Улыбнись

Он был натуральным блондином с кучерявыми волосами, хотя у нас мама прямоволосая, хотя у нас бабушка кучерявая, она у нас в семье. У него были сине-зеленые глаза, которыми сильно восхищалась мама, почему-то.

Еще у него просто отвратительная привычка — постоянно брать мои вещи без спроса, иногда он вообще взламывал их вдребезги, например, мою поделку, которая была сделана из хрупкого материала. Но мне жаловаться было запрещено, ведь меня могли за это наказать, и не сладко, а жестко.

Это был самый худший человек в моей жизни, я рада, что так сложилось. Я его ненавидела всем сердцем и душой. Мне казалось, что если ты несколько старался, то тобой никто не будет гордиться и радоваться. Почему это так устроено у наших родителей, бабушек и дедушек и так далее? Ведь правильно говорят, что никому не угодишь. Но самый худший враг — это вы сами. Ведь это горькая правда. Вначале нужно понять, что у тебя в голове, а потом и в людях.

Просто у меня один и несколько раз об очень хорошем деле, как говорят люди в наше время. После очередной истерики я искала вещь, которая сможет меня успокоить, и я нашла на столе ее — ТОЧИЛКУ, а в ней был источник удовольствия и спокойствия. Но это было моей самой большой ошибкой. :)

Глава 3

*А почему ты плачешь:(*

В классе быть центром унижения — самое худшее, что есть в жизни, потому что тебя оскорбляют, желают смерти, портят вещи, иногда бьют до такой степени, что становится трудно ориентироваться в жизни, и ты постоянно боишься высунуться в общество, думая, что встретишь их, ничего не сделаешь, а они опозорят и обматерят трехэтажным матом с головы до ног, а потом узнает вся школа, что ты, оказывается, ешь еду из мусорки и живешь на улице, хотя ты сам знаешь, откуда это появилось :)

И как приятно видеть, как жертва мучается или как обидчик, который тебя гнобил всё это время, наконец страдает, потому что муки и стресс, пережитые тобой, особенно приятно видеть, как он не может выбраться из этого и утопает, а ты стоишь и думаешь, как хорошо, что это всё перешло ему, и появляется большая власть над этим человеком и чувство победы, ты просчитал на шаг вперёд, а он был тупым всё время, и почему люди думают, что если человека начали гнобить, то ему это пойдёт на пользу, или просто не обращают внимания, делается вид, что всё под контролем, хотя это не так.

Этим самым человеком стала моя бывшая подруга, её звали Дарья, и говорили мне родители, что внешность обманчива, особенно у тех, у кого блондинистые волосы, голубые глаза, средние волосы, худое тело и розовые румяна на лице, а стиль её довольно простой, как у всех почти у нас в классе, серый свитер, черные брюки, рубашка, юбка и так далее, ну как у всех девочек.

В глазах был белый свет, я стояла около ванны с лезвием, на моей руке были заметные красные полоски, раковина вся была окрашена красным, как созревший помидор, и было несильное жжение, но приятное, и я хочу, чтобы оно продолжалось дальше и навсегда, потому что порезы приносили облегчение и спокойствие в моем мире, и я поняла одно, что я всегда могу бросить вредную привычку, но есть одно но, я бессильна перед одним, а именно перед ним, и чтобы снять напряжение и стресс, я ухожу в ванную, включаю воду, надеваю наушники, включаю грустную музыку и закрываюсь.

Когда мне грустно, я никому этого не говорю, всё храню в себе и прокручиваю в голове до такой степени, что меня откачивали по несколько раз в год, и нет, для меня это совсем не страшно, как можно сначала подумать, потому что обмороки — самое лучшее, что есть в человечестве, и поясняю почему, в обмороке ты сразу становишься нужным, за тебя переживают, боятся за твою жизнь и хотят, чтобы всё обошлось стороной, а в обычной жизни ты удобный объект, с которого можно сорвать выгоду и внимание.

Я сидела на полу в ванной и смотрела на свои руки, на красные полоски, которые уже начинали затягиваться, и скоро останутся только тонкие шрамы, которые никто не увидит и никто не спросит, и это было самое страшное, не то, что я делаю с собой, а то, что всем всё равно, и на лице появилась незаметная, редкая улыбка, которая была настоящей.

