До кости

Не знаю, сколько времени прошло. Здесь нет времени. Только боль. Я не могу спать, не могу двигаться, ничего не могу. Сижу и смотрю в одну точку, вспоминая свою несчастную жизнь. И жду его. Что он приготовил для меня? Что меня ждёт? Ничего хорошего, это точно. Но я уже готова ко всему. Я пыталась придумать какой-то план, но что я могу сделать, сидя в полном заточении? Без возможности выбраться, без малейших предположений его дальнейших действий? Н-И-Ч-Е-Г-О. Он уже здесь, я это чувствую, ощущаю всем свои телом его присутствие. Но он не заходит. Кружит вокруг двери, словно коршун, но чего-то ждёт. Чего? Когда я начну умолять? Истерить? Пытаться сбежать? Это бессмысленно, по крайней мере, пока. Может, если я буду менее эмоциональной, он не будет меня трогать? Наивно, глупо, но всё-таки это предположение имеет место быть. Он же питается эмоциями, болью, отчаянием. Если я не буду ему это давать, ему станет скучно. И что? Он отпустит меня? Пф, Эмма, ты как была дурой, так и осталась. Выхода отсюда нет и не будет. Никогда.

Нога оставляет желать лучшего. Боль не утихла, наоборот, становится только сильнее. Здесь полная антисанитария, но что остаётся? Пулю я вытащила. Рану перевязала, криво, конечно, но хоть так. Долго я с таким ранением не протяну, нужен хотя бы обезбол, которого нет. Принёс бы хоть пластырь, чмошник. Никаких манер.

Да и какие манеры здесь могут быть. Где слыхано, чтобы психопат о ком-то заботился. Правильно, нигде. Вспороть бы ему желудок, но он скорее прикончит меня быстрее, чем я возьмусь за нож. Почему я вообще об этом задумалась? Вспороть живот? Морсбрингеру? Да, он полное чмо, невероятная мразь и конченый ублюдок, но я никогда не желала никому смерти, особенно такой, особенно от моих рук. Но сейчас... Я почему-то даже не чувствую вины. Странно, правда? Всю жизнь боялась крови, ловила панические атаки, сходила с ума, а теперь? Теперь я лежу в луже своей крови, в крови других людей, вырезала из своей ноги пулю и желаю только одного – смерти Морсбрингера. Самое заветное и жгучее желание.

Шаги за дверью не прекращались, уже дофига времени он наворачивает круги и выводит меня на эмоции. Может часа два или три, не знаю. Капли, падающие на холодный бетон, тоже никак не спасают, только делают хуже. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Сойти с ума здесь очень просто, особенно человеку с моей психикой. Нервы не выдерживают, тремор в теле становится всё сильнее.

Дыхание.

Капли.

Шаги.

Мысли.

Разум.

Сойди с ума, Эмма. Сойди с ума. Ты же устала, правда? Дай волю эмоциям, дай волю себе. Кап кап кап кап кап кап кап кап. Шаг за шагом, шаг за шагом ты приближаешься к своей кончине. Шаг. За. Шагом.

Шаг. Ещё шаг.

Хриплое дыхание за дверью.

Капли кап кап.

Цокнул языком.

Ещё шаг.

Провёл рукой по волосам.

Хриплый смешок.

Ещё шаг.

Кап Кап Кап Кап Кап Кап КАП КАП КАП КАП КАП!

СОЙДИ С УМА, ЭММА! СВИХНИСЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО! ТЫ НЕНОРМАЛЬНАЯ И НИКОГДА НЕ БЫЛА НОРМАЛЬНОЙ! ДАЙ СЕБЕ ВОЛЮ! ДАЙ СЕБЕ ВОЛЮ! ВОЛЮ! ВОЛЮ!ВОЛЮ!

— ВОЙДИ УЖЕ!

Крик вылетает из меня быстрее, чем я успеваю опомниться. Шаги за дверью стихли, кажется, даже капли больше не падают. А падали ли они вообще? Комната погрузилась в гробовую тишину, которую нарушало лишь бешеное биение моего сердца. Стой там. Не заходи. Ты ослышался. Я никого не звала. Не звала!

