тесса и сунула ей бокал. — Ты сегодня получила золотую печать. Единственная за десять лет. Пусть они смотрят.

— Они и смотрят, — ответила Мира. — Как на собаку, которая встала на задние лапы.

Тесса фыркнула, но спорить не стала. Её саму взяли в Коллегию по квоте для дочерей торговцев, и она знала, о чём говорит подруга. Через месяц обеих распределят по Домам. Через месяц Мира станет чьей-то собственностью с золотой печатью на дипломе, и печать эта будет значить ровно одно: за неё дадут больше.

Как это выглядит, Мира уже видела. Выпускники прошлых лет приходили на бал в серебряных браслетах с гербами своих Домов и держали руку так, чтобы браслет не бросался в глаза. Снять его без разрешения хозяина было нельзя. Все делали вид, что это просто знак отличия.

Она сделала глоток. Вино оказалось кислым.

По залу прошёл шёпот, и Мира поняла, кто вошёл, раньше, чем подняла глаза. Так шептались только об одном человеке.

Кассиан Вейр не учился в Коллегии, ему это было не нужно: наследников Домов учили дома, лучшие мастера империи. Но Дом Вейр держал попечительство над выпускным балом, и кто-то из Вейров обязан был прийти. Обычно приходил старый лорд Торвальд. В этом году прислали сына.

Он был в чёрном, без единого украшения, если не считать перстня с синим камнем. Высокий, с тёмными волосами, небрежно отброшенными со лба, и лицом, которое казалось бы красивым, если бы не выражение скуки на нём. Он шёл через зал, и люди расступались, словно боялись случайно его коснуться.

Мира отвернулась. Смотреть на Вейров её не учили, её учили их ненавидеть, и с этим у неё всегда получалось лучше.

— Говорят, он не прикасается к людям, — шепнула Тесса. — Совсем. Даже перчаток не снимает.

— Бережёт руки для чего-то важного. Например, для подписания смертных приговоров.

— Мира!

— Что? Это семейное.

Она сказала это слишком громко. Мира поняла это по тому, как замолчали люди рядом, и по тому, как медленно, очень медленно Кассиан Вейр повернул голову.

Он стоял в трёх шагах. Она не заметила, когда он оказался так близко.

Глаза у него были светлые, почти прозрачные, серо-голубые, как лёд на зимнем море. Он смотрел на неё долго, сверху вниз, и Мира чувствовала, как этот взгляд проходит по ней: по старому платью, по пятну на подоле, которое она больше не прятала, по рукам без перчаток, по шее без единой нитки жемчуга.

— Это и есть золотая печать? — спросил он. Негромко, но в тишине его слышал весь угол зала. — Я представлял её иначе.

Кто-то засмеялся. Мира почувствовала, как кровь бросается в лицо, и ненавидела себя за это.

— А я вас представляла именно так, лорд Вейр, — сказала она. — Хорошо, когда ожидания оправдываются.

Смех оборвался. Тесса сжала её локоть так, что стало больно.

Кассиан чуть приподнял бровь. Других признаков, что он услышал, не было.

— Как вас зовут?

— Вы же знаете. Моё имя сегодня трижды объявили со сцены.

— Я не слушал. — Он сделал шаг ближе, и теперь Мира чувствовала запах его одежды, холодный, с горечью полыни. — Пустокровых каждый год награждают. Это трогательная традиция, вроде того, как хвалят собаку, которая принесла палку. Имена собак я тоже не запоминаю.

Она хотела выплеснуть ему в лицо вино. Пальцы уже сжались на бокале, и Мира знала, чем это кончится: тюрьмой для неё, разорением для отца, тем, что её имя вычеркнут из списков, будто никакой золотой печати и не было. Поэтому она улыбнулась.

— Мира Остен, — сказала она. — Запомните, лорд Вейр. Собаки иногда кусаются.

Что-то мелькнуло в его глазах. Не гнев и не удивление, что-то быстрое, острое, будто она задела нерв. Потом он отвернулся, словно её не было, и пошёл дальше через расступающуюся толпу.

Мира поставила бокал на поднос проходящего слуги. Руки у неё дрожали.

— Ты сумасшедшая, — выдохнула Тесса. — Ты понимаешь, что ты сделала? Это Вейр. Это Вейр, Мира. Через месяц нас распределяют, а Вейры сидят в комиссии…

— Понимаю.

— Он тебя уничтожит.

— Пусть попробует.

Она сказала это так, как говорят дети, когда им страшно. И ушла из зала раньше, чем Тесса успела что-то ответить.