Первый раз это случилось в средней школе, в пятом классе, когда к нам в класс пришла новая одноклассница, которая будет доучиваться с нами до конца школы, и прозвенел звонок, немного странный, но знакомый с чем-то из детства, и ребята зашли в класс, весёлые, немного потрепанные, явно бегают на перемене в догонялки или заражения, а я сидела за партой третьего ряда, на первой парте первого варианта, и рисовала в черновике девочку с короткими волосами каштанового оттенка, с аккуратным, пропорциональным, красивым лицом, со светлой кожей, голубыми глазками и, самое главное, худую.

Почему мы при рождении не выбираем себе внешность или как хотим выглядеть при жизни на этой планете, и я завидовала нарисованной, идеальной внешности и лучшей версии себя, потому что самые ужасные люди всегда рождаются с красивой и обманчивой внешностью и худыми, и на каждой перемене ты слышишь одно и то же от них, поворачиваешься и видишь их рожи, смеются, показывают на тебя пальцем, иногда даже средним, но только если нет классного руководителя или дежурного учителя.

Я боялась выходить из класса не из-за унижения, которое мне предоставлялось, а из-за рукоприкладства, потому что ты на свой страх и риск выходишь еле-еле, у тебя в тот момент руки себя не слушают, они сильно трясутся от страха, а если я завтра не приду в школу или вообще не дойду до дома не униженной, и я вышла в коридор, сердце колотилось, руки тряслись, я шла в туалет по своим личным причинам, просто нужно было спрятаться на пять минут, на одну минуту, просто перевести дух.

Я толкнула дверь, туалет был пуст, холодный кафель, зеркало, раковины, и я подошла к зеркалу и посмотрела на себя, бледная, уставшая, с синяками под глазами, и сказала себе, что ты ничто, и почти поверила, и тут дверь открылась, и вошла она, та самая новенькая, с блондинистыми волосами, словно из белого золота, голубыми глазками, ровным носом, пухленькими щёчками, одетая в белую, как будто из снега, рубашку, белые колготки и серую юбку, и она выглядела как ангел, как будто сошла с картинки, как будто её нарисовал художник, и она остановилась, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ой, — сказала она, — ты та самая девочка, которая сидит одна?

Я молчала, я не знала, что сказать, а она продолжила, что слышала обо мне, говорят, я странная, говорят, я жирная, говорят, я никто, и она подошла ближе, а я отступила, и спина упёрлась в стену, и она спросила, знаю ли я, что она думает, и сказала, что думает, что они правы, и толкнула меня, легко, но я упала, ноги подкосились, я рухнула на холодный кафель, ладони обожгло болью, я ударилась о пол, и кровь на белых колготках расползлась красным пятном.

Я подняла голову, в дверях стояли ещё две девочки, те самые, с карими глазами и коричневыми волосами, они смеялись и показывали на меня пальцем, а «ангел» стояла посередине и улыбалась, и сказала, смотрите, она даже встать не может, жирная, и девочка справа наклонилась ко мне, её лицо было совсем близко, курносый нос, тонкие губы, пустые глаза, и она спросила, правда ли я думала, что если нарисую себя худой, то стану такой, и сказала, что бумага всё стерпит, а я нет, и наступила на мою руку ногой, не сильно, но достаточно, чтобы я вскрикнула, и она не убрала ногу, просто стояла, смотрела, улыбалась, а «ангел» сказала, чтобы я запомнила, что я ничто, я жирная, я урод, я никто, и никто никогда меня не полюбит, даже мои родители, особенно мои родители.

Она убрала ногу, развернулась и пошла к выходу, девочки последовали за ней, они смеялись громко, на весь туалет, дверь хлопнула, и наступила тишина, и я осталась одна на холодном кафеле, с кровью на колготках, с болью в руке, с пустотой в груди, и я подняла голову, и в зеркале напротив было отражение, девочка, бледная, с растрёпанными блондинистыми волосами, с красно-голубыми глазами, и я смотрела на неё и не узнавала, это была не я, это было что-то другое, что-то сломанное, что-то, что уже никогда не будет прежним.

Я поднялась медленно, опираясь о стену, подошла к раковине, включила воду, ледяную, умылась, и кровь смешалась с водой и стекала в слив, и я вытерла лицо бумажным полотенцем, посмотрела в зеркало снова, и сказала себе, что ты ничто, и почти поверила, и вышла из туалета, коридор был пуст, урок уже начался, и я шла медленно, ноги всё ещё дрожали, и я думала о том, что скажу учителю, что скажу маме, что скажу себе, и ничего, я ничего не скажу.

