Жизнь под углом 40 градусов. Не было бы счастья....

моменты. Ненавидел за эту безупречность, за то, что она всегда права, за

то, что тащит всё на себе и даже не дает мне повода сорваться на нее

по-настоящему. Нормальная баба давно бы уже запустила мне в голову

тарелкой, орала бы на всю улицу, чтобы соседи слышали. А Тоня… Тоня просто

смотрела на меня так, будто я пустое место. Грязное пятно на её чистом

линолеуме.

Я передернул рычаг передач, с силой вгоняя его в паз. Трактор дернулся, взревел

и медленно пополз по раскисшей колее вдоль кромки поля.

Справа от меня тянулась зябь — вспаханная на зиму земля. Черная, жирная,

блестящая от влаги. Моя земля. Когда-то я знал здесь каждый гектар. Я

помнил, на каком участке нужно добавить азота, где почва закисляется и просит

извести, а где лучше пустить пар. Пять лет назад я стоял на краю этого самого

поля не в промасленной фуфайке, а в чистой куртке. Я был главным агрономом.

Меня звали Валерием Сергеевичем. Механизаторы здоровались за руку,

председатель района жал мне ладонь на планерках. Я брал горсть этой

земли, растирал её между пальцами, подносил к лицу и по одному только запаху

мог сказать, готова ли она к посеву.

А потом пришел Лукьян Машков.

Вспомнив это имя, я непроизвольно сжал челюсти так, что скрипнули зубы.

Московский ставленник, директор нового агрохолдинга, который скупил наш

район на корню. Лощеный, спокойный, с ледяным взглядом прагматика. Он привез с

собой городские технологии, планшеты, спутниковый мониторинг и молодых

сопляков-менеджеров в чистых ботинках, которые видели пшеницу только в

виде булочек в пекарне.

Мы сцепились в первый же месяц. Я доказывал, что их хваленые импортные гербициды

сожгут наши почвы, что у нас другой климат, другие грунтовые воды. Я орал на

планерке, тряс старыми картами севооборота. А Машков просто смотрел на меня

поверх своих дорогих очков. Спокойно так смотрел, как на надоедливую муху. А

потом сказал одну фразу: «Валерий Сергеевич, ваше время ушло. Вы

неэффективны».

И всё. Подписал приказ. Уволил с волчьим билетом по статье за «нарушение

корпоративной этики».

Мне бы уехать тогда. Забрать Тоню, Лизку, маленького Егорку и рвануть в соседнюю

область, начать всё заново. Но гордость не позволила. Как это я, лучший

специалист района, побегу с поджатым хвостом? Я думал, они без меня

загнутся, приползут на коленях. А они не приползли. Холдинг работал, земля

рожала, Машков богател. А я… Я помыкался пару месяцев без работы, глуша

уязвленное самолюбие водкой на кухне, а потом пошел к бригадиру мехдвора

и попросился на трактор. Просто чтобы не сдохнуть от безделья и безденежья.

Сначала я пил только по выходным. Потом стал брать чекушку с собой в кабину —

«для сугрева». А потом грань стерлась. Водка стала единственным местом, где я

всё еще чувствовал себя сильным, умным и правым. В пьяном угаре я мысленно

громил Машкова, управлял миллионными бюджетами и был хозяином своей жизни.

Но утро всегда возвращало меня в холодную постель, к похмелью и презрительному

молчанию Тони.

Я с силой ударил ладонью по рулю. Трактор вильнул, едва не съехав задним колесом

в глубокий кювет.

Нужно выпить. Прямо сейчас, иначе у меня отнимутся руки от этой внутренней

дрожи. Денег, конечно, не было, но у меня был кредит доверия в

одном-единственном месте, где меня всё еще считали мужиком.

Я выкрутил руль, направляя тяжелую махину к центру села. Грязь шматками летела

из-под огромных задних колес, шлепая по асфальту, когда я выехал на

центральную улицу. Заглушил мотор прямо у крыльца продуктового

магазина с издевательски яркой вывеской «Улыбка».

Дверной колокольчик звякнул, возвещая о моем появлении. Внутри пахло дешевой

копченой колбасой, мылом и прокисшим пивом. За прилавком, опершись на локти

и листая какой-то цветастый журнал, стояла Любка.

