Не отпускай меня...

Я подошла к ней, обняла крепко.

– Не переживай, всё будет хорошо.

Когда я спустилась с чемоданом вниз, дверь в гостиную была плотно затворена. Оттуда доносились звуки телевизора. Я надела пуховик, затем наклонилась, чтобы застегнуть сапоги.

Пока возилась, Алиса, которая хвостиком шла за мной, не выдержала и заскочила в гостиную.

– Папа! Зоя уходит! Ну сделай же что-нибудь! Останови ее!

Папа вышел в прихожую, когда я уже отмыкала входной замок.

– Значит, такой твой выбор, – произнес он мне в спину. – Что ж, ладно. Уйдешь – можешь назад больше не возвращаться. Никогда. Даже на глаза мне не показывайся. Я тебя больше знать не желаю.

24

Когда я уходила, больнее всего было слышать плач и крики Алисы. Поэтому я ускорила шаг, насколько позволял громоздкий чемодан, бьющий по ногам.

Сначала я шла, не задумываясь, куда иду. Горечь и обида гнали меня вперед. Незаметно я оказалась в Химках на центральной площади. Я поставила чемодан и присела на скамейку. Лишь теперь, немного успокоившись, я стала думать, куда мне податься. И, в общем-то, так получалось, что некуда. К тому же и время было уже позднее.

В темноте поодаль горела красным вывеска: Гостиница «Тайга».

Может, попробовать туда? Не ночевать ведь на улице. И деньги у меня, к счастью, были – хорошо, что в порыве гордости я их не выложила. Но когда-нибудь потом верну все до копеечки обязательно.

Я доплелась до гостиницы. Зашла в холл. Здесь же, на первом этаже, располагался ресторан, тоже «Тайга». Папин любимый. Он вечно здесь встречается с кем-то, отмечает успехи или заливает неудачи. Двери ресторана выходили в этот же холл. И сейчас оттуда несло запахом застолья, перегаром, духами. Громыхала живая музыка. Мужчина с хриплым голосом пел «А белый лебедь на пруду…».

Я подошла к стойке администратора.

– Здравствуйте. Можно взять номер на ночь? – мне приходилось почти кричать из-за ресторанного певца. – Пожалуйста.

Ярко-накрашенная женщина с высоким начесом смерила меня придирчивым взглядом.

– Тебе сколько лет-то? Паспорт есть?

Я положила на стойку документ. Она взяла, внимательно посмотрела на фото, затем – на меня. И сразу смягчилась.

– Ты подожди немного, ладно? Я сейчас узнаю, есть ли у нас свободные номера. Постой пока тут. Или вон в кресло сядь лучше.

У нее стоял телефонный аппарат на стойке, но она почему зашла в каморку и затворила за собой дверь. С минуту я ждала, но тут певец допел своего лебедя и образовавшейся тишине я услышала из каморки ее голос:

– … хорошо, Пал Палыч, поняла, так ей и скажу.

Снова заиграла музыка, но я, не дожидаясь женщины, взяла чемодан и ушла. Могла бы и догадаться, что раз это любимое отцовское заведение, то все его тут знают.

Я прошла метров сорок и остановилась рядом с автобусной остановкой. И куда теперь идти? К Асе? Она-то уж точно меня на порог не пустит.

Тут из-за поворота вывернул рейсовый. Я не ожидала, что он так поздно еще ходит, и обрадовалась: вот же выход! Можно ведь доехать до вокзала, переночевать в зале ожидания и утром отправиться в Березники. Неловко, конечно, внезапно свалиться на другого человека как снег на голову, и будь это кто-то другой, я бы, наверное, и не осмелилась. Но почему-то была уверенность, что Надежда Ивановна не откажет. Что она вообще единственный человек в целом мире, к кому я вот так могу прийти.

Однако водитель, высадив нескольких пассажиров, объявил, что едет в депо и больше никого не берет.

– Пожалуйста, подбросьте меня до депо, – попросила я от отчаяния. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, однако согласился. А потом и вовсе спросил, куда мне надо.

– На вокзал, – ответила я.

– Ладно, довезу уж. А то поздно уже, шляются всякие, пристанут еще, обидят…

Мы без остановок домчали до вокзала. Я хотела расплатиться, но он не взял деньги.

– Я уже не на рейсе, так что не надо оплаты. Давай, удачи тебе.

Он захлопнул двери и уехал. А я вдруг расплакалась. Именно сейчас, столкнувшись неожиданно с чужой добротой.

В зале ожидания села в самом дальнем углу. Думала, ни за что не усну, но все-таки немного подремала под утро. Хорошо хоть электричку не прошляпила.

Я не стала рассказывать Надежде Ивановне, почему мне пришлось уйти из дома. Просто сказала, что мне пока некуда пойти. К счастью, она деликатно не лезла в душу. Только посмотрела сочувственно, обняла и сказала:

– Живи здесь со мной, Зоенька. Сколько хочешь живи. Можешь навсегда остаться. Я буду только счастлива.