Я зашла в класс, все обернулись, кто-то хихикнул, кто-то шепнул соседу, я не смотрела ни на кого, я села за парту, открыла тетрадь, взяла ручку и начала рисовать, не девочку, не ангела, не себя, я рисовала нож, длинный, острый, блестящий, я рисовала его медленно, аккуратно, как будто это было произведение искусства, я рисовала его так, как будто от этого зависела моя жизнь, потому что, может быть, и зависела.

Я не умею показывать эмоции другим людям, мне очень стыдно это делать, потому что у других людей и так полно проблем, а я тут навязываюсь, как тряпка, которая выговаривается, и я не хочу показывать слабость другим людям, и когда мне больно, я пишу главы, рассказы, стихи, книгу, я не кричу, не плачу при всех, не говорю помогите, я просто беру ручку, открываю тетрадь и пишу всё, что не могу сказать, всё, что не могу показать, всё, что копится внутри годами, и я пишу, потому что это единственное, что я умею, я пишу, потому что если я перестану, я исчезну навсегда, я пишу, потому что это моя жизнь, моя боль, моя книга, мое всё, и, может быть, однажды кто-то прочитает это и поймет, что я не тряпка, что я не слабая, что я просто устала, и что у меня не было другого способа сказать это, кроме этих строк.

Звонок, наконец-то, все сорвались, кто в столовую, кто курить, кто к друзьям, а я собирала вещи медленно, мне некуда спешить, мне никогда некуда спешить, учебник, второй, третий, ручка, тетрадь, пенал, всё на месте, кроме одного, пенала нет, я подняла голову, парта, стул, пол, ничего, пенала нет, и я посмотрела на соседнюю парту, Ренат, «Мразь», сидит, ухмыляется, в руках мой пенал, розовый, с наклейками, с карандашами, с ручками, с моей жизнью, и я сказала тихо, почти шёпотом, отдай, а он не ответил, поднял выше и бросил через весь класс, и пенал упал у доски, карандаши рассыпались, ручки раскатились, всё, что я собирала, всё, что у меня было, всё, что осталось, и класс засмеялся громко, заливисто, как будто это шоу, как будто я клоун, как будто это смешно.

Я встала, подошла к доске, медленно, опустилась на колени и начала собирать, карандаш, ручка, ластик, всё, что осталось, всё, что не сломали, всё, что не украли, и я чувствовала их взгляды спиной, затылком, каждой клеткой, они смотрели, смеялись, показывали пальцем, а я собирала молча, потому что если заплачу, хуже, если закричу, хуже, если отвечу, хуже, и я собрала, сложила, закрыла, встала, пошла к парте, села, положила пенал в рюкзак и уставилась в стену, и урок закончился, все вышли, а я осталась одна в пустом классе, с пустой партой, с пустым пеналом, с пустой собой.

Я сидела, смотрела в стену, долго, очень долго, пять минут, час, год, я не знала, а потом шаги, медленные, тяжёлые, знакомые, и я не обернулась, не хотела, не хотела никого видеть, ни его, ни маму, ни кого, я хотела исчезнуть здесь, сейчас, чтобы никто не нашел, чтобы никто не трогал, чтобы никто не видел, и шаги стихли, кто-то в дверях, я чувствовала взгляд спиной, затылком, каждой клеткой, и не оборачивалась, не хотела, не могла.

— Привет, помнишь меня? — сказал он.

Я молчала, не хотела говорить, не хотела ничего, а он подошел ближе, сел рядом, близко, слишком близко, и я чувствовала запах, знакомый, из детства, что-то, что не могла вспомнить, и он сказал, что видел, что они сделали, с пеналом, и с туалетом, и с тобой, а я смотрела в стену и не отвечала, и он сказал, что хочет помочь, хочет, чтобы я больше не была одна, хочет, чтобы они заплатили, и он протянул руку и коснулся моей ладони, пальцы холодные, но не неприятные, просто холодные, как лёд, как зима, как что-то, что я не могла назвать, и он сказал, что я не одна, что я никогда не была одна, что он всегда был рядом, просто я его не видела.

