Контракт на НЕЛЮБОВЬ

Марк не сидел в кресле. Он стоял, опершись кулаками о базальтовый край стола, подавшись всем корпусом вперед, хищно сканируя взглядом каждое движение участников. Его челюсти непрерывно двигались, перетирая невидимую жевательную резинку.

— Четвертый бокс перегревает сковороду, — отрывисто, вполголоса бросал он в пустоту, словно комментировал матч для самого себя. — Идиот. У него масло горит. Дым сизый пошел, точка дымления сорвана, сейчас вся кожа куропатки будет горчить канцерогенами... Восьмой бокс — молодец, кость зачистил в один рез, рука поставлена... Десятый — грязь на доске, кровь течет на край стола, санитарный контроль его вышвырнет на пятой минуте...

Алина сидела абсолютно неподвижно, сложив пальцы в замок на коленях.

Она не смотрела на суету. Она прислушивалась к запахам, которые доносила вентиляция.

Обоняние ресторанного критика высшей категории работает как спектрометр: сначала воздух заполнил тяжелый, сладковатый дух жженого лука — кто-то не уследил за сотейником; затем пробилась острая, колючая нота уксусной редукции — участник пытался спешно выпарить бальзамик для соуса, не дав ему осесть; следом пошел тонкий, влажный аромат свежераздавленных ягод брусники и можжевеловых ягод.

— Три минуты до конца времени! — прозвучала команда тайм-кипера. — Тарелки на раздачу! Пять, четыре, три, два, один... Время вышло! Руки от столов!

К судейскому подиуму пригласили первую тройку.

Первым шел Артем Голубев — коренастый, плечистый парень лет двадцати пяти, су-шеф модного ростовского гриль-бара. Рукава его черного кителя промокли от пота в районе подмышек, на пальце белел свежий пластырь. Он выставил на стол три массивные керамические тарелки темно-песочного цвета с неровными, обожженными краями.

— Шефы... судьи, — парень судорожно сглотнул, бросив испуганный взгляд на ледяное лицо Марка. — Утиная грудка слабой прожарки. Глазурь из уваренной черноплодной рябины с медом, крем из запеченного в золе пастернака с белым бельгийским шоколадом и чипс из кудрявой капусты кейл, обжаренной в масле с чесноком.

Резников первым придвинул к себе тарелку, по-барски взялся за вилку с ножом и расплылся в благодушной улыбке сытого кота: — Какая колористика! Черноплодка дает прекрасный глубокий тон, прямо русский модерн, полотна Коровина! Молодец, сынок, смело работаешь с локальной темой.

Марк даже не прикоснулся к приборам. Он впился взглядом в срез утиной грудки.

— Какая температура в толще куска перед снятием с плиты? — голос Левандовского прозвучал резко, срезав слащавую паузу Резникова.

— Пятьдесят шесть градусов, шеф, — выпалил участник, вытягиваясь в струнку.

— На термощупе проверял или пальцем тыкал?

— Щупом, шеф. Двухточечным.

— А отдохнуть мясу сколько дал?

— Две минуты на теплой доске под фольгой...

— Полторы, — раздался тихий, шелковый, кристально чистый голос Алины.

Камера номер два мгновенно перевела фокус на ее лицо. В аппаратной Артур Борисович подался к главному экрану, сжимая в руке остывший стаканчик кофе: — Крупный план ее глаз! Держите ее!

Марк медленно, словно у него заклинило шейные позвонки, повернул голову к Алине.

— Что ты сказала?

Алина не взглянула на Марка. Она достала из кармана серебряную ложку, положила ее рядом с тарелкой, но брать не стала. Вместо этого она указала тонким длинным пальцем на нижний край керамического блюда.

— Полторы минуты, шеф Левандовский. Максимум — одна минута сорок секунд. Обратите внимание на нижний правый сектор тарелки. Видите этот полупрозрачный розоватый ободок вокруг подушки из крема?

Участник побелел.

— Мясной сок продолжает выходить наружу, — методично, с безжалостной отчетливостью лектора анатомического театра продолжала Алина. — Мышечные волокна грудки не успели расслабиться после термического шока. Температура снаружи была слишком высокой, сковорода перегрета, градиент прожарки нарушен: снаружи мы видим серый двухмиллиметровый слой пересушенного вареного мяса, а в сердцевине — сырую мышечную ткань, которая сейчас судорожно сжимается и выдавливает внутриклеточную жидкость. Этот сок разжижает крахмальную структуру пюре из пастернака. Через три минуты здесь будет не авторское блюдо, а мутная лужа розовой эмульсии.

