Город, похожий на Алис

– Я уже не молод, мисс Паджет. Я ошибался много раз, и единственное, что я для себя понял, – никогда нельзя спешить. Это наследство многое изменит в вашей жизни. Позвольте мне дать вам совет. На вашем месте я бы так и продолжал ходить на службу и не стал бы рассказывать о полученном состоянии. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем вы начнете получать с него доход. Нам нужно найти доказательства смерти вашего брата, потом получить в Шотландии разрешение на исполнение воли покойного, потом уплатить налог с наследства… Скажите, мисс Паджет, а кем вы работаете в «Пак энд Леви»?

– Я секретарь-машинистка у мистера Пака.

– А где вы живете?

– У меня комната в доме номер сорок три по Кэмпион-роуд, это в Илинг-Коммон. Мне она нравится, только готовить там неудобно. Приходится есть в «Лайонсе», это у нас на углу.

Я подумал минутку.

– А много у вас друзей в Илинге? Вы давно там живете?

– Я мало с кем знакома. Знаю одну-две семьи из тех, кто со мной работает. Я живу там третий год, с тех пор как приехала. Я ведь вернулась из Малайи, мистер Стрэхен; три с половиной года была там почти на положении военнопленной. А когда приехала домой, устроилась в «Пак энд Леви».

Я записал ее адрес в блокнот.

– В общем, мисс Паджет, я займусь вашим делом в обычном порядке, – сказал я. – В понедельник с утра первым долгом запрошу в Министерстве обороны информацию о вашем брате. А вы скажите мне его полное имя и номер воинской части.

Она назвала, и их я тоже записал.

– Как только получу ответ на запрос, сразу представлю завещание на утверждение. Мы его получим, и сразу вступит в силу опека. Она будет длиться до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вы не станете полноправной наследницей.

Она посмотрела на меня:

– Расскажите мне, что это за опека, а то я, боюсь, не очень сильна в законодательстве.

– Конечно, – кивнул я. – В юридических терминах все это описано в завещании, копию которого, мисс Паджет, я вам дам. А если доступно, это означает вот что. Ваш дядя, который написал это завещание, считал, что женщины не умеют заботиться о деньгах. Извините, что я вам об этом говорю, но вам лучше знать всю подоплеку.

Она заулыбалась:

– Прошу вас, не извиняйтесь, мистер Стрэхен, продолжайте.

– Сначала он настаивал на том, чтобы вы получили капитал не раньше чем в сорок лет. Я долго его убеждал, но не смог договориться на срок более ранний, чем указано в завещании. И вот как обстоит дело с опекой: завещатель назначает опекунов (в вашем случае это я и мой соучредитель), которые берутся наилучшим образом сохранить капитал и по окончании опеки вручить его наследнику – то есть вам.

– Я поняла. Дядя Дуглас боялся, что я сразу истрачу все пятьдесят три тысячи.

– Именно так он и думал, – кивнул я. – Он не был с вами знаком, мисс Паджет, так что в этом, конечно, нет ничего личного. Просто он считал, что мужчины лучше женщин распоряжаются большими деньгами.

– Может, он и прав был, – ответила она тихонько и, подумав минуту, сказала: – То есть, пока мне не исполнится тридцать пять, вы будете присматривать за этими деньгами, а мне выдавать проценты на прожитье? Девятьсот фунтов в год, правильно?

– Если вы поручите нам перечислять за вас подоходный налог, да – получится столько. Мы можем платить вам как пожелаете – допустим, чеком раз в квартал или раз в месяц. Раз в полгода будете получать выписку со счета.

– А кто же будет платить вам за услуги, мистер Стрэхен? – озадачилась она.

– Очень разумный вопрос, мисс Паджет, – улыбнулся я. – Пункт номер восемь завещания дает юридической фирме право на определенный процент дохода. А если вам понадобятся какие-то дополнительные услуги, мы окажем их по обычному тарифу.

– Пожалуй, я не смогу найти лучшей фирмы, – сказала она неожиданно и лукаво посмотрела на меня, – я ведь вчера кое-что разузнала о вас.

– Ну… я надеюсь, сведения вас удовлетворили?

– Вполне.

Потом я узнал от нее, что нашу фирму отрекомендовали солидной, как Английский банк, и прилипчивой, как патока.

– Так что уверена: я в надежных руках, мистер Стрэхен.

