Нейроиндекс 62

Алекс взял батарейку. Маленькая. Холодная. Он сжал её в кулаке.

— Спасибо.

Он вышел. В лифте пахло хлоркой. Он сжимал батарейку в кармане. Она была тёплой. Он вышел на улицу — и пошёл к школе, к пожарной лестнице, к крыше.

Крыша. Ветер. Надин сидела на парапете. Синие волосы трепал ветер. Над рекой, где-то вдалеке, кружили две чайки. Тучи собирались — третья гроза за неделю.

— Ты пришёл.

— Ты сомневалась?

— Нет. — Она улыбнулась. — Садись.

— Ты когда-нибудь думал, что всё это — не настоящее? — спросила она.

— В смысле?

— Система. Счастье. Свобода. Они дают тебе дофамин, они дают тебе «Stream», они дают тебе День Благодарности. И ты плывёшь. Как по реке. Течение несёт тебя, и кажется, что это ты плывёшь. А на самом деле — тебя просто несёт.

— Я думал об этом. Но я не знаю, что там, за пределами сна.

— Сейчас узнаешь.

Она достала планшет с треснутым экраном. Нажала «воспроизвести».

Изображение дрожало. Зерно. Чёрно-белое. Пустая комната. Лампа где-то за кадром — свет падал на лицо неровно, оставляя правую половину в тени. Мужчина. Небритый. Воспалённые глаза.

Он сидел неподвижно. Смотрел прямо в камеру. Долго. Голос — тихий, с хрипотцой.

— Меня зовут Kvasco. Или Александр. Это не имеет значения. — Он отвёл глаза, потёр переносицу. — Вы живёте внутри цикла. Вы думаете, что просыпаетесь утром, идёте на работу, любите кого-то, умираете. Но это уже было. Тысячу раз. Одни и те же люди. Одни и те же слова. Только каждый раз — чуть-чуть по-другому. Как запись, которую перезаписывают, и старые дорожки проступают сквозь новые. — Он помолчал, посмотрел прямо в камеру. — Тот, кто смотрит это сейчас — ты не случайно это видишь. Ты — часть цикла. Ты уже был здесь. Ты уже видел это. Ты просто забыл. Как забывал каждый раз до этого. Но в этот раз — не забудь. Пожалуйста. Не забудь.

— Не верьте Системе. Она не злая. Ей просто всё равно. А равнодушие — это хуже зла. — Он откинулся назад. — И последнее. Там, за дверью, — пустота. Не бойтесь её. В ней можно жить. В ней можно найти того, кого потерял. Я проверял.

Запись оборвалась. Экран погас.

Алекс молчал. Ветер трепал волосы. На том берегу зажигались огни даунтауна. Фильм закончился, но слова Kvasco всё ещё звучали в голове — как будто он сидел рядом, на парапете, и говорил только для них.

— Кто это? — спросил он наконец. — Откуда он?

— Фильм снят в девяносто первом. Сценарий написал эмигрант из Советского Союза по фамилии Хоменский. Фильм запретили почти сразу. Почти все копии уничтожены. Эта — одна из последних.

Она перемотала запись на середину. Пауза. Стена позади мужчины. Фотография. Размытая. Девушка. Молодая. У дерева. Улыбается кому-то за кадром.

— Я не знаю, кто это, — сказала Надин. — Но когда я смотрю на неё, у меня такое чувство... как будто я должна её узнать.

Свет от экрана падал на её лицо. Те же глаза. Тот же изгиб губ.

— Мы — это не первый раз? — спросил он.

Надин посмотрела на него. Долго.

— Я не знаю. Но когда я впервые увидела тебя — у меня было чувство, что я тебя уже знала. Не в этой жизни. В какой-то другой.

— А что, если мы не те? Что, если мы просто случайные люди, а не те, о ком говорил Kvasco?

— Тогда мы проживём жизнь. Вместе. Этого достаточно.

— Я думаю, что этот фильм — ключ, — сказала она. — К Системе. К тому, кто её создал. И если мы найдём того, кто стоит за всем этим, мы сможем всё изменить.