***

Спустя четыре дня как-то в обед к нашему дому подъехала машина и посигналила. Надежда Ивановна увидела ее в окно и позвала меня. Я как раз доставала из погреба картошку.

Это был отец. Он ждал меня у калитки за забором. Накинув пуховик, я вышла на улицу.

– Собирайся поехали, – потребовал он.

– Куда?

– Домой. Повыступала и хватит.

– Папа, я не выступала. Я не могу ее бросить. Сейчас – тем более.

– Почему нет? Этот ваш Казанова оказался жив. Теперь есть кому за ней ухаживать.

– Как жив?! – вырвалось у меня. Сердце подскочило и заколотилось в горле.

– Вот так. В Железногорске он. В военном госпитале. На днях доставили. Ваня сказал, его тогда завалило после взрыва. Потому и решили, что погиб. Но кто-то из местных его нашел.

– А где же он все это время был? – спросила я, схватившись за столбик калитки. От этой новости у меня шла кругом голова, и хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

– Ну там где-то его лечили. Сюда уже долечивать отправили.

– Это точно? А почему никто ничего не сообщил его матери?

– Да что ты меня-то спрашиваешь? – раздражался отец. – Ну, случаются всякие накладки. Такой бардак в стране творится, а там вообще война. В эту глушь, поди, и не дозвониться. Сообщат еще. Да вообще какая разница? Жив и жив, всё. Теперь тебя совесть не мучает? Собирайся живо и поехали.

Визуализация

Алексей Гаранин

Зоя Верник

Ася Верник

25

На следующий день

– И что, ты ему прямо в лицо так и сказала? Не поеду с тобой и всё тут? – переспрашивала меня Ася, наверное, уже в четвертый раз.

Я молча кивнула и отвернулась к окну.

Мы ехали с ней вместе в Железногорск в общем вагоне. Мне адски хотелось спать, потому что последние сутки было не до сна. Но Ася донимала разговорами.

Я и правда отказала папе, когда он приезжал вчера в Березники, чтобы сообщить, что Алексей жив, и забрать меня домой. Это чудо и счастье, что он выжил, но ведь неизвестно, в каком он состоянии, когда вернется домой, сможет ли сам ухаживать за Надеждой Ивановной. Я хотя бы должна дождаться его возвращения, а там уж…

Всё это я пыталась сказать папе, но он рассердился еще сильнее, чем накануне. Кричал так, что из соседних домов повыглядывали люди послушать. Ну и, в конце концов, поставил мне ультиматум: или я еду с ним немедленно, или с этой минуты мы друг другу никто, и чтобы я даже не появлялась в городе.

Я вернулась в дом и, как ни крепилась, а все равно разревелась. Напугала, дурочка, Надежду Ивановну. Она охала, спрашивала, что случилось, а я даже сказать толком ничего не могла. Только заикалась и всхлипывала, подбирая слезы рукавом. Кое-как заставила себя успокоиться, продышалась и усадила ее. Сама села рядом и, взяв за руки, сообщила про Лёшу.

– Он жив. Его нашли и спасли. Привезли в Железногорский военный госпиталь. Он сейчас там. На лечении.

Надежда Ивановна сморгнула, будто не сразу поняла мои слова. А затем, ахнув, зачастила:

– Живой? Мой Лешенька живой? Это правда? Сыночек мой жив? Где он? Я хочу к нему! Я хочу к моему мальчику…

Потом она крепко зажмурилась и тихо забормотала: спасибо, Господи, спасибо…

А у самой по щекам струились слезы. Я обняла ее за плечи.

– Надежда Ивановна, все будет хорошо, он скоро вернется. Поправится и вернется…

– Зоенька, мне нужно к нему! – произнесла она с хрипом, а потом задышала как-то странно. Даже страшно. Открыв рот широко, она с шумом хватала воздух, бледнея прямо на глазах, и как будто все равно не могла вдохнуть полностью.

Я подскочила, бросилась на кухню, сунула ей стакан с водой. Но она, стуча о край зубами, почти все пролила мимо. А дальше я пережила несколько самых жутких минут. Ей становилось хуже, а я даже не знала, чем помочь. У нее ведь даже телефона не было. Я кинулась к серванту, где видела раньше какие-то таблетки, но ничего подходящего не нашла.

Тогда вылетела на улицу, хотела бежать к ее родственнице Тамаре, но, на мое счастье, к соседнему дому как раз подъехал на своем уазике сосед. Николай.

Я бросилась к нему, испуганно крича:

– Помогите! Скорее! Надежде Ивановне плохо!

Если бы не он, я даже не знаю, что было бы…

Николай без лишних расспросов вбежал в дом, подхватил ее на руки. Я помогла ему осторожно разместить ее на заднем сиденье. Сама села так, чтобы ее голова была у меня на коленях. И всю дорогу приговаривала, успокаивая, скорее, себя, чем ее.

Минут через пять мы остановились у длинного деревянного здания, над дверями которого висела табличка: Фельдшерско-акушерский пункт.