Я смотрела на его руку, на пальцы, на лицо, и что-то внутри щелкнуло, что-то, что упало, что-то, что ждало, что-то, что проснулось, но я не хотела, не хотела никого, не хотела помощи, не хотела ничего, и я убрала руку медленно, осторожно, как будто его пальцы могли обжечь, и сказала, уходи, пожалуйста, уходи, и он посмотрел долго, изучающе, как будто решал, что со мной делать, а потом улыбнулся, той самой улыбкой, и встал, и сказал, хорошо, я уйду, но я вернусь, я всегда возвращаюсь, и вышел, и дверь закрылась, и тишина.

Я осталась одна в пустом классе, с пустой партой, с пустым пеналом, с пустой собой, сидела, смотрела в стену и думала, что, может быть, я действительно никого не хочу видеть, может быть, я действительно хочу исчезнуть, может быть, это единственный выход, и я улыбнулась, впервые за день, той самой улыбкой, которая была настоящей.

Дверь квартиры захлопнулась за спиной, и я сразу почувствовала этот запах, суп, варёный лук, что-то ещё, что мама готовила каждый вечер, потому что не знала, что ещё можно сделать для человека, который ничего не просит, и она стояла у плиты, помешивая половником, обернулась через плечо, и на её лице была та самая улыбка, которую она надевала каждый день, как форму, как доспех, как что-то, что должно было показать мне, что всё хорошо, хотя всё давно уже не было хорошо, и она это знала, и я это знала, и мы обе делали вид, что не знаем.

— Как дела в школе? — спросила она, и голос у неё был мягкий, почти нежный, почти умоляющий, как будто она просила меня сказать ей правду, но боялась её услышать.

— Нормально, — ответила я, и это слово вышло из меня легко, как дыхание, потому что я говорила его каждый день, каждый вечер, каждое утро, пока шла в школу и пока возвращалась обратно, и оно уже стёрлось, обесцветилось, стало пустым звуком, за которым не было ничего, кроме вранья, но это было единственное слово, которое я могла сказать, потому что если я скажу правду, если я скажу, что было на самом деле, если я расскажу про пенал, который летел через класс, про карандаши, которые я собирала с пола на глазах у всех, про туалет, про «ангела», про её улыбку, про её слова, про то, что я никто и меня никто никогда не полюбит, мама заплачет, а я не хочу, чтобы она плакала, потому что у неё и так полно проблем, у всех полно проблем, а я тут навязываюсь, как тряпка, которая выговаривается, как что-то лишнее, как что-то, чего не должно было быть.

Я прошла мимо нее, не глядя в глаза, потому что если я посмотрю в глаза, она увидит, она всегда видит, она видит больше, чем я хочу показать, и я боюсь, что однажды она увидит всё, и тогда мне придётся объяснять, а объяснять я не умею, я умею только молчать, я умею только прятать, я умею только писать в тетради то, что не могу сказать вслух, и я зашла в свою комнату и закрыла дверь, и щелчок замка прозвучал как выстрел, как точка, как конец этого дня, который тянулся бесконечно, как что-то, что не хотело заканчиваться, но всё-таки закончилось, и теперь я была одна, наконец-то одна, и это было единственное, чего я хотела весь день, остаться одна, чтобы никто меня не видел, чтобы никто меня не трогал, чтобы никто не спрашивал, как дела, потому что дела никак, дела никогда никак, дела — это пустота, которую я ношу внутри себя, как камень, как что-то тяжелое, что не даёт дышать, что не даёт жить, что не даёт ничего.

Я села на кровать, и она скрипнула подо мной, как будто жаловалась, как будто ей тоже было больно, как будто она чувствовала то же, что и я, и я посмотрела на свои руки, на свои запястья, на эти тонкие линии, которые уже почти затянулись, но не исчезли, никогда не исчезнут, потому что шрамы не исчезают, они остаются навсегда, как напоминание, как подпись, как доказательство того, что я была здесь, что я чувствовала, что я резала, что я хотела хоть что-то чувствовать, кроме этой пустоты, которая съедала меня изнутри, которая росла с каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой, и я не знала, как её остановить, и я не знала, хочу ли я её останавливать, потому что пустота — это единственное, что у меня осталось, единственное, что принадлежало мне, единственное, что не мог отнять никто.

Я провела пальцем по одной полоске, по второй, по третьей, и я помнила каждую, помнила, когда сделала, помнила, почему, помнила, как стало легче, на секунду, на минуту, на час, а потом снова вернулась боль, снова вернулась тьма, снова вернулась пустота, и я снова взяла лезвие, снова резала, снова чувствовала, хоть что-то, хоть что-то, кроме этого ничего, которое заполняло меня всю, которое не оставляло места ни для чего другого, ни для радости, ни для надежды, ни для жизни.