– Надеюсь, что так, – кивнул я. – Боюсь, порой наша опека будет казаться вам надоедливой, мисс Паджет. Но я сделаю всё, чтобы этого не происходило. В завещании указано, и вы прочтете это, что наследодатель дает опекунам полную власть над капиталом, чтобы они поместили его на пользу подопечному.

– А если мне будет нужно сразу много денег – например, на лечение? Я смогу получить их?

Вот быстрая какая, подумал я.

– Вы привели прекрасный пример! Если вы заболели, а текущих денег не хватает на расходы, то, конечно, мы употребим часть основного капитала на ваше лечение.

Она улыбнулась и сказала:

– Чем-то похоже на содержание под стражей.

Меня слегка задело это сравнение.

– Я был бы очень рад, мисс Паджет, если бы вы взглянули на это дело вот с какой стороны, – сказал я. – Ваша жизнь неизбежно изменится из-за этого наследства, и довольно значительно; и я буду только рад чем-нибудь помочь вам, чтобы облегчить этот переход.

Я протянул ей копию завещания:

– Вот ваш экземпляр. Возьмите его с собой, на досуге почитайте. Ваши документы пусть пока полежат у меня. Через день или два, я уверен, у вас возникнет множество вопросов, на которые вы захотите получить ответ. Тогда мы с вами опять встретимся и все обсудим.

– Да уж, – сказала она, – пока я даже не знаю, о чем вас и спросить. Это всё так неожиданно.

Я открыл свой ежедневник:

– Может, встретимся с вами в среду? – Я смотрел в календарь. – Хотя вы ведь работаете… В котором часу вы уходите из офиса, мисс Паджет?

– В пять, – ответила она.

– Вам удобно будет в среду в шесть? Может, к этому времени я что-нибудь узнаю о вашем брате.

– Да, конечно, мистер Стрэхен. Но это не слишком поздно для вас? Вы не торопитесь домой?

– По вечерам я хожу в клуб, – не сразу ответил я. – Так что в шесть часов мне прекрасно подойдет.

Я сделал пометку в блокноте и, замешкавшись, спросил:

– Может, если после этого вы будете не очень заняты, мы с вами поужинаем в «Лэдис Анэкс»? Там скучновато, но кормят хорошо.

Она тепло улыбнулась и сказала:

– С удовольствием, мистер Стрэхен. Мне очень приятно, что вы меня пригласили.

Я встал.

– Ну что ж, мисс Паджет, тогда в среду в шесть. И прошу вас, не принимайте поспешных решений. Спешка никогда себя не оправдывает.

Она вышла. Я прибрал на столе, вызвал такси и поехал в клуб обедать. После обеда выпил чашку кофе и минут десять подремал в кресле у огня, а когда проснулся, подумал, что надо бы немного пройтись. Я надел шляпу и пальто и отправился без всякой цели вверх по Сент-Джеймс-стрит и вдоль Пиккадилли к парку. Где-то она проводит выходные, спрашивал я себя. Рассказала ли кому о своей удаче? Или нежится, мечтая, в тепле и уюте своей комнаты? Или уже вовсю планирует траты? Или гуляет с каким-нибудь кавалером? Теперь-то у нее прибавится женихов, пришла мне в голову прагматичная мысль. Тут меня осенило, что у нее, может, и без того их полно. Странно, в самом деле, что с ее внешностью и характером она до сих пор не замужем.

Вечером в клубе один человек из Министерства внутренних дел дал мне несколько телефонных номеров, и в понедельник я уже звонил в Министерство обороны и Министерство внутренних дел насчет порядка выдачи свидетельств о смерти военнопленных. Как я и подозревал, процедура эта была сложной; однако если смерть военнопленного удостоверял врач, бывший при этом в лагере, то такое свидетельство считалось действительным. Некий терапевт по имени Феррис, работающий сейчас в Бекенхэме, был врачом в лагере № 206 в округе Такунан на Тайско-Бирманской железной дороге; он может выдать достоверное свидетельство о смерти, сказали мне в Министерстве обороны.

На следующее утро я позвонил ему, но не застал дома. Попытался объяснить его супруге суть дела, но это оказалось слишком сложно. Она предложила перезвонить или даже увидеться с ним после того, как он придет с вечерней операции, в половине седьмого. Я согласился. До Бекенхэма было далеко, но ради этой девушки мне не терпелось быстрее уладить все формальности. Вечером я уже встретился с врачом.