Но было поздно, ручка на двери опустилась, впуская в помещение зверя. Голодного зверя, которого я вызвала сама. И обрекла себя на муки. Медленные муки, которые не закончатся до тех пор, пока из моего горла не вырвется последний крик.

Он вошёл медленно, грациозно. Не как психопат, а как учёный, изучающий своего подопытного. В нём ничего не поменялось. Всё тот же костюм, та же причёска, те же руки, убранные в карманы. Только взгляд был другим. Безумие из него никуда не ушло, но к нему прибавилось то, чего я боялась больше всего. Вожделение. Оно было настолько осязаемым, что всё внутри меня сжалось в тугой узел. Он пришёл не убивать. Он пришёл потрошить. Но не тело. Душу.

— А я думал, ты меня никогда не позовёшь. Ноги уже устали стоять. Соскучилась, детка?

От одного его голоса мне уже хотелось выблевать всё содержимое желудка. Насмешливый победный тон выводил меня из себя. Он смотрит на меня не как на человека, даже не как на пленную. Он смотрит на меня как на мясо.

— Зачем пришёл? Скучно стало? — бросаю я, проводя дрожащей рукой по волосам, которые стали ужасно грязными из-за всего этого дерьма вокруг.

Он прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. Поза нахального ублюдка. Его мёртвый глаз заставляет мою душу заледенеть. Интересно, кто его так полоснул? Неужели Морсбрингер мог такое допустить? Наверняка этот человек уже мёртв, но это мне дало крошечную надежду на то, что даже такой монстр, как Лука, может быть уязвимым.

— Мне всегда скучно, крошка. Думал, что ты давно это поняла, — схаркнув слюну на пол, насмешливо произнёс он. — Освоилась уже? Смотрю, ты нашла себе занятие, пока меня не было. — Его взгляд опустился к луже крови подо мной и к моей распоротой ноге.

— Ты не ответил на мой вопрос, урод. — цежу я, теряя какую-либо сдержанность.

Его раскатистый смех наполнил комнату, вызывая во мне только более жгучую ярость. Но в один момент смех затихает, оставляя только напряженную тишину, которая звучит хуже любого звука.

— Я предупреждал тебя о твоём язвительном языке, Грей. Мне не составит труда его отрезать и сожрать у тебя на глазах. Я бы с радостью это сделал, но у меня есть другие части тела, которыми я хотел бы полакомиться.

Его шаги отдавались эхом в тишине комнаты. Лицо потеряло всю свою нахальную манеру, оставив только угрозу. Ту, которую боится любая жертва. Он не шутит. Не бросается словами на ветер. И подтверждение этому лежит в его взгляде. Мне конец.

Мне сдавило шею. Воздух был перекрыт сильной хваткой его руки, вызвав из моего горла глухой стон. Он не щадил, наоборот, впечатал меня головой в стену так сильно, что в глазах зарябили искры, а боль отдалась во всём теле.

— Пока ты не научишься разговаривать со своим хозяином подобающе, мышка, я буду тебя наказывать. И поверь, тебе это не понравится.

Его дыхание обожгло ушную раковину, понеся за собой сильный укус. Рука не разжималась ни на секунду, всё сильнее сдавливая дыхательные пути и не давая мне вздохнуть.

Когда послышался звук бляшки ремня, моё сердце упало в пятки.

А вот и начало нашего шоу. Время пришло, Эмми! Ликуй! Тебя трахнет сам Лука Морсбрингер! Ты будешь навсегда испорчена! Мусор! Мусор! Мусор!

— Я преподам тебе урок, Грей. Выбью из тебя всю ту дурь, что вложил в тебя Блэк. Ты будешь думать только обо мне. Уважать только меня. Боготворить только МЕНЯ!!!