Марк стиснул зубы так, что на скулах отчетливо обозначились два желвака.

Он взял приборы, с силой отрезал кусок утки вместе с кожей и зачерпнул щедрую порцию белого крема с черноплодной глазурью. Отправил в рот.

В студии повисла гробовая тишина. Слышно было только, как в дальнем углу мерно капает вода в раковине.

Марк жевал медленно, с закрытыми глазами.

Его вкусовая память, натренированная десятилетием адской работы на передовых европейских кухнях, мгновенно разложила состав на химические элементы. Да, Ветрова была права насчет отдыха мяса — волокна действительно чуть сопротивлялись на зубах, не хватило ста двадцати секунд покоя. Но баланс... Парень поймал фантастическую вкусовую дугу.

Марк открыл глаза. В них полыхнул огонь чистого упрямства.

— Ты оцениваешь еду глазами патологоанатома, Ветрова, — отчеканил он, глядя прямо на нее через судейский стол. — Ты видишь миллиметры и градиенты, но ты абсолютно глуха к плоти вкуса.

Он повернулся к онемевшему конкурсанту: — Утка пожарена на грани риска. Да, температурный перепад был агрессивным, но за счет этого кожа хрустит, как глазированное стекло. Подкожный жир вытоплен полностью — ни малейшего намека на резину, которой грешат девяносто процентов ресторанов в пределах Садового кольца. Черноплодная рябина дает идеальную терпкость, связывающую железистый привкус дичи. А крем... пастернак с белым шоколадом — это классический северный твист. Жир какао обволакивает рецепторы, смягчая грубость осеннего корнеплода. Парень рискнул уйти от банального яблочного пюре. Для первого этапа — это характер. Это смелость. Я ставлю зачет.

Алина едва заметно усмехнулась. Ее губы тронула та самая ледяная «горчинка», давшая имя ее анонимному блогу.

Она взяла свою серебряную ложку. Зачерпнула каплю крема с самого края — там, где он еще не смешался с вытекшим соком. Поднесла к губам.

Ее брови дрогнули. Всего на долю миллиметра. Но Марк, следивший за каждым микроскопическим движением ее лица, поймал этот жест.

— Характер? — переспросила Алина, положив ложку с сухим серебряным звоном. — Вы путаете характер с кулинарной глухотой, Марк. Этот крем — преступление против продукта. Вы хвалите белый шоколад только потому, что сами страдаете детской болезнью неофитов: попыткой замаскировать неумение работать с натуральным сахаром корнеплодов дешевой кондитерской сладостью.

Она повернулась к участнику. Ее серые глаза пригвоздили парня к полу: — Какой шоколад вы использовали, Артем? Бренд?

Парень нервно сглотнул, переводя взгляд с нее на Марка: — Ну... кондитерский... из спонсорской корзины. В каллетах.

— Дешевый промышленный кондитерский глазурный шоколад с содержанием гидрогенизированных растительных жиров и ударной дозой синтетического этилванилина, — припечатала Алина. — Ванилин намертво убил тонкий, орехово-землистый аромат пастернака. Во рту остается липкая, скользкая пленка тугоплавкого пальмового масла, которая в сочетании с вяжущими танинами черноплодки дает послевкусие... дешевой аптечной микстуры от кашля, заеденной куском полусырого жира.

Она нажала кнопку на судейском пульте. Загорелся красный сигнал.

— Четыре балла из десяти. Два за птицу, два за чипс из кейла. За крем — ноль. Если шеф Левандовский считает это эталоном, мне искренне жаль гостей его нового заведения. Хотя... о чем это я. Гостей у вас сейчас, кажется, и так немного.

Сцена 3. Температура кипения

Слово повисло в воздухе, как брошенная на сухую солому зажженная спичка.

Резников в своем кресле издал придушенный кашляющий звук, спешно уставившись в планшет.

Участник перед столом застыл с полуоткрытым ртом, боясь даже вздохнуть. Оператор крана плавно подвел объектив в упор к лицу Марка Левандовского.