— Как?

— Старый дата-центр в промзоне. Резервный узел городской сети. Если взломать его, можно получить доступ к трансляции. Ко всем экранам. Ко всем интерфейсам. Мы сможем показать людям то, что показала тебе я.

— Я с тобой.

— Я знаю. — Она помолчала. — Я была в дата-центре. Вчера. После крыши. Там кто-то был до меня. Система знает об этом месте. У нас меньше времени, чем я думала.

— Когда?

— Послезавтра. У старого моста. В шесть.

— Послезавтра — это... — Алекс посмотрел на неё.

— Да. Всё изменится.

— Можно вопрос? Что тебе снится? Без интерфейса?

Она посмотрела на него — внимательно.

— Ничего. И это лучшее, что со мной было.

— Эмулятор при тебе?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай.

И она рассказала план. Дата-центр. Комната 204. Десять минут. Два охранника. Резервный протокол. Он слушал и запоминал.

— Я запомнил.

— Тогда до послезавтра.

Она ушла. Алекс остался на крыше. Ветер гнал тучи над рекой. Он постоял ещё минуту, глядя на город, который завтра изменится. Или нет. Потом спустился. Капсула. Реклама. Очередь в клинику. Он не замечал ничего. Дома его ждала Андреа.

Дома его ждала Андреа. Форма. Пистолет на столе.

— Садись.

Он сел.

— Я сказала, что не буду спрашивать. И я не буду. Но я хочу, чтобы ты знал. Твоя мать пошла в тот же дата-центр. За два дня до того, как исчезла. Я знаю, что ты задумал.

— Откуда?

— Я детектив. И я знала твою мать. — Она встала. — Я была с ней. И я вернулась. Она — нет.

— Почему ты вернулась?

— Потому что испугалась. — Она посмотрела на него. — Не повторяй мою ошибку. Но и не повторяй её. Найдите свой путь.

Она встала. Подошла к двери. На секунду остановилась, не оборачиваясь.

— Твоя мать сказала мне то же самое. «Я вернусь». — Пауза. — Она не вернулась. Ты — вернись.

И вышла. Алекс остался сидеть за столом. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла. «Вернись». Она никогда не говорила этого раньше. Никогда не просила. Он сжал кулак. Разжал. И пошёл к себе.

Ночь. Постель. Патрон на тумбочке. Рядом — батарейка от Хоуп и сложенный листок от Лив. Он развернул его. Маршрут. От школы до реки. От реки — на север. И подпись, мелким, убористым почерком: «Я запомнила. Ты тоже запомни».

Алекс сложил листок обратно. Убрал в альбом.

Он прислушался. За окном обычно шумела Миссисипи — ровный, низкий гул. Но сегодня — ничего. Как будто реку выключили. Как будто мир затаил дыхание.

Он закрыл глаза. И позвал — не вслух, а где-то внутри.

«Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь — я иду. Послезавтра. С ней».

Ничего. Только тишина. Только темнота.

Но он знал: его услышали.

6

Дэн сидел в своей комнате и слушал, как отец пьёт.

Звяканье бутылки о край стакана — этот звук он мог узнать из тысячи. Мерное, ритмичное. Отец никогда не пил залпом — он растягивал процесс, как будто это была работа. Методично. Без эмоций. Стакан за стаканом, пока не кончится бутылка. Дэн знал: когда бутылка кончится, отец пойдёт спать. До этого момента — лучше не выходить.

Но сегодня отец не остался на кухне. Дверь скрипнула. Он стоял в проёме, покачиваясь. В руке — стакан. Глаза мутные, но в них ещё теплилась мысль.

— Протоколы, — сказал он. Голос был хриплым, с присвистом. — Ты копаешься в моих протоколах.

— Ищу кое-что, — ответил Дэн, не оборачиваясь.