Ей было чуть за тридцать. Пережженные гидроперитом белые кудри, густо

накрашенные синими тенями веки и яркая, почти вызывающая розовая

помада. На ней был тесный бордовый халат, который слишком откровенно

обтягивал полную, пышную грудь. Увидев меня, она мгновенно отложила

журнал, и её лицо расплылось в широкой, плотоядной улыбке.

— Ой, какие люди! Валерочка пожаловал! — её голос был грубоватым, с хрипотцой от

сигарет, но в нем звучало именно то, чего мне так не хватало дома. Восхищение.

— Здорово, Любаня, — я напустил на себя небрежный, хозяйский вид, подходя к

прилавку и опираясь на него грязными ладонями. — Как торговля?

— Да какая тут торговля, скукота одна. Тебя вот жду, — она игриво подмигнула и,

наклонившись чуть вперед, чтобы я мог лучше рассмотреть вырез её халата,

накрыла мою грязную руку своей пухлой ладонью с облупившимся красным

лаком. От нее пахло какой-то приторной, синтетической земляникой.

Любил ли я её? Да ни капли. Мне было плевать на её дешевый вид, на её глупые

разговоры. Но с ней я чувствовал себя альфа-самцом. Она заглядывала мне в

рот, смеялась над моими плоскими шутками, восхищалась тем, какой я «могучий».

Рядом с Любкой мне не нужно было быть умным, не нужно было доказывать свою

состоятельность. Достаточно было просто быть мужиком в штанах. Эта

интрижка была моей извращенной формой мести Тоне за её недосягаемую

моральную чистоту.

— Люб, сообрази мне «Сибирскую» и пачку «Явы», — я понизил голос, погладив её

пальцы в ответ. — Запиши в тетрадку. С получки отдам. Машков обещал премию

выписать на днях.

Я врал, и она это знала. Никаких премий мне не светило. Но Любка лишь кокетливо

вздохнула:

— Ох, Валерка, разоришь ты меня. Заведующая ругается уже за твои долги. Но ради

тебя, так и быть…

Она потянулась к полке за спиной, демонстрируя тугую спину, и поставила передо

мной заветную бутылку с синей этикеткой и пачку сигарет.

— Зайдешь вечером? — Любка стрельнула глазками, придвигая ко мне товар. — У меня

сегодня смена до восьми. Замки на складе заедают, поможешь… мужской силой?

— Посмотрим на мое расписание, — я усмехнулся, пряча бутылку во внутренний

карман фуфайки. Сигареты полетели в боковой.

В голове мелькнула мысль о заколке, которую я купил ей вчера на последние

выгребенные из домашней копилки копейки. Я сунул её в карман, а потом…

потом, кажется, забыл вытащить. Или вытащил? Черт с ним. Если Тоня её найдет

— пусть. Может, хоть это пробьет её ледяную броню. Может, она наконец-то

закричит на меня, ударит, заплачет. Я жаждал от жены любой живой реакции,

лишь бы не видеть больше этого презрительного равнодушия.

— Бывай, красавица, — я подмигнул Любке и вышел на улицу.

Ветер усилился, швыряя в лицо мелкую водяную пыль. Я забрался обратно в ледяную

кабину трактора. Бутылка жгла грудь через слои одежды, призывая сорвать

алюминиевую пробку прямо сейчас. Но здесь, в центре села, было слишком

людно.

Я завел мотор и погнал трактор на мехдвор. Это была окраина, старые

полуразрушенные ангары еще колхозных времен, которые холдинг

использовал как отстойник для списанной техники. Загнав «Беларуса» за

ржавый остов старой сеялки, я заглушил двигатель. Вокруг не было ни души.

Только бесконечный шум дождя, барабанящего по жестяной крыше.

Пальцы привычно, до автоматизма быстро свернули пробку. Я даже не стал искать

стакан. Припал губами к горлышку и сделал три больших, жадных глотка.