Мои руки беспорядочно били его, желая отбиться, но это были лишь жалкие попытки. Из горла вырывались крики, ноги царапались об этот сраный пол, но ползти было уже некуда. Я в ловушке. Прижата к стене монстром, который осквернит меня, уничтожит, сделает из меня мусор. Нужно что-то сделать! Бей, Эмма, бей! Выцарапай ему глаза!

Как только моя рука подлетела к его лицу, больную ногу прострелила невыносимая боль. Я закричала так истошно, что штукатурка со стен посыпалась. Зрение затуманилось, но этот ад не прекращался. Он только начался, Эмми.

— Держи руки при себе, Эмма. Не забывай, кто стоит перед тобой.

Удар снова пришелся в ногу, заставляя меня выгнуться в агонии боли. Слёзы бесконтрольно лились по щекам, смешиваясь с грязью и потом. В болезненном тумане я даже не заметила, как он снял штаны. Нет. Нет, нет, НЕТ!

Моя голова снова ударилась об бетон, но потом я почувствовала его пальцы в своих волосах. Они сжали их до скрипа и подставили моё лицо к его достоинству. Боже, пожалуйста...

Не давая прийти в себя, он заполнил собой мой рот и начал вдалбливаться со всей силы. Его вкус был омерзителен. Солёный, горьковатый, совершенно не такой, каким я себе представляла вкус мужского члена. Но хуже всего был запах. Такое ощущение, словно Морсбрингер сгнил не только душой, но и телом. Он сгнил весь. Полностью.

Меня рвало. Но его железная хватка в моих волосах не давала ни отстраниться, ни сглотнуть, ни отдышаться. Слёзы и рвотные рефлексы смешались в сплошной удушающий хрип. Каждый толчок глубже вызывал спазм в горле, каждый удар головой о стену — вспышку белой боли в черепе. Я задыхалась по-настоящему, лёгкие горели от нехватки воздуха, а этот гнилостный вкус заполнял всё, проникал в носоглотку, въедался в язык.

Грязная! Грязная! Грязная!!!

Он рычал. Низкий хриплый рёв животного, одержимого не похотью, а жаждой тотального уничтожения. Он хотел не секса. Он хотел стереть меня. Сделать сосудом для собственной гнили.

— Глотай, — сипло прошипел он сверху, на секунду замерев. — Глотай, сука. Впитай в себя. Стань частью этого. Твоя чистота... она меня вымораживает.

Его пальцы впились в мою челюсть, пытаясь силой заставить её сомкнуться. Я сопротивлялась из последних сил, скрежеча зубами, брыкаясь ногами, хотя каждое движение отзывалось огненным кинжалом в ране. Он ударил меня по лицу разжатой ладонью. Звон в ушах слился с гулом крови. Сознание поплыло.

И тут, в этом вакууме боли и отвращения, внутри что-то... щёлкнуло.

Не сломалось. Не сдалось. Отключилось.

Боль в ноге, вкус во рту, его рычание — всё это внезапно ушло куда-то далеко, стало плоским, как дешёвая декорация. Я будто смотрела на происходящее со стороны. С потолка, из угла комнаты. Видела свою изуродованную, залитую слезами и слюной фигуру. Видела его сведённое в гримасе удовольствия-ненависти лицо.

И в этой отстранённости родилась ледяная кристальная ясность.

Он хочет, чтобы ты чувствовала. Хочет твоих эмоций, твоего страха, твоего унижения.

Лиши его этого.

Моё тело обмякло. Движения стали вялыми, неживыми. Я перестала брыкаться. Перестала хрипеть. Просто... позволила ему делать то, что он хочет. Мои глаза, залитые слезами, уставились в пространство за его спиной, в ту самую трещину на потолке. Я смотрела на неё, как будто это было самое важное в мире.

Он почувствовал перемену. Его движения стали резче, злее, он снова ударил меня, пытаясь выбить реакцию.

— Смотри на меня! — проревел он, встряхивая меня за волосы. — СМОТРИ!