Старичок в белом мятом халате велел уложить ее на кушетку в своем кабинете. Потом Николай вышел, а я помогла ей раздеться и отошла к двери, чтобы не мешать.

– Ты чего это, Надежда, надумала? – спросил фельдшер, послушав ее.

– Леша жив, – судорожно выдохнула она. – Он жив.

– Лешка? Твой? Жив? Ошиблись тогда, что ли? Перепутали? Вот это дела! А где он?

– Он в госпитале, в Железногорске, – ответила я.

– Так это замечательно! Радоваться нужно, а не помирать.

– Это Зоя, Лешина невеста, – тихо произнесла Надежда Ивановна.

– Невеста – это хорошо, – пробормотал старичок. – А вот нервничать так – плохо. Следи за моим пальцем…

«Хоть бы всё обошлось, хоть бы ничего серьезного», – повторяла я мысленно, пока ее осматривали, пока девушка, чуть старше меня, делала ей укол, пока фельдшер выписывал какие-то назначения.

– Пока, главное, покой, – сказал он, вручая мне бумажку, исписанную мелким неразборчивым почерком. – Купите сейчас в аптеке вот эти капли и таблетки. Как принимать, вот тут написано. И следите за давлением. А это направление в районную больницу. Надо потом обязательно показаться неврологу. И не тяните с этим.

– А сейчас ничего страшного уже не случится? – спросила я.

– Этого я знать не могу. Но нервничать ей категорически нельзя, чтобы новый приступ не спровоцировать.

Уже дома Надежда Ивановна сокрушалась.

– Он там совсем один, а я даже приехать не могу к моему мальчику… Ты съезди, Зоенька, к нему завтра. Узнай хоть, как он там. Может, надо ему чего? И ему счастье узнать, что ты его дождалась, увидеть тебя…

Я договорилась с соседями, что будут к ней заходить, присматривать, а сама с раннего утра поехала в город. К Асе.

***

– Блин! – раздосадовано причмокнула Ася. – Как бы я хотела посмотреть на папочкино лицо в этот момент! Представляю, как оно вытянулось. Такая примерная Зоя, папина гордость и вдруг…

– Прекрати! – осекла я сестру. – Это не повод для веселья.

– А, по-моему, очень даже повод, – возразила она. – Ненавижу его! Ты погляди какой, он ведь мне не сообщил даже, что Леша жив. Если бы не ты, я бы и не узнала. Никогда его не прощу. А тебя, так и быть, прощаю. К тому же ты за его мамой ухаживала. Молодец. Только где ты теперь жить будешь, когда Леша домой вернется? К отцу на поклон пойдешь?

Я посмотрела на нее устало и ничего не ответила.

– Хотя… – рассуждала Ася. – Необязательно же Леше жить в этих Березниках. Так-то что там делать? В деревне? Мы можем с ним устроиться и у нас в городе. В общаге или хату снять, да? Может, даже отец поможет… А ты тогда можешь и дальше там жить, если тебе так нравится.

Ася заливисто рассмеялась.

– Да не смотри ты на меня так! У меня жених с войны вернулся! Я счастлива.

В Железногорск мы прибыли после полудня. Пока добрались до военного госпиталя, было уже около четырех. В регистратуре выяснили, в какой палате лежит Гаранин и как к нему пройти.

– Ты только найди ординаторскую, слышишь? Обязательно подробно расспроси дежурного врача о его состоянии, – напомнила я Асе.

– Ага, – бросила Аська, вся воодушевленно-счастливая, накинула на плечи халат и побежала вверх по лестнице, а я осталась ее ждать в приемном покое.

26

Я приготовилась ждать долго, прикинув, что пройдет не меньше двух часов, пока она найдет отделение, пока побеседует с врачом, пока побудет с Лешей – ведь они так долго не виделись и к тому же такую драму оба пережили. Наверное, только к закрытию и спустится, думала я. Но не ждала и получаса, как Ася вернулась. Подошла ко мне с расстроенным видом и села рядом.

– Что такое? – не поняла я. – Почему ты так быстро?

Ася с минуту сидела неподвижно и понуро смотрела перед собой. Как человек, который неожиданно узнал очень дурную весть и никак не может ее переварить. Потом скосила на меня слегка припухшие и покрасневшие глаза.

– Поехали домой, а?

– В смысле – домой? Ася, что случилось? Ты что, плакала? Ты видела его?

Она кивнула все с тем же убитым видом.

– И как он?

– Ой, лучше не спрашивай, – она страдальчески сморщилась.

– Да что с ним? Все так плохо? Да ты можешь нормально сказать?!

Я вдруг сама сильно разнервничалась и сразу в панике подумала: что же я скажу его маме?

– Он не встает, вообще не встает. И ничего не видит.

– Совсем ничего? Он ослеп? А не встает почему? Ног нет? Или что?

– Да откуда же я знаю?! – всплеснув руками, хныкнула Ася.

– Так