Водка обожгла горло, огненным комом упала в желудок и тут же начала расходиться

по венам спасительным, мягким теплом. Я откинул голову на спинку сиденья и

закрыл глаза, шумно выдохнув. Дрожь в руках начала утихать. Мысли, до этого

путавшиеся и жалившие, как осы, стали плавными и тягучими.

Вот теперь хорошо. Теперь я снова в норме. Теперь я могу думать о том, как

однажды всё изменится. Как я приду к Машкову, брошу ему на стол бумаги и

докажу, что он профан. А Тоня… Тоня посмотрит на меня с уважением, как раньше.

Лиза перестанет прятать глаза, а Егорка с гордостью скажет пацанам во дворе:

«Это мой батя».

Иллюзия величия, подпитываемая алкоголем, рисовала в голове красивые картинки. Я

потянулся за сигаретой, чиркнул зажигалкой. Сизый дым заполнил тесную кабину,

смешиваясь с запахом спиртного.

Сквозь шум дождя послышался звук мотора. Я приоткрыл глаза и стер рукавом

конденсат с бокового стекла.

На площадку перед ангарами плавно, не обращая внимания на ямы и грязь, въехал

черный, отполированный до блеска внедорожник «Тойота». Машина остановилась в

тридцати метрах от моего укрытия. Дверь открылась, и из салона вышел Лукьян

Машков. На нем была дорогая непромокаемая куртка, чистые ботинки, которые

словно отталкивали деревенскую грязь. Следом за ним с пассажирского сиденья

выскочил молодой паренек — новый инженер-механик, которого прислали из города

пару месяцев назад.

Я инстинктивно вжался в сиденье, приоткрыв дверь кабины на пару сантиметров,

чтобы слышать, о чем они говорят. Водка внутри всё еще грела, но сердце

предательски застучало быстрее.

Машков закурил, оглядывая ржавую технику хозяйским, цепким взглядом.

— Что с пятым участком, Денис? — голос директора звучал четко, разносясь над

пустой площадкой. — Почему вспашка отстает на двое суток по графику?

Молодой инженер суетливо достал из-под куртки планшет в защитном чехле.

— Там Елисеев стоит, Лукьян Романович. У него на старом «Беларусе» ремень

генератора опять слетел, масло гонит изо всех щелей. Я ему еще вчера

говорил заявку на склад подать, а он…

Инженер замялся, бросив неуверенный взгляд на Машкова.

— Договаривай, — коротко бросил директор.

— Пьяный он был вчера, Лукьян Романович. Едва на ногах стоял. Какая там заявка.

С утра сегодня тоже перегаром за версту несло. Техника простаивает.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Рука сама сжалась в кулак. Ах ты

щенок. Стукач городской. Да я этот трактор из мертвого железа своими руками

собирал, пока ты еще в школе учился! Я хотел распахнуть дверь, выпрыгнуть из

кабины и набить этому Денису его гладкую, сытую морду прямо на глазах у

начальства. Показать им, кто тут настоящий мужик.

Но слова, которые произнес Машков, заставили меня прирасти к сиденью.

Директор стряхнул пепел в лужу, даже не изменившись в лице.

— Завтра утром выпишешь Елисееву штраф за простой техники в размере двадцати

процентов от оклада, — ровно, без эмоций произнес Машков. — А к весне готовь

документы на полное списание.

— Трактора? — уточнил инженер, делая пометку в планшете.

— И трактора, и самого Елисеева, — жестко отрезал Лукьян. — Я терпел его выходки

только из уважения к его прошлым заслугам перед районом. Но всё, лимит исчерпан.

Он окончательно спился, превратился в животное. Хлам мне на предприятии не

нужен. В марте пригоним два новых «Джона Дира», посадишь на них трезвых

ребят. А этого… пусть жена-учительница воспитывает, если ей охота. Всё,

поехали, у меня совещание в районе.

Дверь внедорожника хлопнула. Машина мягко развернулась и исчезла за воротами

мехдвора, оставив после себя лишь запах дорогого выхлопа и тишину,

прерываемую только стуком дождя.

Я сидел в кабине, не в силах пошевелиться. Бутылка «Сибирской» выскользнула из

ослабевших пальцев, глухо стукнулась о резиновый коврик и перекатилась в угол.

