Наивное противостояние

– Выяснив принципы взаимодействия "я" в мозге, мы могли бы использовать это как закон уже не просто природы, а социума. Главным в мозге является личная система значимости, откликающаяся на все в виде смысла различных жизненных ситуаций. Мы можем произвольно менять значимость момента и, тем самым, подключать другое свое "я" с другими желаниями и целями.

Каким-то образом это начинало проникать в голову Сквознякова вопреки тому, что у него не было склонности размышлять над такими вещами, очевидно, что такое может быть только при невидимом воздействии на его разум. Мало того, это сумело отвечь его от самого главного: фотоохоты. Что-то вызывало в нем невольный отклик и соотвествующие воспоминания, как недавняя поездка, когда непрерывно курящий водитель редакции поначалу сильно досаждал, чуть ли не до порывов вспылить. Но горячая разборка ничего бы не изменила, ведь водила не смог бы насильно перестать курить. И тогда Дима отключил непримиримость своего отношение к дыму, и это был уже не воинственный, а вполне конформистский, другой Дима.

Сквознякова начал внимательно вслушиваться, предчувствуюя что-то очень необычное.

– В мозге нет главнокомандующего, координирующего поведение каждого из "я". В обществе это значило бы, что только общая культура является судьей всех его членов. Если бы системы значимости у всех людей были бы взаимно согласованы, то мы бы жили в идеальном обществе. Никаким "коммунистическим" воспитанием достичь такого невозможно. Этого можно достичь только, развивая информационные системы общения до их эффективности, сравнимой с эффективностью взаимодействия различных "я" мозга.

Для Сквознякова это звучало как политическая крамола, резанувшая остро заточенные на такое уши корреспондента. Явная недопустимость таких высказываний должна бы вызвать вмешательство парторга. Может это и есть обещанный сюр?

Нифертити чуть снисходительно посмотрел в зал:

– Вопросы какие-нибудь возникают?

И тут неожиданно для самого себя поднялся Сквозняков, так и держа палец на спуске фотокамеры:

– Корреспондент газеты Вечерний свет. Раз вы говорили, что покажите наглядно, нужно ли понимать, что будет продемонстрирована неэффективность коммунистического воспитания? Это какое-то кино будет?

Нифертити поднял брови и чуть вздохнул.

– Коммунистическое воспитание останется за рамками тематики этой лекции. И будет не кино, а непосредственное ваше участие. Вот сейчас и попробуем… Кто не рискует участвовать непосредственно, лучше прямо сейчас выйти из зала.

Захлопали сидения. Сомнабулического сотрудника выволокли двое коллег.

Неприступная незнакомка Сквознякова вспорхнула, заторопилась к выходу, стуча каблучками, и затерялась среди выбегающих в тихой суете сотрудников.

Нарастало непонятное напряжение, хотя Нифертити все так же спокойно стоял, выжидая, и в его облике не было ничего настораживающего.

Сквозняков отпустил кнопку аппарата, повисшего на ремнях на груди и сжал подлокотники зачем-то вспотевшими пальцами, успокаивая себя, что не подвержен гипнозу. Никогда раньше, сколько он ни таращился на фокусников, ему не удавалось уследить за секретом действий, а сейчас он даже не знал, что же должно произойти.

– Расслабься, – дружески толкнул его плечом Вадим и усмехнулся.

В последний раз хлопнула дверь, и позади Нифертити Сквозняков вдруг заметил кресло, лихорадочно вспоминая было оно или нет.

Нифертити, не глядя, уселся в него и в образовавшейся неестественной и глухой как вата тишине возник его негромкий голос, как если бы он звучал прямо в голове.

– Итак, без сенсаций. Мы работаем в научном учреждении, и здесь присутствуют неплохие специалисты, которые вполне представляют возможности и феномены человеческого восприятия. То, о чем я говорил – это серьезно, и сейчас мы продолжим нашу работу. В зале находится корреспондент, но надеюсь, что он правильно понимает, в чем принимает участие…

Итак, воспользовавшись возможностями нашей психики и еще пока не озвученными научно-прогрессивными разработками, образуем коллективную систему восприятия. Общение будет происходить вот по какому принципу. Каждому из нас станет доступно по ассоциации все то для него интересное, что зародится в головах у других. Поэтому у нас появится как бы два вида мышления: все, что интересно для большинства, образует сознание коллектива, а то, что интересно только отдельным группам и людям, останется в подсознании коллектива, но будет осознаваться отдельной личностью.