Я медленно перевела на него взгляд. Но не в глаза. На шрам, пересекающий его щёку. Я смотрела на него так, как смотрят на вещь. Без страха. Без ненависти. Без ничего.

В его единственном живом глазу мелькнуло недоумение, а затем яростная бешеная злоба. Его ритм сбился. Он не получал того, что хотел. Он трахал не рыдающую и отчаянную жертву. Он трахал куклу. Пустой сосуд.

— Тварь... — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучала не всепоглощающая власть, а раздражение. Он закончил быстро, грубо, с отвратительным хлюпающим звуком и отшвырнул меня от себя.

Я упала на бок, откашлялась, наконец втягивая в обожжённое горло воздух. По лицу и шее текло. Я не вытирала.

Он стоял надо мной, поправляя одежду, его дыхание было тяжёлым, но не от страсти, а от ярости. Он проиграл этот раунд. Не физически, но проиграл.

— Брыкаешься, значит. Ну хорошо. Будем действовать по-другому. — В его руке заблестело лезвие, от которого по моему телу пробежал холодок.

Я лежала на холодном полу, пахнущем теперь им, мной, кровью и смертью. Тело сотрясала мелкая дрожь, но внутри была пустота. Зарежет? Возможно, но что-то мне подсказывает, что моя смерть в его планы не входит.

Я подняла руку и медленно, механически вытерла губы тыльной стороной ладони, уставившись на него. Он навис надо мной и вглядывался в лицо взглядом разъяренного маньяка. Оскал на его губах больше не выглядел насмешливым, он был опасным. Оскал чудовища, которое сейчас сожрет свою жертву живьем.

— Открой ротик, детка, — прошептал он, поднося лезвие к моей щеке. — У тебя слишком чистое личико, нужно это исправить.

В голове зазвенели тревожные звоночки. Нет. Только не лицо. Пожалуйста, пусть он шутит, пусть он просто угрожает, издевается, что угодно! Пусть лучше режет тело, бьёт, ломает кости, но только не это! Лицо — это последнее, что остаётся «мной». Даже в этом аду.

— Нет... — хриплю я, и мой голос был похож на жалкое подобие того, что был раньше. — Пожалуйста... Умоляю... Я буду послушной, буду делать всё, что скажешь... Только не лицо, прошу! — лепет мой отчаянный, полный животного ужаса. Вся моя недавняя отстранённость разбита вдребезги одним только обещанием этого лезвия.

— Нет, Грей. Я же предупреждал. Сотру с тебя всё, что прилипло от Блэка. Каждый след. И этот рубец, — он приставляет остриё к уголку моих губ, — будет твоим клеймом. Напоминанием. Чьё ты творение.

Лезвие коснулось уголка моей губы. Сердце взлетело к горлу, отдавая ударами в виски. Остановись! Остановись!

Но было поздно. Мой крик разнесся по комнате, заставляя стены содрогаться, когда он начал творить на моём лице. Лезвие прорезало плоть, и я ощущала всеми рецепторами, как тёплая жидкость начала разливаться по щеке и скатываться к шее. С каждой секундой он давил сильнее, казалось, что он проткнёт кожу насквозь. Он не просто режет. Он ведёт лезвие медленно, с отвратительным скрипом по плоти, будто вырезает узор. Его не останавливают ни мои вопли, ни конвульсии, ни попытки вывернуться. Сжал волосы в кулак и всем своим весом придавил меня к земле. Я кричала, рыдала, умоляла, но разве у монстра есть жалость? Нет, её никогда не было и не будет. Любые попытки вырваться заканчивались ударом в голову или в живот. Сознание мечется, пытаясь сбежать в темноту, но он трясёт меня, хлопает по щеке, не давая отключиться.

— Смотри на меня, сучка. Смотри, как твой хозяин наносит на тебя клеймо, которое ты будешь носить всю жизнь.

— П... Пожалуйста... Х... хватит...