На лице шефа не дрогнул ни один мускул. Но Алина, сидевшая рядом, почувствовала, как от его тела повеяло такой ледяной, бескомпромиссной яростью, что воздух между ними затрещал. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки с такой силой, что кожа на костяшках натянулась до белизны сухожилий.

Он медленно повернулся к ней всем корпусом.

— Повтори, — очень тихо, не разжимая зубов, произнес Марк. Микрофон-петличка уловил его свистящий полушепот, передав его в динамики аппаратной с пугающей отчетливостью.

Алина не опустила глаз. Она смотрела прямо в его зрачки, сузившиеся до размера булавочных головок.

— Я сказала: вам не стоит компенсировать пустые столы в собственном зале агрессивной защитой бракованных блюд на телевидении, шеф. Это выглядит... беспомощно.

— Стоп! Снято! Перерыв пятнадцать минут! — истошный, визгливый крик Артура Борисовича из аппаратной разорвал тишину, как сирена пожарной тревоги.

Софиты мгновенно притушили, залив площадку дежурным холодным полумраком.

Марк поднялся из-за стола одним слитным, хищным движением. Стул позади него с металлическим скрежетом отлетел назад, ударившись о балюстраду подиума. Он навис над Алиной, уперев одну руку в спинку ее кресла, а другую — в базальтовую столешницу, полностью заперев ее в пространстве.

— Ты перешла черту, Ветрова, — его голос вибрировал от с трудом сдерживаемого бешенства. Он был так близко, что она видела крошечные золотистые крапинки на радужке его темных глаз и ощущала обжигающий запах его дыхания — крепкий чай, чабрец и горечь. — Ты можешь полоскать мои блюда сколько твоей черной душе угодно. Но если ты еще раз откроешь свой рот по поводу моих ребят, моей кухни и моего бизнеса на камеру...

— То, что, Левандовский? — Алина подалась вперед, и кончик ее острого носа оказался в пяти сантиметрах от его подбородка. Сердце колотилось в горле, как бешеная птица, но страха не было — был пьянящий, безумный азарт дуэли. — Ударишь меня? Опрокинешь на меня сотейник с кипящим маслом? Ты же шеф, вы все одинаковые. Когда у вас заканчиваются аргументы вкуса, вы начинаете орать и бить посуду.

— Бить посуду об тебя — слишком много чести для осколков, — процедил Марк.

Он резко выпрямился, брезгливо отдернув руку от ее кресла, словно обжегся о раскаленную сталь, повернулся на каблуках и зашагал к служебному выходу, сбивая плечом тяжелые складки светонепроницаемых штор павильона.

Алина осталась сидеть одна на подиуме.

Ее пальцы все еще сжимали серебряную ложку. Металл стал горячим от тепла ее руки. Она посмотрела на тарелку несчастного ростовского су-шефа: розовый мясной сок окончательно пропитал белый крем, превратив его в грязно-серую слизь.

Она была права. Технически она была абсолютно, безупречно права.

Так почему же в груди, под ребрами, жгло так, словно она сама только что проглотила горсть раскаленных сосновых углей?

ГЛАВА 3.КОНТРАКТ НА МЕДЛЕННОМ ОГНЕ

Сцена 1. Остывающий асфальт и никотиновый пепел

Пожарная лестница служебного блока номер три выходила в глухой технологический тупик между аппаратным корпусом и трансформаторной подстанцией. Здесь никогда не убирали листья: тяжелая мокрая листва тополей лежала бурыми пластами на выкрошившемся советском асфальте, пахнущем машинным маслом, сырой известью и близким снегом.

Октябрьский дождь не шел — он висел в воздухе плотной водяной пылью, оседая каплями на железных рифленых ступенях.

Марк стоял под козырьком запасного выхода, упершись плечом в мокрую кирпичную кладку. На нем не было куртки — только серый свитшот с закатанными рукавами. Пальцы левой руки держали зажженную сигарету.

Он не курил почти два года. Бросил в день, когда подписал договор аренды помещения под «Золу & Мёд»: табачный дым убивал верхние вкусовые регистры, стирал тонкую разницу между пятью сортами яблочного уксуса и притуплял восприятие летучих ароматов диких трав. Но сейчас, после сорока минут в одном замкнутом пространстве с Алиной Ветровой, ему требовалось что-то горькое, грубое и физически обжигающее горло, чтобы заглушить звон в висках.