Веселый, бодрый, с шутками на грани черного юмора, он выглядел не старше тридцати пяти. Он казался таким крепким и здоровым, что походил на деревенского врача, сроду не выезжавшего из Англии. Я пришел, как раз когда он провожал последнего пациента; нам никто не мешал.

– Лейтенант Паджет, – задумался он. – Да, я его помню. Дональд Паджет – его ведь звали Дональд?

– Да.

– Я хорошо его знал. Я готов подписать свидетельство о смерти. Хоть что-то для него сделаю; правда, вряд ли ему это поможет.

– Это поможет его сестре, – сказал я. – Там вопрос о наследстве, и чем быстрее будут закончены формальности, тем лучше.

Он взял листок бланка.

– Забавно, если она такая же отчаянная, как он.

– Он был славный парень?

– Да, – кивнул он. – Такой, знаете, с тонкими чертами, темноволосый, бледный, одним словом – породистый. В мирной жизни он вроде на плантации работал – в общем, оказался потом среди малайских добровольцев. Он хорошо говорил по-малайски, потом и по-сиамски научился. Это ему очень в лагере пригодилось: нам сиамцы из деревни приносили кое-что на продажу. Да и вообще, он был из тех офицеров, которых все любят. Жаль, что ему так не повезло.

– Отчего он умер? – спросил я.

Он помолчал, держа перо над листом бумаги.

– Да можно десяток причин назвать. Мне тогда было не до вскрытия. Так что, между нами, я и не знаю точно, отчего он помер. Он до этого с такими напастями справился, которых хватило бы на десяток обычных людей, а потом просто умер, да и всё. Да и какая разница, что там в этом свидетельстве будет написано. От этого ведь ничего не будет зависеть, верно?

– Нет-нет, – сказал я, – все что нужно – это просто удостоверить смерть.

Задумавшись, он немного помолчал.

– У него на левой ноге была огромная язва; мы лечили ее, но она отравляла весь организм. Я думаю, если бы он остался жив, ногу все равно пришлось бы ампутировать. А всё потому, что вот такие люди, как он, ничего не скажут до тех пор, пока совсем не свалятся. Ну вот, попал он с этой язвой в лазарет, а там подхватил церебральную малярию. Нам сначала совсем нечем было ее лечить, а потом мы достали хинина для внутривенных уколов. Ужасно рисковали мы с этим хинином, но ничего другого не оставалось. В общем, нескольких мы все-таки подняли на ноги, ну и Паджета тоже. Он уже почти выздоровел, когда у нас в лагере, ну и в лазарете, конечно, началась холера. Изолировать больных негде, лечить нечем. Упаси меня бог еще когда-нибудь такое увидать. У нас не было ничего, ни-че-го, даже соли. Ни лекарств, ни маломальского оснащения. Больные на жестянках из-под керосина лежали. Вот и Паджет тоже подхватил эту холеру, и что вы думаете? Он выздоровел! Нам удалось раздобыть несколько ампул с вакциной у япошек, и мы делали ему уколы, надеясь, что они помогут. Что-то мы еще ему давали – я уже не помню. Но он хоть и оправился, все равно очень сильно ослабел, да и язва эта его опять дала о себе знать. И вот где-то через неделю подхожу к нему утром – а он мертвый. Сердце не выдержало, что ли… Вот что я, пожалуй, сделаю. Напишу-ка причину смерти – «холера». Вот так, сэр Дональд Паджет. Жаль, что для вас все так грустно закончилось.

Я взял свидетельство и полюбопытствовал:

– А самому вам довелось всем этим переболеть?

– Не, мне повезло, – усмехнулся он. – Меня там прихватили только обычная дизентерия да малярия – простая малярия, не церебральная. Другой вопрос, что работали без сна и отдыха, столько больных было, это ужас. Они сотнями лежали в этих пальмовых хижинах прямо на земле или на бамбуковых циновках – и почти всё время лил дождь. Ни кроватей, ни белья, ни шприцов, только чуть-чуть лекарств – буквально на вес золота. Работали не покладая рук, от зари до зари. Ни конца ни краю этому не было. Полчаса не находилось свободных, чтобы спокойно сесть, покурить, просто выйти на улицу; только если забыть обо всех этих умирающих.

Он замолчал. Я тихо сидел и думал, что не так уж и тяжело далась мне война.

– И всё это – два года подряд. Иногда такая тоска, помню, найдет; но грустить-то особенно и некогда было. Жаль вот, на лекции времени не оставалось.

– У вас там что, проходили лекции? – изумился я.