— Нет. Здесь я устанавливаю правила. Ты будешь дышать до тех пор, пока я не разрешу тебе сдохнуть. Будешь мучиться до тех пор, пока я не решу тебя помиловать. Будешь моей куклой до тех пор, пока моя сперма не закончится. Ты меня поняла, Грей? — он встряхнул мою голову, вырывая заглушенный кровью всхлип. — Ты поняла меня?

Его дыхание коснулось моих губ. Отвратительное, ужасное, так и хотелось вцепиться в его губы зубами и оторвать от них кусок. Но не было сил, не было шанса. Любая моя попытка обернётся ещё большими мучениями.

— Д...да

Мой ответ был полумёртвым, уж не в силах бороться. Его это удовлетворило, он был доволен. Он проводит шершавым языком по всей длине свежей раны от губ до виска, и я чувствую, как мышцы живота сводит от ужаса и отвращения. Потом он прикусывает мочку уха почти нежно и рычит прямо в него:

— Хорошая девочка.

Уйди. Просто уйди, прошу. Оставь меня умирать.

Будто услышав мои мысли, он отстранился и посмотрел на мою распростертую на полу фигуру сверху вниз. Губы были окрашены в цвет моей крови, глаза уже больше не выглядели такими яростными, наоборот, они выглядели торжествующе. Он достал телефон, направил на меня и ослепил вспышкой. Сволочь.

— Блэку понравится. Как думаешь, он уже начал твои поиски?

Я ничего не ответила. Всё, чего я хотела – это отключиться и больше никогда не проснуться. Я думала, что смогу, что не дам себе сломаться, но... п...похоже... это выше моих сил.

Внезапно его взгляд остановился на моей шее. Именно на том месте, где ещё висела подвеска, подаренная Крисом.

— А вот это я заберу, — прорычал он, одним рывком сорвав с меня единственное, что связывало меня с любимым человеком. — Тебе оно не нужно, Эмма, я подарю тебе лучше. Какой смысл в сердце из металла, когда есть настоящее, правда? — Морсбрингер хмыкнул, смотря на меня. Подвеску он благополучно положил в карман брюк.

Что... нравится? Нравится то, что ты видишь? Нравится смотреть, как я умираю изнутри?

Но он больше ничего не сказал. Звук захлопывающейся двери разнесся по комнате, подтверждая его уход. И больше я могла не терпеть.

Весь адреналин спал, обнажив мои раны, и боль хлынула по телу, как прорвавшаяся плотина. Щека горела, кровь не переставала течь. Чувствую себя побитой собакой. Нет, не собакой. Я чувствую себя свиньей, которую привели на убой. Будут мучить, пока та не перестанет брыкаться, и зарежут, подвесив тушу на крючке.

Ну что, Эмма. Это стоило того? Ты могла уже давно сдохнуть, но ты всё равно выбираешь мучения. Не надоело? Перестань. Бороться. Это тебе не поможет.

Всхлип вырвался из моей груди, давая волю слезам, которые скоро выжгут мне глаза своим количеством. Они потекли по щекам и вызвали только ещё больше боли, соприкоснувшись с раной. Но эта боль принесла мне осознание.

Морсбрингер оставил мне шрам. Такой же, как у него. Заклеймил.

Уничтожил.

Я... я же теперь... Боже! Как я буду смотреть на себя в зеркало... к... как я... как я покажусь Крису?!

А с чего ты взяла, что ты вообще его увидишь? Ты всё ещё не поняла, что застряла в аду? Отсюда нет выхода, Эмма.

Но... но он же найдёт меня, правда? Я же люблю его и... и он меня любит... Мы обещали друг другу быть вместе!

Любит? Эмма, девочка, думаешь, тебя можно любить? Такую прогнившую и мерзкую изнутри?

Даже если он найдет тебя и выпустит отсюда, ты считаешь, что он посмотрит на тебя такую? С таким уродливым шрамом тебе только в утиль, как бракованной игрушке.

Я провела рукой по ране, ощущая, как кровь сразу окрасила мои пальцы. Здесь нет зеркала, но я точно могу сказать, что от этого клейма я никогда не смогу избавиться.