Огонек сигареты вспыхивал в полумраке тупика багровой точкой.

Тяжелая металлическая дверь со скрипом приоткрылась. На пороге появилась Алина.

Она накинула свой серый графитовый тренч поверх жакета, но не стала застегивать пуговицы. Руки утонули в глубоких карманах. Ее волосы, еще хранившие форму студийной укладки, от сырости начали слегка завиваться у висков тонкими темными прядями.

Увидев Марка, она инстинктивно замедлила шаг, словно собиралась отступить назад в тепло павильона. Но отступать перед Левандовским означало признать поражение, а признавать поражение Ветрова не умела генетически.

Она шагнула под козырек. Каблуки глухо цокнули по металлу площадки.

— Сигареты притупляют рецепторы на двадцать пять процентов, — произнесла она ровным, отрешенным тоном, глядя на темные верхушки деревьев за забором. — В особенности рецепторы языка, отвечающие за восприятие глутаминовой кислоты и серных соединений. Вам и так не хватает точности в соусах, шеф. Решили добить остатки вкусового аппарата?

Марк медленно повернул голову. Он не вынул сигарету изо рта. Сквозь струйку сизого дыма его глаза казались абсолютно черными, бездонными и злыми.

— Ты пришла сюда проверить, насколько глубоко вошел твой нож, Ветрова? Или решила прочитать лекцию о вреде табака, чтобы компенсировать собственную профессиональную несостоятельность?

Алина усмехнулась — коротко, сухо, как щелкнул сухой сук:

— Моя профессиональная состоятельность подтверждается тем, что утка вашего ростовского гения истекла соком прямо на глазах у десяти операторов. А крем был сварен на гидрогенизированном мусоре. Вы защищали технологический брак только ради того, чтобы оспорить мое слово.

Марк сделал глубокую затяжку. Огонек вспыхнул яростнее. Он бросил окурок под ноги, наступил на него тяжелым армейским ботинком и шагнул к ней.

Один шаг. Другой.

Он остановился так близко, что капли дождя, стекавшие с края козырька, падали прямо между ними. От него веяло сухим жаром раскаленного тела, табачной горечью, свежим чабрецом и морозным воздухом.

— Я защищал человека, который не побоялся рискнуть, — Марк заговорил тихо, но каждое слово падало с весом чугунной сковороды. — Он ошибся с пропорцией жиров в креме. Да. Я это понял в ту же секунду, когда положил ложку в рот. Но он пытался выйти за пределы унылого ресторанного стандарта. А ты... ты не судья. Ты падальщик. Ты сидишь на своей вышке, ждешь, пока кто-то оступится, и с наслаждением вбиваешь человека в асфальт. Ты получаешь от этого физическое удовольствие, правда? Чувствуешь себя богиней, когда чужой бизнес летит к чертям от твоего остроумия?

Алина почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна. Ее самообладание, выстраиваемое годами ледяного затворничества, дало трещину.

— Бизнес? — ее голос дрогнул, потеряв телевизионную сталь, обнажив живую, пульсирующую ярость. — Твой бизнес держится на понтах и датских стажировках, Марк! Ты понятия не имеешь, что такое настоящая потеря! Ты играешь в великого непонятого гения на деньги наивных инвесторов, рассуждаешь о философии мха и шишек, пока реальные люди...

Она осеклась, прикусив губу до боли, до солоноватого привкуса крови. Чуть не сорвалась. Чуть не вывалила перед ним имя Дениса, свои украденные технологические карты и три года унизительной пустоты.

Марк прищурился. Его взгляд стал острым, как скальпель. Он уловил эту паузу, эту внезапную брешь в ее броне:

— Что «реальные люди», Алина? Договаривай. Что ты знаешь о потерях, прячась за анонимным экраном с чашкой макиато?

— Больше, чем ты когда-либо сможешь осознать своим раздутым шефским эго, — выдохнула она, отступая на полшага к кирпичной стене.

Дверь пожарного выхода распахнулась с оглушительным металлическим грохотом.

— Вот вы где, голубки! Мать честная, какая мизансцена! Мокрый кирпич, дождь, дым, ненависть в глазах — хоть сейчас на обложку спецвыпуска!