Коридоры Коллегии ночью были тёмными и гулкими. Мира шла мимо портретов основателей, мимо аудиторий, где пять лет просидела на последней скамье, потому что первые занимали дети Домов, и перебирала в голове разговор. Собака. Палка. Он даже не запомнил её имени. Надо было сказать про перчатки. Про то, что лучшие мастера империи, видимо, забыли научить его вежливости. Нужные слова, как всегда, пришли через десять минут после того, как стали не нужны.

Злость была лучше слёз. Злость держала спину прямо и не давала дрожать подбородку, и Мира держалась за неё с четырёх лет, с той ночи, когда за Лиамом пришли люди в синих плащах. Брат смеялся за ужином. Потом стучали в дверь, потом кричала мать. Тело так и не вернули. С тех пор Мира не плакала. Она решила, что Вейры не получат от неё даже этого.

Галерея на третьем этаже выходила на море. Мира толкнула дверь на балкон, и солёный ветер ударил в лицо. Внизу, в чёрной воде, дрожали огни нижнего города. Где-то там тикали сотни часов в мастерской отца. Через месяц эта жизнь закончится, и она войдёт в чужой замок с золотой печатью на дипломе, как с биркой на ошейнике.

Звук она услышала не сразу. Тихий, сдавленный, будто кто-то задыхался в глубине галереи, за колонной.

Здравый смысл велел уйти. В Коллегии тех, кто совал нос в чужие дела, потом находили в списках отчисленных, а иногда и в портовых сетях. Звук повторился, и в нём было столько боли, что Мира пошла на него, мысленно назвав себя дурой.

В нише, на полу, спиной к стене, сидел Кассиан Вейр.

Без камзола, рубашка распахнута. Под кожей, по рукам, по шее, по ключицам, светились синие жилы. Свет пульсировал и растекался, будто вместо крови по ним текло расплавленное стекло. Его трясло. Правой рукой он скрёб камень, оставляя выжженные полосы, левой сжимал горло, словно не давал себе закричать.

Мира остановилась в шаге. Час назад он смотрел на неё сверху вниз. Теперь всё было наоборот, и она отметила это без всякого удовольствия, что удивило её саму.

Он поднял глаза. В них был синий свет и страх, такой голый, что ей стало неловко, будто она застала его раздетым. Впрочем, почти так и было.

— Уходи, — прохрипел он.

— Час назад вы меня не замечали, лорд Вейр. Теперь гоните. Вы уж определитесь.

— Остен… Это не твоё дело.

— Надо же. Вы всё-таки запомнили имя.

Она знала про проклятие Вейров, все знали. Дар слишком сильный для человеческого тела, вода за плотиной, которая однажды рвётся. Дед Кассиана сгорел в тридцать лет прямо за обеденным столом. Старый лорд Торвальд пил зелья, от которых у него почернели ногти. Вот, значит, как это выглядит вблизи.

Если он сгорит здесь, подумала Мира, это будет справедливо. Его отец отдал приказ, и Лиама не стало. Сын Торвальда Вейра умрёт один, на холодном полу, как собака. Он сам так любит это слово.

Она ждала, когда чувство справедливости заполнит её до краёв. Оно не приходило. Вместо него пришла мысль, что Лиам ни за что не прошёл бы мимо. Даже мимо Вейра.

Мира подобрала юбку и опустилась на колени.

— Не трогай, — сказал он. — Обожжёшься.

— Я знаю.

В десять лет, на пробе пламени в храме Сердца, жрец подержал свечу над её ладонью, и огонёк дрогнул, почти погас, а потом выровнялся. Жрец решил, что сквозняк. Искры хватило, чтобы Миру записали в Коллегию, и никто не стал смотреть, что прячется под ней.

Про свою кровь она знала с двенадцати лет. Тогда пьяный маг швырнул в неё огнём прямо в отцовской мастерской, и огонь погас у неё на ладони, как свеча на ветру. Отец закрыл ставни и очень тихо сказал: никто не должен знать. Тихую кровь Дома скупают, как редкий металл, и никто потом не спрашивает, что с этим металлом делают. Двенадцать лет Мира молчала. Ни один преподаватель Коллегии не догадался.

Она взяла Кассиана Вейра за руку.

Кожа была горячей, как металл из горна. Боль прошила ладонь до локтя, и Мира стиснула зубы так, что заныла челюсть. Кричать при нём она не собиралась. А потом внутри шевельнулось что-то прохладное и тихое, как вода в глубоком колодце, и пошло навстречу жару.

Синий свет дрогнул и стал отступать с запястья, с предплечья, как прилив уходит от берега. Кассиан выдохнул, рвано и хрипло. Его пальцы вцепились в её руку почти до хруста, как утопающий хватается за верёвку.

Свет погас. Под кожей снова была кожа, бледная, мокрая от пота. Он откинул голову к стене и закрыл глаза.