Водка забулькала, выливаясь на грязный пол, смешиваясь с мазутом и песком.

«Хлам».

Это слово не просто ударило меня. Оно вошло под ребра тупым, ржавым ножом и

провернулось там, выпуская наружу все мои жалкие иллюзии. Я думал, что веду

с ним войну. Думал, что я всё еще представляю для них угрозу, что они боятся

моего авторитета. А я для них был просто куском старого, списанного железа,

который терпят из жалости. «Пусть жена воспитывает».

Внезапная, ослепительная ярость захлестнула меня с головой. Ярость не на

Машкова, не на этого сопляка-инженера и даже не на Тоню. Ярость на самого

себя, на свою беспомощность, на то, что я сам позволил им вытирать о себя ноги.

Я с ревом ударил кулаками по рулю. Один раз, второй, третий, пока костяшки не

содрались в кровь о жесткий пластик. Боль отрезвляла, но не приносила

облегчения. В груди клокотало что-то темное, страшное, требующее выхода.

Я не хлам. Я докажу им всем. Я докажу Машкову, докажу Тоне, что меня рано

списывать на свалку!

Я смахнул с лица выступивший то ли пот, то ли слезы бессилия, и схватился за

ключ зажигания. Двигатель трактора взревел, выплевывая в осеннее небо облако

черного, едкого дыма. Я не знал, куда поеду и что буду делать, но оставаться

здесь, в этой луже собственного позора, я больше не мог. Трактор рванул с

места, сминая тяжелыми колесами ржавые железки на грязном асфальте. Впереди

был только дождь и глухая, беспросветная злоба.

Глава 4

Сумерки наползали на село быстро, удушливой серой волной. К пяти часам вечера

октябрьское небо окончательно потемнело, сливаясь с грязными лужами на

дорогах. Дождь то утихал до мелкой измороси, то снова принимался стучать

по зонтам редких прохожих.

Я шла из школы, чувствуя, как плечи ломит от усталости. Тетради в тяжелой

кожаной сумке оттягивали руку, но еще тяжелее был разговор с Лизой. Её

крик до сих пор звенел у меня в ушах. «Кого ты вырастить хочешь? Такую же

терпилу, как ты сама?» Каждое слово дочери, будто ржавый гвоздь, царапало

изнутри. Она была права. Мое бесконечное терпение, которое я считала

благодетелью и семейным долгом, на самом деле медленно убивало нас

всех.

Возле автобусной остановки ютился пятачок местного мини-рынка. Две деревянные

лавки под кусками грязной полиэтиленовой пленки. Несколько местных старушек в

пуховых платках продавали нехитрый осенний товар: мелкую сморщенную антоновку,

банки с квашеной капустой и пучки сушеного укропа. Пахло сыростью, гнилыми

капустными листьями и мокрым картоном.

— Тонька, возьми чесноку-то зимнего, — негромко окликнула меня баба Маша,

кутаясь в поношенную куртку. — Хороший, крепкий. Мужику твоему в борщ

самое то.

Я качнула головой, стараясь выдавить вежливую улыбку:

— Спасибо, баб Маш, дома есть еще.

«Мужику твоему…» Им всем казалось, что у меня обычная жизнь. Обычный пьющий муж,

обычные семейные неурядицы, которые нужно просто перетерпеть. В деревне терпение

возведено в культ. Если терпишь — значит, хорошая баба, правильная. А если

подняла голову — эгоистка, семью разрушила.

Мне нужно было купить хлеба. Хлебный фургон привозил свежую выпечку в «Улыбку» к

четырем часам, и обычно к вечеру полки уже пустели. Я свернула к магазину. Синяя

краска на деревянном крыльце облупилась, обнажая серое, изъеденное сыростью

дерево. На секунду я замерла у двери. Внутри меня всё сопротивлялось этому

визиту, словно предчувствуя, что за этой дверью меня ждет то, к чему я еще не

готова. Но я сжала ручку и толкнула дверь. Колокольчик над головой звякнул

тонко и дребезжаще.

В магазине было тепло и душно. Пахло свежим серым хлебом, дешевой лимонной

карамелью и застарелым пивным перегаром.