Артур Борисович выкатился на лестничную площадку, держа над головой огромный тростевой зонт с золотой ручкой. За его спиной маячила худая фигура Киры, старшего пиар-менеджера проекта, нервно сжимавшей в руках две пухлые пластиковые папки с логотипом телеканала.

— Артур, пошел к черту, — бросил Марк, даже не повернувшись к продюсеру лицом. — У меня смена в павильоне окончена. Я еду в ресторан.

— Никуда ты не едешь, мальчик мой, — Артур перестал улыбаться. Его маслянистый голос мгновенно стал жестким и холодным, как замороженная говяжья туша. — И ты, Алина, останься на месте. В мой кабинет. Оба. Сейчас решится, есть ли у вас завтрашний день в этой индустрии, или вы оба вылетаете в трубу до первого рекламного блока.

Сцена 2. Цена фальшивого золота

Кабинет генерального продюсера пах дорогими сигарами, кожаной обивкой диванов и легкой химической отдушкой кондиционера, работавшего на пределе мощности. На широком столе из мореного дуба перед Артуром лежали два раскрытых ноутбука, на которых в реальном времени бежали графики мониторинга социальных сетей и рейтингов пилотных фрагментов.

Артур обошел стол, не снимая мокрого плаща, и бросил перед Марком и Алиной два толстых документа, скрепленных металлическими скобами.

— Любуйтесь, — продюсер ткнул толстым пальцем в экран ноутбука. — Двадцать две минуты назад мы слили в сеть сорокасекундный фрагмент вашей перепалки из-за утки. С фокусом на твои сжатые кулаки, Марк. И на твою очаровательную фразу о пустых столах, Алина.

Он развернул монитор к ним.

Цифры просмотров росли с пугающей скоростью: четыреста тысяч... пятьсот двадцать... восемьсот тысяч. В комментариях под видео творилось безумие.

«Господи, они же сейчас перережут друг другу глотки прямо на столе!»

«Шеф краш, какой взгляд, он ее взглядом раздевает или убить хочет?»

«Критик поставила его на место, обожаю ее холодность!»

«Между ними такое напряжение, что у меня утюг включился!»

Марк брезгливо отвел взгляд от экрана:

— Ты превращаешь профессиональный конкурс в дешевое ток-шоу, Артур. Я подписывался судить технику и вкус, а не торговать физиономией для малолетних идиоток в комментариях.

— Ты подписывался спасти свой ресторан от банкротства, Марк, — Артур тяжело опустился в кресло, сложив короткие пальцы в замок. — А теперь сними шоры и послушай взрослого человека. Спонсорский пул проекта трещит по швам. Производитель кухонной техники готов закрыть дыру в сорок миллионов рублей. Но у них есть условие. Им не нужны два робота, которые монотонно перечисляют граммы соли в консоме. Им нужна история.

Продюсер постучал ногтем по лежащим на столе документам.

— «Дополнительное соглашение к договору об оказании услуг». Параграф четыре: «Имиджевое и медийное позиционирование». Вы обязуетесь симулировать романтические отношения. Не на экране — на экране вы продолжите собачиться, публика это жрет тоннами. Вне экрана.

В кабинете повисла такая плотная тишина, что стало слышно, как в углу шипит кофемашина, сбрасывая избыточное давление пара.

Алина первой нарушила молчание. Ее голос звучал обманчиво тихо:

— Вы бредите, Артур Борисович.

— Ни капли, моя дорогая, — ухмыльнулся продюсер. — Схема классическая, отработанная в Голливуде еще в тридцатые годы. «Враги на экране, любовники в тайне». Два постановочных выхода в рестораны в неделю. «Случайные» кадры папарацци, где Марк подает тебе пальто или кормит десертом с ложечки. Одно совместное интервью для глянца с двусмысленными намеками. До финала проекта — ровно восемьдесят дней.

— Я не стану в этом участвовать, — отрезал Марк. Он поднялся с кресла, нависая над столом. — Ищи других клоунов. Я возвращаюсь на кухню.

— Прекрасно, — Артур даже бровью не повел. Он вытащил из ящика стола серую гербовую бумагу. — Тогда завтра в десять утра банк «Возрождение» запускает процедуру отзыва кредита под твое оборудование. Сумма задолженности — четырнадцать миллионов восемьсот тысяч рублей. Твои плиты опечатают в полдень. Ресторан закроется до конца недели. Ты вернешься в Копенгаген чистить рыбу на позиции линейного повара, Марк. Потому что в Москве тебе больше никто не даст ни копейки.