– Ага. Мы друг другу лекции читали. «Как выращивать шафранный пепин», или «Мотогонки „Турист Трофи“», или «Жизнь звезд Голливуда». Они хоть какое-то разнообразие давали, эти лекции. Но вот жалость, трудно врачу слушать про шафранный пепин, если знаешь, что на другом конце лагеря кого-то судорогой колотит.

– Ужасный опыт, – сказал я.

Он замолчал. Потом сказал:

– Там было так красиво. Перевал Трех Пагод – наверное, одно из самых чудесных мест во всем мире. Широкая долина, река внизу, джунгли, горы. Мы иногда сидели на берегу реки, смотрели, как солнце садится за вершины, и думали: а хорошо бы здесь отдохнуть! Но вот беда, проклятый лагерь портил всё впечатление.

Когда в среду вечером Джин Паджет пришла к нам, я готовился рассказывать ей новости. Сперва я описал ей порядок передачи наследуемого имущества, потом показал список этого имущества – это его я сдал на хранение в Эйре. Ее это не очень-то интересовало.

– Его, наверное, лучше сбыть? – спросила она. – Может, устроить что-то вроде распродажи?

– Я бы лучше немного подождал, – ответил я. – Вы же все равно захотите снять для себя дом или квартиру.

– Вряд ли мне пригодится мебель дяди Дугласа, – сморщила она нос.

Я все же убедил ее, что не стоит спешить до того, как она определится со своими планами, и мы перешли к другим вопросам.

– У меня на руках свидетельство о смерти вашего брата… – начал я.

Она тут же перебила меня:

– От чего умер Дональд, мистер Стрэхен?

Я немного помолчал. Не хотелось рассказывать молоденькой девушке все те ужасы, которые я услышал от доктора Ферриса.

– От холеры, – произнес я наконец.

Она кивнула, как будто и ожидала это услышать.

– Бедный, – сказала она тихо. – Не самая легкая смерть.

Чем-то надо было смягчить ее горе.

– Мы долго разговаривали с врачом, который его лечил, – сказал я. – Дональд умер тихо, во сне.

Она пристально посмотрела на меня:

– Тогда это не холера. От нее так не умирают.

Не удалась моя попытка ее утешить.

– У него сначала была холера, но потом он поправился. Настоящей причиной смерти стал, вероятно, сердечный приступ как осложнение после холеры.

С минуту она молчала, потом спросила:

– Что-нибудь еще известно про Дональда?

Пришлось рассказать ей всё, что я знаю. Она так спокойно выслушала самые невыносимые подробности и так хорошо разбиралась в лечении разных тропических болезней, что я просто диву дался. До тех пор, пока не вспомнил, что и она была у японцев в плену – в Малайе.

– Ему ужасно не повезло, что язва прошла, – сказала она спокойно. – Спастись от холеры и малярии мог только тот, кому отрезали ногу или руку – таких отправляли с железной дороги.

– Только очень крепкий человек сумел бы оправиться от всех этих болячек, – сказал я.

– Ну, это не про Дональда, – с определенностью сказала она. – У него всегда то кашель был, то простуда, то еще что-то… Зато он обладал потрясающим чувством юмора. Я никогда не сомневалась, что если что-то его и поддерживает, то только это. Он всё переводил в шутку.

Во времена моей юности девушки понятия не имели ни о холере, ни о язвах, и я просто не знал, как с ней разговаривать. Пришлось мне начать разговор о завещании – тут хоть я чувствовал твердую почву под ногами, – и я рассказал, как подвинулось дело со вступлением в наследство. Потом мы спустились на улицу, я взял такси, и мы поехали в клуб обедать.

Я нарочно решил провести с ней этот вечер. Было ясно, что несколько лет подряд нам придется много с ней общаться, вот мне и захотелось узнать ее получше. Я ведь почти ничего не знал о ней, ни где она училась, ни как росла; а ее познания в тропических болезнях меня порядком обескуражили. Мне хотелось побеседовать с ней за обедом и бокалом вина; гораздо проще было ее опекать, поняв, что она за человек.

Мы пришли в «Лэдис Анэкс» при моем клубе; это приличное место, где нет музыки и громкой болтовни и где можно после обеда спокойно негромко поговорить. Последнее время я стал уставать от ресторанного шума и суматохи.

Я проводил ее в дамскую комнату, а потом заказал хереса. Когда она вернулась, я привстал из-за стола и предложил ей сигарету.