Мира не отнимала руку. Вблизи он оказался совсем не страшным. Длинные ресницы, тонкий белый шрам у виска, моложе, чем казался в зале. От него пахло полынью и гарью. Обычный человек, которому только что было очень больно.

Эту мысль она выбросила из головы, пока та не пустила корни.

Потом он открыл глаза, и прохладная вода внутри неё качнулась. Мира вдруг почувствовала его: усталость, облегчение, а под ними, глубже, что-то тёмное и жадное. У неё перехватило дыхание, и жарко стало совсем не от ожога.

Кассиан посмотрел на их сцепленные руки и медленно разжал пальцы.

— Тихая кровь, — сказал он. Голос был сорванный, но уже прежний, ледяной. — У пустокровой дочери часовщика.

— Какая неожиданность, правда? — Мира отняла руку. На ладони вздувался красный волдырь, и прятать его она не стала. — Собаки умеют не только приносить палку, лорд Вейр. Иногда они вытаскивают хозяина из воды. Благодарить не нужно. Я сделала это ради брата, вы бы его не вспомнили.

Она поднялась. Колени дрожали, и это злило её больше, чем ожог, поэтому к выходу она пошла медленно, чтобы он не заметил.

— Остен.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — Голос стал тише. Мира услышала, как он поднимается, держась за стену. — Мой отец узнает к утру. Я не смогу скрыть, он почувствует, что приступ прошёл слишком быстро. Тебя не распределят ни в какой Дом.

Она обернулась. Он стоял у колонны, бледный, в распахнутой рубашке, и смотрел на неё без насмешки. Это было хуже насмешки. С насмешкой она умела драться.

— А куда тогда?

Кассиан долго молчал. Внизу, в зале, играла музыка.

— Беги, — сказал он наконец. — Если есть место, где тебя не найдут, беги туда сегодня же.

Час назад он назвал её собакой при всей Коллегии. Его отец убил её брата. А теперь он говорил ей бежать, и в его голосе было что-то подозрительно похожее на заботу.

Вот за это Мира и возненавидела его по-настоящему. Унижения она складывала про запас, чтобы потом вернуть с процентами. Загадок не прощала.

— Мне некуда бежать, лорд Вейр, — сказала она ровно. — У меня отец, мастерская и золотая печать, которую вы так и не оценили. И прятаться за то, что спасла вам жизнь, я не собираюсь. Спокойной ночи. Постарайтесь не сгореть до утра, а то выйдет, что я зря испортила руку.

Она ушла не оглядываясь. Ладонь горела всю дорогу до дома, и несколько раз Мира ловила себя на том, что прижимает её к губам. Каждый раз опускала руку и ругалась вполголоса, но через квартал снова забывалась.

Отец не спал. Сквозь щели ставен в Лудильном переулке пробивался свет, и Мира ещё с угла поняла, что он сидит за верстаком, хотя обещал лечь до полуночи. Он всегда это обещал.

Внутри пахло маслом и латунью. Со всех стен тикали часы, сотня механизмов, и каждый в своём ритме. Сходились они только раз в час, когда били все разом. Мира выросла в этом звуке, и тишина в чужих домах всегда казалась ей подозрительной.

— Ну? — Отец поднял голову от лупы. — Как бал? Танцевала?

— Пила кислое вино и беседовала с аристократией. — Мира повесила шаль на гвоздь. — Аристократия была в восторге.

— Врёшь.

— Немного.

Эмиль Остен был маленьким сутулым человеком с седыми бровями и пальцами, которые дрожали всегда, кроме тех минут, когда держали механизм. Тогда они замирали намертво. Он снял лупу и посмотрел на дочь так, как смотрел на часы, принесённые в починку: внимательно, не торопясь, выискивая, где сломалось.

— Покажи руку.

Мира только теперь заметила, что прячет ладонь в складках юбки. Спорить было бесполезно. Отец взял её запястье, повернул к лампе и долго разглядывал волдырь. Потом поднял глаза.

— Кто?

— Никто. Обожглась о свечу.

— Мира. Я двенадцать лет смотрю, как от тебя гаснут свечи.

Часы тикали. За стеной кашлял во сне сосед. Мира подумала, что могла бы соврать ещё раз, и отец сделал бы вид, что поверил, потому что любил её и боялся. Но она не знала, что будет завтра, и не хотела, чтобы он узнал об этом от чужих людей.

— Вейр, — сказала она. — Кассиан Вейр. У него случился приступ в галерее, он умирал. Я взяла его за руку.

Отец отпустил её запястье и очень медленно опустился на табурет. Положил ладони на верстак, по обе стороны от разобранного механизма, будто боялся, что тот разлетится.

— Сын Торвальда, — сказал он.

— Да.

— Ты взяла за руку сына Торвальда Вейра.

— Папа, он бы сгорел. Прямо там, на полу. Я не могла…