Я смотрела на свои руки и думала, что, может быть, я действительно никого не хочу видеть, может быть, я действительно хочу исчезнуть, может быть, это единственный выход, который у меня остался, потому что я не хочу видеть маму, которая смотрит и видит и не понимает, не понимает, почему я такая, почему я не такая, как все, почему я не улыбаюсь, почему я не радуюсь, почему я не хочу жить, и я не могу ей объяснить, потому что если объясню, она заплачет, а я не хочу, чтобы она плакала, я не хочу, чтобы кто-то плакал из-за меня, я не стою слёз, я не стою ничего.

Я не хочу видеть его, который смотрит и видит и понимает, понимает то, чего не понимает мама, понимает тьму, понимает пустоту, понимает боль, понимает меня, и это страшно, потому что если кто-то понимает тебя, ты уже не один, а я хочу быть одна, я хочу исчезнуть, я хочу, чтобы никто меня не видел, никто, никогда, потому что если меня видят, значит, меня можно ранить, значит, меня можно унизить, значит, меня можно сломать, а я уже сломана, я уже разбита, я уже не я, я уже что-то другое, что-то, что не должно было существовать, что-то, что не заслуживает ничего, кроме тишины, кроме темноты, кроме конца.

Я не хочу видеть «ангела», потому что она улыбается, и её улыбка — это нож, который режет медленно, глубоко, до кости, который оставляет шрамы не на руках, а внутри, в голове, в сердце, в том месте, где должно быть что-то светлое, но там только тьма, только пустота, только её слова, которые звучат снова и снова, как заезженная пластинка, как молитва, как проклятие, ты никто, ты жирная, ты урод, ты тварь, ты та, кого все ненавидят, ты та, кого никто не любит, ты та, кто не заслуживает ничего.

Я не хочу видеть Рыжика, потому что он умер у меня на руках, и я ничего не могла сделать, я не могла его спасти, я не могла его удержать, я не могла ничего, я никогда ничего не могу, я беспомощна, я слабая, я тряпка, я никто, я та, кто смотрит, как умирают те, кого она любит, и не может ничего изменить.

Я смотрела на свои руки, на шрамы, на красные полоски, и думала, что, может быть, я действительно никого не хочу видеть, может быть, я действительно хочу исчезнуть, может быть, это единственный выход, и я встала и пошла в ванную, и шаги мои были медленными, как будто я шла на эшафот, как будто я шла к чему-то, что давно ждало меня, что давно звало, что давно было готово принять меня, и я открыла шкафчик и взяла точилку, и она была холодной в моей руке, и лезвие блестело в свете лампы, и я смотрела на него долго, очень долго, и оно смотрело на меня, и я знала, что оно ждёт, я знала, что оно зовёт, я знала, что оно готово.

Я поднесла лезвие к руке, к той самой, к красным полоскам, и почувствовала холод, и почувствовала, как оно касается кожи, и почувствовала, как оно давит, и почувствовала, как оно режет, и почувствовала облегчение, то самое, которого ждала весь день, весь вечер, всю ночь, всю жизнь, и я смотрела на новую полоску, на новую красную линию, она была тонкой, почти незаметной, но она была, и это было главное, и я провела пальцем по ней, почувствовала боль, настоящую, мою, никто не мог её отнять, никто не мог её изменить, никто не мог её почувствовать, только я, и я улыбнулась, впервые за день, той самой улыбкой, которая была настоящей.

Потом я вымыла лезвие, убрала точилку на место, закрыла шкафчик, посмотрела в зеркало, девочка, бледная, с красными глазами, с новой полоской на руке, и я не знала её, но я знала, что она выживет, потому что она всегда выживает, потому что она умеет выживать, и я вышла из ванной, прошла в комнату, легла на кровать и закрыла глаза.

Завтра будет новый день, новый день, новая боль, новая тьма, но я справлюсь, потому что я всегда справляюсь, потому что у меня нет другого выбора, и я засыпала, и в темноте перед глазами я видела его, мальчика с черными волосами, с карими глазами, с зеленой футболкой, он улыбался и говорил, я вернусь, я всегда возвращаюсь, и я знала, что это правда, я знала, что он вернётся, и я знала, что это что-то изменит, что-то, что-то, чего я не могла назвать, что-то, чего я боялась, что-то, чего я ждала.