Это возникло почти сразу. Нетерпеливое ожидание большинства слилось в один взгляд с разных мест зала, и образ лектора расцвел, дополняясь множеством пикантных подробностей, метких наблюдений и предположений. Многообразие мнений существовало одновременно, и на гребне его всегда находилось чье-нибудь наиболее экстравагантное в данный момент. Многие в первоначальном испуге пытались, оторваться от завораживающего общего потока, который то и дело находил отклик в их душе, и эти попытки вполне удавались. Но если в такой момент собственная мысль не оказывалась более интересной, удержаться в себе становилось трудно, потому что внимание то и дело отвлекалось на чужие находки.

– Как он это делает?! – прошипел Сквозняков в ухо Вадиму. – Новейшие секретные разработки, я сам толком не знаю. Довольно скоро поток новых впечатлений, сфокусированных на личности лектора, иссяк, и гораздо легче стало внимать собственным мыслям, пока у кого-то не родилась такая, что завладела почти всеми. Видимо в зале было достаточно много молодых и озабоченных. Кто-то, терзавшийся невостребованной любовью и лишь ненадолго поглощенный происходящим, дал волю эротическим фантазиям, захватившим коллективное сознание невольными живейшими откликами. Массовое творчество так разукрасило и разнообразило жалкий первоначальный сценарий, что привело в ужас буквально всех. Тут же родилось чей-то удачный прикол-нравоучение, за него ухватились, развили и с облегчением хоть как-то снова зауважали себя потому как никакого секса в то время в стране не было. Однако впечатление от пережитого оставалось неизгладимым, и в боязни нового рецидива генерировался хаос отвлекающих идей, пока не зацепились за космическую тему как наиболее далекую. Кто-то без устали подбрасывал щедрые увлекательные идеи.

Когда пошли образы жутких инопланетян, одно из кошмарных до нелепости тел угрожающе выделилось, резко дополнилось многочисленными и необыкновенно реальными подробностями и вдруг появилось на сцене рядом с развалившимся в кресле Нифертити. Тот явно растерялся, и не менее минуты чудище царило около него, эпатируя всех своим видом и просто неприличными движениями множества разнообразных конвульсирующих отростков.

Поэтому не многие обратили внимание на два последовавшие один за другим щелчка Сквозняковской фотокамеры, но сразу после них кошмар исчез, и сотрудники в зале почувствовали себя свободными от взаимного влияния.

Люди пережили слишком большое потрясение от сеанса, и не могло быть речи о том, чтобы продолжать лекцию. Нифертити буднично попрощался и, сойдя со сцены, смешался со смущенными, не смеющими посмотреть друг на друга сотрудниками. И только наблюдательный Сквозняков в третий раз нажал на спуск "никона", запечатлев забытое на сцене вычурное кресло, которое, будто только и дожидаясь момента, растворилось в воздухе.

– Вадим, погоди! – окликнул Сквозняков слегка еще не пришедшего в себя Травкина, поспешно запаковывая фототехнику, – Старик, нам нужно серьезно поговорить. Но сначала давай догоним этого вашего Нифертити…

– Зачем?

Сквозняков порывисто подхватил Травкина под руку и потащил, лавируя между выходящими.

– Хочу задать ему пару вопросов. Как корреспондент ведущего информ-агентства.

Догонять не пришлось. Сразу за дверью, под обширной доской почета, где портреты Нифертити и Травкина не экспонировались, двое представительных апологета методов централизованной морали с пристрастием допрашивали лектора. Люди обходили их, стараясь не замечать, и уносили при этом неприятную тяжесть на совести.

– Толстяк – это наш юрисконсульт, – шепнул Травкин, – по прозвищу Весельчак. Похож на одноименного персонажа не только внешне. А дылда – парторг.