Это будет тебе вечным напоминанием. Напоминанием о твоей сущности, о том аду, в котором ты находишься и будешь находиться всю жизнь. Не важно где, не важно как, Ад всегда будет с тобой.

Всегда.

С тобой.

Всегда со мной...

Эти слова повисли в воздухе не эхом, а фактом. Тяжёлым, неоспоримым. Как гранитная плита, придавившая грудь. Дышать стало не больно — стало невозможно. Воздух не проходил сквозь ком в горле, который теперь был не из слёз, а из свинца. Из признания. Он… сломал меня.

Не потому, что изнасиловал. Не потому, что разрезал щеку. Он выиграл, потому что украл последнее.

Последнюю иллюзию. Иллюзию того, что однажды всё это закончится и за дверью будет не бетонный коридор, а чьи-то руки. Чьи-то руки, которые обнимут, не морщась от запаха крови и гнили. Чьи-то губы, которые прикоснутся, не чувствуя под кожей шрама-клейма.

Как я покажусь Крису?

Этот вопрос был не криком души. Это был приговор. Потому что ответ пришёл мгновенно, ясный и беспощадный: никак.

Даже если он найдёт. Даже если вытащит отсюда. Что он увидит? Не Эмму. Не ту девушку, которая боялась, но пыталась шутить. Которая дрожала, но не опускала глаз. Он увидит это. Разбитую куклу с пустым взглядом и лицом, на котором навсегда застыл след чужой ненависти. Он увидит ходячее напоминание о своём провале. О том, что он не уберёг.

А потом... потом будет жалость. Или отвращение. Или, что хуже всего... попытка любить несмотря на это. Любить из чувства долга. Любить раненую птичку.

Любить.

Но будет ли это любовь? Или это будет подобие любви, лишь из чувства вины.

Я... я не хочу быть раненым животным, которого терпят из милости. Я не вынесу этого взгляда. Этого молчаливого вопроса в его глазах: «Кто ты теперь?»

Я зажмурилась, но образ стоял перед глазами. Его лицо. Не то, каким оно было: жёсткое, колючее, родное. А то, каким оно станет — искажённое болью и виной. Виной за то, что не спас. И я стану для него вечным живым укором.

Вот оно. Истинное клеймо. Не на щеке. Оно вонзалось глубже, прямо в душу. Ты обуза. Ты проблема. Ты живое доказательство того, что мир — это ад, и из него нет спасения.

Тихо. В комнате стало тихо. Даже внутренний голос, тот, что яростно шептал «мусор», умолк. Наступила не тишина ожидания. А тишина после. После битвы, которая проиграна. После того, как палач ушёл, оставив свою метку.

Я не чувствовала больше ненависти к Морсбрингеру. Она растворилась, уступив место чему-то более страшному. Пониманию. Он был прав. Он не просто насиловал тело. Он устанавливал порядок. Новый миропорядок, в котором у меня было одно-единственное место: пыльная полка в коллекции сломанных вещей. И метка на лице была всего лишь номером в каталоге.

Медленно, с трудом я перевернулась на спину. Смотрела в потолок, в ту самую трещину. Она больше не была символом надежды, точкой отсчёта. Она была просто трещиной. Частью пейзажа. Как и я.

Что осталось? Боль. Тупая, фоновая. Страх, притихший, ставший привычным, как шум в ушах. И эта новая леденящая пустота. Пустота, в которой больше не было места ни для ярости, ни для планов. Даже мысль о мести казалась смешной, детской. Какая месть? Он уже всё отнял. Месть нужна тому, у кого есть что терять. А у меня... что у меня было? Наивная вера в спасение? В любовь? В то, что я хоть чего-то стою?

Это он и выжег. Выжег лезвием и своим гнилым прикосновением.

Я подняла дрожащую руку. Не к ране на щеке. К глазам. Я провела пальцами по мокрым от слёз ресницам. Потом опустила руку и уставилась на тёмный липкий потолок.

— Больше не буду, — подумала я беззвучно. Больше не буду ждать. Не буду надеяться. Не буду бороться.