– Чем вы собираетесь заняться в выходные? – спросил я, когда мы уселись. – Будете отмечать свою удачу?

– Нет-нет, – покачала головой она. – В субботу собрались позавтракать вместе с одной девочкой с работы, а потом сходим в «Керзон» на новый фильм с Бетт Дэвис, вот и все планы.

– Она знает о том, как вам повезло?

Она опять покачала головой:

– Я еще никому не говорила.

Она помолчала и пригубила свой херес; прелестно у нее это получалось, и курить тоже.

– Всё это так невероятно, – рассмеялась она, – до сих пор не могу поверить.

– Пока это не случилось именно с тобой, всё кажется невозможным, – улыбнулся я. – Вот пришлю вам первый чек, тогда сразу поверите, что это всё по-настоящему. Вообще, большое дело – верить в то, чего еще никогда не бывало.

– Да-да, – засмеялась она, – я только в одно не верю: что вы сразу дадите мне денег на любую затею, даже не узнав, будет ли от нее какая-то польза.

– Это вы правильно не верите.

Я помолчал, потом спросил:

– Вы уже думали, чем займетесь через месяц-другой после того, как к вам начнет поступать доход от опеки? После вычета налогов вам будет причитаться порядка семидесяти пяти фунтов. Надо очень сильно любить свою работу, чтобы продолжать заниматься ею, имея такие деньги.

– Да нет… – С минуту она смотрела на дым своей сигареты. – Я не хочу переставать работать. Я бы осталась в этой фирме, мистер Стрэхен, если бы это было стоящее занятие. Мы выпускаем дамские туфли, и сумочки, и маленькие украшенные чемоданчики для торговли люкс-класса – знаете, из тех, что продают на Бонд-стрит за тридцать гиней дурочкам, у которых денег больше, чем вкуса. Еще косметички из натуральной кожи со всем содержимым внутри, ну и все такое. Если зарабатываешь себе на жизнь – то это хорошая работа. Да и просто интересно, когда начинаешь разбираться в торговле.

– Когда в чем-то разбираешься, всегда интересно этим заниматься, – заметил я.

Она повернулась ко мне:

– Вы правы. Мне там нравится. Ну, то есть раньше нравилось – пока я была без денег. Мне кажется, надо заняться чем-то более существенным – только пока не придумаю чем.

Она пригубила хереса.

– У меня ведь нет никакой особой профессии – только стенография, машинопись да немножко бухгалтерии. И образования хорошего нет, ну то есть технического; уж я даже не говорю про ученую степень…

Я задумался.

– Можно задать вам нескромный вопрос, мисс Паджет?

– Конечно.

– Вы не собираетесь в ближайшее время выйти замуж?

Она заулыбалась:

– Нет, мистер Стрэхен. Похоже, я вообще не выйду замуж. Конечно, я не могу сказать наверняка, но мне так кажется.

Я без лишних слов кивнул.

– А поступить в университет вы не хотите?

– Нет, – удивилась она, – мне это даже в голову не приходило. Я не смогу, мистер Стрэхен, я ведь не такая уж и умная. У меня не получится там учиться.

Она помолчала.

– В школе я была в середнячках, в первые ученицы никогда не попадала.

– Просто у меня мелькнула такая мысль, – сказал я. – Подумал, вдруг вам это будет интересно.

– Нет-нет. – Она покачала головой. – Я за парту больше не сяду. Я уж стара для учения.

Я улыбнулся и посмотрел по сторонам.

– Ну, не так стары, как все вокруг.

Она даже не обратила внимания на мой маленький комплимент.

– Я смотрю на девушек в нашем офисе, – тихо и без тени улыбки сказала она, – и такое ощущение, что мне лет семьдесят, не меньше.

Я начинал кое-что понимать и, чтобы разрядить обстановку, предложил заказать обед. Когда официант отошел, я попросил:

– Расскажите, что произошло с вами во время войны. Вы ведь были в Малайе?

Она кивнула.

– Я работала в офисе компании «Плантации Куала-Перак». Там раньше трудился мой отец. А потом и Дональд тоже.

– А во время войны что случилось? Вы попали в плен?

– Что-то вроде того, – сказала она.

– Вы были в лагере?

– Нет, – ответила она. – Японцы любезно оставили нас на свободе.

И тут же сменила тему разговора:

– А вы, мистер Стрэхен? Вы все время были в Лондоне?