В то время по умам ходил отечественный мультфильм "Тайна третьей планеты" со свинообразным инопланетянином – космическим пиратом, который демонстрировал чудеса подлости. Если попытаться быть справедливым, то нужно заметить, что все эти чудеса не были более подлыми, чем то, что широко и постоянно демонстрировалось в интригах разного рода от партийных до внутризаводских, но свино-внешность Весельчака придавала им порицаемое качество в оценках зрителей.

– От названия, товарищ Нефедов, ничего не меняется, – визжал Весельчак, – Наука наукой, а порнография, извините, порнографией! – он чуть не задохнулся от негодования, так ему не хватало воздуха, и он часто сглатывал.

– Вы не поняли суть происходящего. С таким настроем дискутировать бесполезно, – относительно спокойно сказал Нифертити.

– Дискутировать?! – у дылды брови полезли на залысину лба, – Единственное, о чем мы вас сейчас предупреждаем: не смейте более проводить свои сеансы, пока мы не решим по вашему делу. Не изолировать же вас, в самом деле, до тех пор! Не смотрите так!!! – дылда покрылся крупной испариной, и предательски трясущейся рукой полез в карман.

– Зачем так кричать на компетентного ученого? – спокойно вступил Сквозняков.

Дылда вздрогнул и повернулся к нему:

– Это кто вы?

– Простите, вы – парторг, если я не ошибаюсь?.. А я – корреспондент. Давайте говорить, оставаясь на этих позициях.

– Ну вот, корреспондента нам тут не хватало! – взвизгнул толстяк.

– Я вижу, вы поставили то, что происходило на лекции в вину лектору? – Сквозняков зачем-то расстегнул свою сумку и порылся в ней.

– Безусловно, – кивнул дылда, косясь на сумку, – но, думаю, это наш внутренний конфликт, и он не характерен… – дылда неопределенно покрутил головой.

– Я тоже был на лекции, – Сквозняков неторопливо обвел глазами стоявших и пожал плечами, – впечатление ошеломляющее. Такие возможности и перспективы! Все, насколько я понимаю, научно обосновано. Григорий Савельевич просто…

– В том-то и дело, товарищ корреспондент, что вы не понимаете!..

– А вот со мной был и товарищ Травкин, – Сквозняков подтянул Вадима за локоть, – мне его рекомендовали как ведущего специалиста. Думаю, он-то понимает?

– Да ясно тут, – Вадим мрачно ухмыльнулся, – напрасно вы шьете аморалку Григорию Савельевичу. Он не отвечает за наши мысли. Вот, к примеру, – Вадим пристально посмотрел на дылду и гадко подмигнул, – вы сейчас вообразите это самое… В подробностях… Ну, разве я виноват в чем-нибудь?

Дылда брезгливо тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– Неправда. И ваш глупый опыт не удался.

– Удался, – буркнул Нифертити и ухмыльнулся в усы, – значит так, дорогие не коллеги. Я к вашим услугам сегодня после работы, заходите, – он повернулся и зашагал прочь по коридору.

– Я не пойду к нему! – возмущенно зашипел дылда, с вызовом уставившись на толстяка.

– Да уж, – запыхтел тот, – и управы-то нет… не те времена уже....

Сквозняков с Травкиным нагнали Нифертити. Тот взглянул и вспомнил:

– Вадик, я прочитал твою рукопись.

– И?

– Очень хорошо! Даже было подумал, yж не причастен ли ты… ну об этом, мы еще поговорим. А вот, товарищ корреспондент, скажите, пожалуйста, что вы намерены делать с фотографиями?

Вадим прыснул от смеха:

– Дело в том, Дима, что это было внушение. Иллюзия. А нечистая сила теней не оставляет.

В те стародавние времени даже на флагманском никоне не было возможности посмотреть сразу результат съемки: он фотал на пленку.

Они остановились у двери, на которой кроме номера не было ничего, если не считать процарапанного наспех чем-то острым черепа с костями.

– Жаль, если это так, – разочарованно сник Сквозняков.