Борьба — это для тех, кто верит, что у боли есть конец. У меня его нет.

Я просто буду здесь. Дышать. Чувствовать, как кровь сочится из раны и высыхает коркой на коже. Слушать капли. Ждать, когда он вернётся, чтобы сделать что-то ещё. И когда он это сделает, я не закричу. Я не буду смотреть ему в глаза. Я буду смотреть в трещину на потолке.

Потому что я больше не Эмма. Я номер в его коллекции. Я шрам, который он оставил на этом мире. Я... тихая комната, в которой когда-то закончилась чья-то душа.

И это... это было почти спокойно. Ужасающе, отчаянно спокойно. Как дно глубокой ледяной ямы, куда уже не долетают звуки с поверхности. Просто тишь. И тяжесть.

Я закрыла глаза. Не чтобы уснуть, а чтобы окончательно исчезнуть внутри этой новой безликой тишины. Там, где больше нет боли. Там, где нет меня.

ГЛАВА 3. КРИСТОФЕР

— Дорогой, посиди здесь, ладно? Я скоро приду.

— Хорошо... Ты же скоро придёшь, правда?

— Конечно, милый, обещаю.

Она поцеловала меня в лоб, посмотрев в глаза с любящей улыбкой. Что-то внутри не даёт мне покоя, словно кошки скребутся на душе, но я не придаю этому сильного значения.

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня в полном одиночестве. Где мой карандаш? А, вот он.

Устроившись на своем матрасе, который уже пропах пылью и старостью, я беру лист бумаги и начинаю рисовать. Папа всегда запрещал мне это делать, но сейчас он спит, поэтому я наконец-то могу заняться любимым делом. Так... На чём я остановился? Мишка, звёзды и луна есть, себя я тоже нарисовал, остались мама и отец. Маму нужно нарисовать очень красивой. Короткие волосы коричневого цвета, ясно голубые глаза, нежные руки — всё это надо запечатлеть. Только жаль, что карандаш у меня есть только чёрный. Ну ничего, выкручусь.

В доме тихо, что является редкостью в нашей семье. Я люблю тишину, в ней я хотя бы не слышу криков родителей. Папа очень много пьёт и после выпивки становится неуправляем. Когда я был совсем маленьким, он ещё как-то справлялся с алкоголизмом, но в последние пару лет совсем потерял контроль. Я стараюсь защищать маму, когда он приходит, но это приносит большие последствия. Синяк под глазом до сих пор болит, но я уже привык. Стоит ли говорить, что я его ненавижу? Да и это не просто ненависть, это что-то большее. В подростковом возрасте я вряд ли могу как-то на него повлиять, но когда вырасту... Он заплатит мне за всё. За все мамины слёзы, за все мои страхи и страдания. У меня ведь не было и нет ничего, что есть у обычных детей. Все игрушки, которые покупала для меня мама, были выброшены или испорчены. Детская больше похожа на комнату какой-то заброшки, на которые лазают мои сверстники. Но я не жалуюсь. Просто нужно время, чтобы накопить силы. Я уже решил, что когда мне исполнится четырнадцать, пойду работать, заработаю деньги и мы с мамой сбежим от него. Снимем жилье, будем вкусно кушать, и я буду радовать её цветами каждый день. Она этого заслуживает. Никто, кроме мамы не любит меня, не заботится и не успокаивает, когда мне плохо. Только она всегда была рядом. Не знаю, что бы я делал без неё. Очень её люблю и всегда буду защищать, чего бы мне это не стоило.

Звук дождя за окном приносит мне успокоение, пока я доделываю последние штрихи. Мама получилась очень красивой, даже в чёрном цвете. Отца я не могу изобразить в человеческом облике. Он просто грязь, которая просочилась в нашу с мамой жизнь. Он достоин быть лишь грязной кляксой в моём рисунке, но надеюсь, что скоро эта клякса исчезнет из нашей жизни навсегда. Осталось потерпеть пару лет.