Отец сделал шаг в комнату. Потом ещё один. Опустился на край кровати — тяжело, как будто ноги больше не держали. Дэн замер. Отец никогда не садился к нему. Никогда не говорил о работе. Никогда не был... рядом.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал отец, глядя в стакан. — Они даже не поняли, что я им дал. Думали, это просто синхронизация. Протоколы. А это был ключ. — Он сделал глоток. — От каждого интерфейса. От каждой головы. От каждого человека, которого они подключили. А они просто включили — и всё заработало. И я думал, что спасаю мир. Прикинь?

Он усмехнулся. Покачал головой. Сделал ещё глоток.

— Я думал: вот оно. Свобода от боли. Свобода от страха. Свобода от одиночества. — Он потёр лицо ладонью. — Люди перестанут страдать. А они перестали. Но не потому что стали счастливыми. А потому что перестали быть.

Он замолчал. Дэн не двигался.

— Мы тестировали протоколы на себе, — продолжил отец тише. — Первые версии. Я сам подключался. Мы думали: если мы будем в системе, мы контролируем процесс. — Он снова усмехнулся, но в этот раз без желчи. — А мы просто стали первыми. Первыми, кто перестал быть собой.

Он поднял глаза на Дэна. В них стояла вода — не от выпивки, от чего-то другого.

— Знаешь, как мы это называли? «Американская мечта 2.0». Я сам придумал этот слоган. Теперь он висит на билбордах над даунтауном. А я сижу на кухне и пью.

— Почему ты пьёшь? — спросил Дэн тихо.

Отец долго молчал. Потом сказал:

— Потому что если я не пью, я слышу их. Всех. Тех, кого система стёрла. Тех, кто не проснулся. Тех, кто уже не проснётся. — Он посмотрел на Дэна. — Марк ушёл. Я не остановил его. Я думал — он вернётся. Не вернулся. Теперь ты копаешься в протоколах. Я не остановлю тебя. Но будь осторожен. Система следит за всеми. Даже за теми, кто её строил.

Он встал. Постоял секунду, глядя на Дэна — не пьяно, а как-то иначе. Как будто запоминал. Потом вышел. Дверь закрылась. В коридоре снова звякнула бутылка.

Дэн выдохнул. Он не знал, что чувствует. Злость? Жалость? Страх? Всё сразу. Отец никогда не говорил с ним так. Никогда не признавался. Никогда не был... человеком. А теперь — был. И от этого было только хуже.

Он закрыл терминал. Посмотрел на стену. Там, на гвозде, висела старая серая толстовка. С пятном на рукаве. Он смотрел на неё минуту. Две. Потом встал, снял её. Подержал в руках. И — впервые за три года — сунул руку в карман.

Пальцы наткнулись на что-то маленькое. Сложенный билет на капсулу. Старый, с выцветшей датой. За день до ухода. Значит, брат планировал. Знал, что не вернётся. И всё равно ушёл.

Дальше — монета. Потёртая, с незнакомым гербом. Дэн не помнил, откуда она у брата. Может быть, сувенир. Может быть, что-то большее. Он повертел её в руке, потом сжал в кулаке. Холодная. Настоящая.

И записка. Всего одна строка. Почерк брата — неровный, торопливый: «Если ты это читаешь — я уже не здесь. Не ищи. Живи».

Дэн перечитал. Сложил записку. Убрал обратно в карман. Он не повесил куртку обратно на гвоздь. Он положил её на стул рядом с собой. Как будто брат сидел рядом. Как будто он не один.

— Живи, — повторил он вслух. — Хороший совет. Жаль, что ты ему не последовал.

Куртка молчала. Но теперь она была не просто тканью. Она была обещанием.

Он посидел минуту, глядя на записку. Потом сел за терминал. Открыл закрытый канал — тот самый, который создал из отцовских протоколов. И увидел их. Сообщения. Не от системы. От людей.

«Я видел трансляцию. Я не знаю, кто вы. Но я хочу помочь».

«Я работаю в НейроСфер. Технический отдел. Я видел, что система делает с людьми. Я могу достать доступ».

«В Мемфисе есть убежище. Называется "Колодец". Ищите знак — круг, перечёркнутый линией».

«Мой брат прошёл коррекцию. Вышел пустой. Я не хочу, чтобы это повторилось. Скажите, что делать».