– Вы пока не показывайте никому эти фотографии, – выразительно попросил Нифертити полушепотом сообщника, – буквально еще несколько дней, договорились?..

У Вадима медленно округлились глаза:

– Разве там что-то могло получиться?!

– Спокойно, Вадик… Завтра утром мы поговорим. Извините меня, нужно кое-что уладить срочно, – Нифертити виновато хмыкнул, щелкнул замком и скрылся за дверью.

Несколько секунд Вадим растерянно смотрел на мстительно выцарапанный кем-то череп под номером на двери и пытался найти всему правдоподобное объяснение.

– Сильный мужик! – повторился Сквозняков, – Два года назад мы имели дело с одним экстрасенсом, но разве можно сравнивать?

– Пойдем ко мне? – Травкин набрал код, но дверь молчала.

– Пароль что ли сменили?.. – Травкин постучал.

Сквозняков посмотрел на часы, – Вообще-то мне еще в одно место на съемку надо.

Дверь открылась.

– Быстрее заходите! – раздался женский голос.

Сквозняков послушно шагнул в комнату и смущенно остановился. Чуть прищурившись, на него смотрела та самая девушка, а над ее головой широкими кругами с громким фыркающим звуком летал попугай, ловко лавируя в сплетениях стеллажей.

Девушка виновато улыбнулась:

– Кеша вылететь может…

Попугай уселся чуть выше человеческого роста на бронированный кабель птания макета, образовав на фоне приборов великолепный кадр "Девушка и попугай", но Сквозняков не посмел словить эту удачу.

– Вы уже знакомы? – неуверенно спросил Вадим.

– Можно я попробую угадать ваше имя? – поспешил спросить Дмитрий у девушки.

– Попробуйте!

– Наташа.

– Вадька сказал?

– Нет, – Травкин честно вылупил глаза.

Сквозняков довольно ухмыльнулся.

– Я почти наверняка могу по лицу назвать имя. Здесь определенно есть соответствие. А меня зовут Дима, – он чуть кивнул.

– Очень приятно. Пойдемте чай пить, я только что заварила.

Сквозняков еще более демонстративно посмотрел на часы.

– Только ненадолго…

Они гуськом прошли между стеллажами, опять вспугнули Кешу и под его фыркающее порхание уселись за стол.

– Мне попугая Вадим подарил на день рождения, – призналась Наташа, разливая чай, – Держать его приходится здесь, потому что в общей комнате его выпускать нельзя, слишком часто открывают дверь. Так и хожу его кормить и прогуливать.

– Напрасно ты с лекции ушла! – сказал Вадим, – откусывая традиционный глазированный пряник.

– Было не так ужасно, как в прошлый раз?

– Гораздо ужаснее!

– Не знаю, как у вас было в прошлый раз, – встрял Сквозняков, – но такое уже до смерти не забудешь.

– Так ты же и в прошлый раз убежала! Откуда знаешь, что было ужасно?

– Да все только и говорят.

– Еще бы, – Сквозняков интеллегентно отхлебнул, – Так у человека и крыша может поехать, а если он не свихнется, то и прежним не останется. Мне все это по силе потрясения напомнило недавнее… – он запнулся.

– Если что-то личное, можешь не рассказывать, – посоветовал Вадим.

– Да ничего. Прихожу вечером к сестре – у нее свой дом. Захожу, а в передней ее мужик лежит с дырой в голове. Рядом ружье. Я сразу понял, что это – финиш. Парень такой добродушный был – дальше некуда. И на морду смазливый и не дурак и все, в общем-то, у них было. А тут… такое… Потом увидел записку: "Нет смысла жить дальше. Ввел шприцем в вену воздух. Смерть не наступает. Остается ружье." Так вот…

– А дети у них были? – тихо спросила Наташа.

– Детей не было, – кивнул Сквозняков,

– Тогда понятно.

Кеша спланировал над самыми головами и уселся на свою клетку.

– Такие случаи все переворачивают. У меня вот тоже, – в тон Сквознякову заговорил Вадим, – со вчерашнего дня все не так. Не могу начать работать.