Не хотелось ей вспоминать свою войну, и я, вместо того чтоб ее расспрашивать, стал рассказывать о себе. И понял вскоре, что говорю о своих сыновьях – Гарри жил тогда в Китае, а Мартин в Басре, – об их военных успехах, семьях, детях.

– Я ведь уже трижды дедушка, – сказал я горестно. – Скоро и четвертого родят.

– И как вы себя ощущаете? – рассмеялась она.

– Да так же, как и раньше, – сказал я. – Не чувствуешь никакой разницы, когда становишься старше. Разве что сил поменьше.

И опять я вернулся к ее делам. Мне хотелось объяснить ей, какую жизнь она сможет себе позволить на 900 фунтов в год.

– Смотрите, – сказал я, – можно, например, купить дом в Девоншире, небольшой автомобиль, нанять прислугу, да еще и останутся деньги на то, чтобы ездить за границу.

– Мне пока трудно даже вообразить такое, – сказала она. – Я ведь всю жизнь где-то работала.

Я сказал, что знаю несколько благотворительных организаций, где первоклассную машинистку-волонтера ждут как посланца небес. Но ей эта идея не понравилась.

– Если услуга хоть чего-то стоит, она должна быть оплачена, – сказала она с внезапной деловой ноткой в голосе. – Вряд ли кому-то нужен бесплатный секретарь.

– Благотворительные организации стремятся снижать расходы, – заметил я.

– Ну, если они не могут позволить себе оплачиваемого секретаря, то вряд ли от них много пользы, – возразила она. – Если я и буду где-то работать, хочется, чтобы это было стоящее занятие.

Тут я вспомнил, что в больницах нужны социальные работники, и она заинтересовалась этим.

– Это уже лучше, мистер Стрэхен, – сказала девушка. – Такая работа за душу берет, и к ней не станешь относиться спустя рукава. Вот только работать с больными – это не по мне. Все-таки для этого нужно особое призвание, а у меня его нет. Но все равно можно об этом подумать.

– Ну, время у вас есть, – заметил я, – тут не стоит спешить.

– Похоже, никогда не спешить – это ваше главное правило в жизни, – рассмеялась она.

Я улыбнулся:

– Бывает и похуже.

После обеда, когда принесли кофе, я узнал ее предпочтения в области искусства. Музыку она слушала по радио, когда штопала одежду. Из литературы любила романы со счастливым концом. Ей нравились репродукции известных картин, но выставки она никогда не посещала. И совершенно не интересовалась скульптурой. Не слишком широкий кругозор для девушки с годовым доходом в 900 фунтов, подумал я с сожалением.

– Не хотите как-нибудь сходить со мной в оперу? – спросил я.

– Думаете, я там хоть что-то пойму? – улыбнулась она.

– Конечно. Я узнаю, что будет идти. Выберу что-нибудь попроще и на английском.

– Ужасно мило, что вы меня пригласили, но, по-моему, вы с бо́льшим удовольствием проведете вечер за бриджем.

– Ничуть, – ответил я. – Сто лет уже не ходил в оперу, да и вообще никуда.

– Я с удовольствием пойду, – заулыбалась она. – Ни разу не слушала оперу. Даже представить себе не могу, на что это похоже.

Мы проговорили еще час или больше, а когда пробило половину десятого, она поднялась, чтобы уйти. Ей нужно было еще минут сорок пять ехать до своего пригорода. Я проводил ее до станции «Сент-Джеймс парк»; не хотелось, чтобы молодая женщина шла одна через парк так поздно. По темному мокрому тротуару мы подошли к ярко освещенной станции, и девушка протянула мне руку:

– Большое вам спасибо, мистер Стрэхен, за обед и вообще за всё, что вы для меня делаете.

– Мне это только в удовольствие, мисс Паджет, – ответил я, и это была правда.

Она замялась и наконец с улыбкой сказала:

– Мистер Стрэхен, у нас с вами столько дел впереди. Вы называйте меня Джин, а то от «мисс Паджет» я с ума сойду.

– Старую собаку новым штукам не выучишь, – смущенно сказал я.

Она рассмеялась:

– Вы мне только сейчас говорили, что не чувствуете себя старым. Так что уж извольте научиться.

– Ладно, постараюсь запомнить, – сказал я. – Ну как вы, в порядке?

– Конечно. Спокойной ночи, мистер Стрэхен.

– Спокойной ночи. – Я приподнял шляпу и, чтобы хоть чуть-чуть задержаться, сказал: – Как узнаю насчет оперы, я сразу дам вам знать.