Они стояли у самого прилавка.

Валерий опирался локтями на витрину, чуть подавшись вперед. На нем была старая

брезентовая куртка, на лице блуждала легкая, хмельная ухмылка. Он что-то

негромко рассказывал Любке, активно жестикулируя промасленной рукой. Глаза

его блестели тем самым живым, азартным блеском, которого я не видела дома уже

много лет. Он смеялся. Искренне, весело, скаля неровные зубы. Рядом с ним на

прилавке стояла распечатанная пачка «Явы».

Любка заливисто, кокетливо хохотала, запрокинув голову с пергидрольными кудрями.

Её пухлая рука в бордовом рукаве халата лежала на плече моего мужа. На секунду

она шутливо шлепнула его по рукаву, и Валера перехватил её пальцы, прижав к

своей груди. В этот момент он выглядел молодым, уверенным в себе мужчиной. Не

кашляющим, вечно злым трактористом, который вымогал у меня две тысячи утром, а

тем Валеркой, который когда-то умел красиво ухаживать.

Внутри меня не вспыхнуло пламя. Не поднялась та горячая женская ярость, которая

заставляет бить посуду и таскать соперниц за волосы. Напротив, всё заледенело.

Словно в груди провернули ключ, и все чувства замерли, превратившись в

прозрачные, острые льдинки. Розовая заколка-бабочка в моем кармане

теперь обрела свое законное место. Всё сошлось. До последнего миллиметра.

Я медленно сделала два шага вперед. Мои резиновые сапоги тихо скрипнули по

мокрому полу.

Первой меня заметила Любка. Её смех оборвался на полуслове, рот остался

приоткрытым, обнажая неровные зубы с налетом помады. Она быстро

одернула руку с плеча Валерия и сделала шаг назад, к полкам с

консервами. Лицо её мгновенно покрылось неровными красными пятнами.

Валерий обернулся не сразу. Медленно, словно нехотя, он повернул голову.

Хмельная ухмылка еще мгновение держалась на его лице, а затем медленно

сползла, сменяясь глупым, растерянным выражением. Глаза округлились, он шумно

выдохнул сквозь зубы.

— Тонь… — выдавил он, делая шаг назад от прилавка. Рука его инстинктивно

дернулась к карману, словно он пытался спрятать сигареты. — Ты чего

здесь?

Я не ответила ему. Я смотрела прямо на Любку. Мой взгляд был спокойным, холодным

и тяжелым — тем самым взглядом, которым я усмиряла самых отпетых школьных

хулиганов. Любка отвела глаза, принявшись судорожно переставлять банки с

килькой на полке.

— Здравствуйте, Любовь Николаевна, — ровно, отчетливо произнесла я. В полупустом

магазине мой голос прозвучал удивительно громко. — Мне буханку серого хлеба,

пожалуйста. Свежего.

Любка вздрогнула. Она не решилась посмотреть на меня. Быстро, суетливо выхватила

с деревянного лотка буханку хлеба, завернула её в серую оберточную бумагу и

выложила на прилавок. Руки у нее заметно дрожали.

— С… сорок два рубля, — пробормотала она под нос.

Я достала из кошелька мелочь, отсчитала ровно сорок два рубля и аккуратными

стопками выложила монеты на стекло витрины.

— Спасибо, — сказала я, забирая хлеб.

Валерий стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. От него разило водкой. На полу

у его ног темнело грязное пятно — видимо, он наследил сапогами. Он попытался

поймать мой взгляд, открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже повернулась к

выходу. Колокольчик над дверью снова дребезжаще звякнул, отсекая меня от

душного пространства магазина.

Домой я шла быстро. Дождь хлестал по лицу, смывая остатки пудры, но я не

замечала холода. Внутри меня звенела пустота. Чистая, стерильная

пустота, в которой больше не было места жалости, привычке и страху перед

будущим. Двадцать пять лет совместной жизни уложились в один короткий визит за

хлебом.

Я толкнула калитку нашего двора. Она отозвалась привычным унылым скрипом. В

окнах дома было темно — Валера, уходя утром, так и не затопил печь, хотя

обещал. Сырость и холод уже пробрались внутрь.