Марк замер. Кожа на его скулах натянулась так сильно, что лицо превратилось в череп. Он смотрел на лист с банковским уведомлением с такой безнадежной, глухой яростью, будто перед ним лежало свидетельство о его собственной смерти.

— А если я подпишу? — процедил он сквозь зубы.

— Если ты подпишешь, — Артур подвинул к нему ручку, — фонд телеканала выплачивает тебе единовременный бонус за продвижение шоу. Пятнадцать миллионов рублей. Прямо завтра на твой операционный счет. Кредит закрыт. «Зола & Мёд» остается твоей.

Марк молчал. В воздухе отчетливо запахло железом и загнанным в угол зверем.

Алина смотрела на профиль Марка — на его сжатые челюсти, на опущенные плечи, на пальцы, готовые переломить ручку надвое. И в этот момент она почувствовала странный, пугающий укол жалости. Он был негодяем, он был снобом, но он горел своим делом. Его шантажировали точно так же, как шантажировали ее саму.

— А какова моя цена, Артур? — спросила Алина, не отводя взгляда от продюсера. — У меня нет ресторанов с долгами перед банками. Вы не можете отобрать у меня то, чего нет.

Артур повернулся к ней. На его круглом лице появилось выражение сытой, снисходительной жестокости.

— У тебя есть кое-что похуже долгов, Алина. У тебя есть прошлое.

Он открыл второй ящик стола и достал тонкую картонную папку без надписей.

— «Норд Кондитерская Групп». Денис Игоревич Соколов. Три года назад. Незаконное присвоение служебной документации, попытка срыва коммерческого запуска линейки десертов, скандальное увольнение с волчьим билетом по статье о нарушении трудовой дисциплины... Продолжать?

Кровь с шумом отхлынула от щек Алины. Пальцы в карманах тренча конвульсивно сжались, ногти пробили тонкую подкладку.

ОН РАСКОПАЛ ВСЕ. До последнего документа, сфабрикованного юристами Дениса.

— Ты создала свой блог не ради правды, деточка, — Артур наклонился вперед, его шепот был ядовит, как мышьяк. — Ты создала его из мести. Чтобы кусать индустрию, которая вышвырнула тебя на помойку. Если эти бумаги завтра окажутся в редакции ключевых телеграм-каналов, твой многомиллионный блог лопнет за полчаса. Тебя разорвут. Превратят в городскую сумасшедшую, которая мстит успешным мужчинам за неудавшуюся карьеру кондитера. Ни один шеф больше не пустит тебя на порог. Твое имя станет синонимом грязи.

Алина не дышала. Сердце колотилось где-то в горле — часто, болезненно, глухо.

Она снова стояла в том стеклянном кабинете Дениса. Снова слышала его насмешливый голос: «Ты никто, Аля. Без меня ты просто девочка, которая умеет взбивать белки». Три года упорного, каторжного труда, три года бессонных ночей, выверенных текстов, борьбы за каждый абзац — все висело на волоске перед этим толстым, самодовольным телевизионщиком.

Она медленно подняла глаза. Взглянула на Марка.

Шеф смотрел на нее. В его глазах больше не было высокомерия или издевки. Он слушал слова Артура и видел ее побелевшее лицо, видел застывший в ее глазах ледяной ужас человека, которого раздевают на площади. Марк понял все без лишних объяснений: ее жесткость, ее знание технологий, ее ненависть к фальши — все это было шрамами от той же самой мясорубки, в которую сейчас затягивало его самого.

— Три месяца, — глухо повторил Марк, не сводя взгляда с Алины. — Ровно до финала.

— До финала, — подтвердил Артур, довольно откидываясь на спинку кресла. — После объявления победителя вы выпускаете релиз о том, что «творческие разногласия не позволили сохранить союз». И разбегаетесь в разные стороны с чистыми счетами и сохраненными секретами.

Марк протянул руку, взял тяжелую металлическую ручку со стола.

— Мои условия, — произнес он тихим, жестким тоном. — Первое: никаких камер на кухне моего ресторана. Второе: мы не целуемся на публике. Третье: никаких вмешательств в мои оценки на шоу. Я сужу так, как считаю нужным.