Я разулась в темных сенях, положила хлеб на кухонный стол и прошла в зал.

У старой обувной полки, прямо на холодном линолеуме, сидел Егорка. Он был в

одних носках, его маленькие плечики были напряжены. В руках сын держал свой

осенний ботинок, у которого почти полностью оторвалась подошва. Рядом на полу

лежала толстая цыганская игла со спаленной суровой ниткой и старое папино

шило с деревянной ручкой. Мальчик упрямо пытался проткнуть жесткую кожу

ботинка, сопя от напряжения. Пальцы его были перемазаны черным гуталином.

— Егорушка, — тихо позвала я, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Ты что

делаешь, маленький мой? Почему на полу сидишь, здесь же холодно?

Сын вздрогнул, поднял на меня свои серые, полные вины глаза и попытался спрятать

шило за спину.

— Мам… я просто… У меня подошва совсем отвалилась, каша просится. Я хотел у папы

спросить, чтобы он зашил, но он ушел утром… Сказал, занят очень, дела у него

важные на работе. Я решил сам попробовать. Чтобы ты не расстраивалась и

деньги на новые не тратила. У нас же их нет, да?

Каждое слово сына падало мне на сердце горячим оловом. Восьмилетний ребенок

сидит в холодном доме и пытается сам зашить обувь, потому что его отец

«очень занят». Занят тем, что лапает продавщицу в магазине и глушит водку в

гаражах.

Я обняла Егорку, прижала его к себе. От него пахло детским мылом и пылью. Внутри

меня что-то окончательно закристаллизовалось. Последняя нить, связывающая меня с

Валерием, лопнула с сухим, безвозвратным треском.

— Всё хорошо, маленький, — прошептала я, целуя его в макушку. — Не надо ничего

шить. Мы купим тебе новые ботинки. Обязательно купим. А ну-ка, убирай всё это.

Иди в свою комнату, включи обогреватель, вымой руки и садись за уроки. Я сейчас

печь затоплю.

Егор послушно кивнул, собрал инструменты и убежал к себе.

Я поднялась с колен. Ноги были ватными, но в теле появилась удивительная,

жесткая легкость.

Я прошла в сени. В углу, под старыми резиновыми сапогами, лежал большие

брезентовые мешки.. Валера когда-то брал их на рыбалку и складывал туда

сети и тяжелые железные снасти. Брезент был грубым, жестким, пахнул солью и

старой речной тиной. Я подняла их, встряхнула.

Затем вернулась в спальню и распахнула створки нашего старого платяного шкафа.

Вещи Валерия висели на левой половине. Их было немного: две поношенные

фланелевые рубашки в клетку, пара старых свитеров с растянутыми

локтями, рабочие брюки. Я начала снимать их с вешалок одну за другой. Без

спешки, без злости, методично складывая в брезентовое нутро мешка. Мои движения

были точными, как у хирурга, удаляющего омертвевшую ткань.

На самом дне шкафа, завернутый в чехол от пыли, висел его синий двубортный

костюм. Тот самый, который мы покупали ему десять лет назад на областную

выставку, когда его награждали как лучшего агронома района. Валера тогда был

стройным, подтянутым, с гордой улыбкой. Он тогда еще верил в себя. И я верила

в него.

Я замерла на секунду, держа вешалку с костюмом в руках. На ткани остался слабый

запах лаванды от моли и едва заметный аромат его старого одеколона, которым он

не пользовался уже много лет. Прошлое пыталось уцепиться за меня своими

тонкими, призрачными пальцами. Но перед глазами снова встала розовая

бабочка на прилавке «Улыбки» и Егорка, ковыряющий шилом рваный ботинок на

холодном полу.

Я решительно сняла костюм с плечиков, аккуратно сложила его вчетверо и

протолкнула на самое дно брезентового мешка. Туда же полетели его

бритвенные принадлежности из ванной, старый одеколон, сменное белье и

стопка засаленных носовых платков. Вещи упаковались в два мешка.

Завязав горловину мешков тугой веревкой, я с трудом выволокла их в сени и

поставила прямо у входной двери. Тяжелые мешки уперлись в

косяк, перегораживая проход.