Развод в 40. Меняю шахматиста на тракториста.

ноги мелко дрожали. Пыль забилась в складки комбинезона, лицо горело от

солнца и ветра. Я чувствовала себя так, будто меня пропустили через

центрифугу, но при этом… я была живой. По-настоящему. Каждая клеточка

тела вибрировала от усталости, которая была слаще любого отдыха в спа-салоне.

Мирослав стоял у своей машины, прислонившись к капоту. Он уже успел сменить

куртку, но на щеке остался небольшой мазок — видимо, от того самого

теленка.

— Ну что, Снегурочка? — Он окинул меня взглядом. — Окна теперь блестят так, что

вороны об них клювы ломают. Степаныч говорит, ты там как заправский паук по

стенам бегала.

— Это называется промышленный клининг, Мирослав Николаевич, — я вытерла руки

влажной салфеткой, стараясь не смотреть ему в глаза. — Теперь операторы

увидят, сколько зерна они просыпают мимо лотка. Можете вычитать это из их

премий и добавлять к моему гонорару.

Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Ишь, какая деловая. Садись, в

столовую подброшу. А то ноги у тебя, я смотрю, как у того теленка — ходуном

ходят.

— Видели. — я не удержалась.

Он на мгновение замер, потом кивнул, открывая мне дверь «Патриота». — Видела,

значит. Помер бы он без мамки, если б в загоне оставили. Пришлось в тепло

тащить. Земля, Зоя, она слабаков не любит, но и без жалости к ней подходить

нельзя. Засохнет.

Я села в машину, чувствуя, как в салоне мгновенно стало тесно от его

присутствия. — У вас тут всё так… — я подбирала слово. —

Прямолинейно. Если хочешь жить — дыши. Если хочешь есть — паши. Если

упал — вставай.

— А у вас в городе разве не так? — Он завел мотор.

— У нас сложнее. У нас если упал, тебе сначала объяснят, что ты сделал это не по

регламенту, а потом предложат купить курс по правильному падению.

Мирослав рассмеялся — громко, искренне. Этот смех был похож на рокот грома

где-то далеко в поле. — Ну, ты выдала. «По регламенту»… Слушай, Вильмор. Я

тут подумал. У нас в субботу праздник урожая. Небольшой такой, для своих.

Музыка, костры, мясо на углях. Твои девчата приглашены официально. Валя

уже вчера у Генки выспрашивала, есть ли у нас в селе холостые механизаторы.

— Валя зря время не теряет, — я улыбнулась. — А я? Я тоже «официально»?

Он притормозил перед столовой и повернулся ко мне. Его взгляд стал тяжелым,

почти осязаемым. Он медленно протянул руку и убрал прядь волос, прилипшую к

моему виску. — А тебя я приглашаю лично. Без регламента. Просто… приди. В своем

этом платье зеленом, которое ты вчера в номере бросила. Оно тебе идет.

Мое сердце пропустило удар. — Откуда вы знаете, что я его бросила?

— Степаныч донес, — подмигнул он. — Ладно, иди ешь. А то вон Валя уже на котлеты

Геннадия покушается.

Я вышла из машины, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Развод в сорок — это

когда ты думаешь, что твоя книга закрыта. Но внезапно оказывается, что ты

просто перевернула страницу, а там — огромный, пахнущий полем и мужской

силой мир, в котором тебя приглашают на танец.

Я зашла в столовую, и запах щей показался мне самым изысканным парфюмом в мире.

— Николаевна! — замахала мне Валя. — Садись быстрее! Тут Люська такие зразы

выдала — ум отъешь! И гляди, Генка-то наш, оказывается, в молодости на

баяне играл! Обещал в субботу жару дать!

Я села за стол, взяла вилку и поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто так.

Мат тебе, Владимир Вильмор. Ты отобрал у меня счета и квартиру, но ты подарил

мне небо над элеватором и мужчину, который носит телят на руках.

И знаешь что? Кажется, я в выигрыше.

Глава12(Мирослав)

(от лица Мирослава)

Дизель под капотом «Патриота» урчал утробно и сыто, как кот, сожравший ведро

сметаны. Я припарковался у края поля, не заглушая мотор, и просто смотрел на

закат. Красиво, черт возьми. Если бы я был поэтом, я бы что-нибудь там срифмовал

про медь и чернозем, но я аграрий. Для меня этот цвет означал одно: земля

прогрелась, влага уходит, надо шевелиться.

В бардачке валялась пачка «Беломора» — держу для механиков, сам-то давно

завязал, — но сейчас почему-то нестерпимо захотелось закурить. Чтобы дым,

горечь и ни одной лишней мысли в голове.

А мыслей было много. И все они, как назло, носили фамилию Вильмор.

— Ну и зачем ты её притащил, Николаич? — спросил я сам себя, хлопая ладонью по

рулю. — Сидела бы она в своем городе, пила бы свой латте на соевом молоке.

Но я знал зачем. Когда я увидел её там, в колее, мокрую, злую, в этом нелепом

платье за сотни тысяч, у меня внутри что-то щелкнуло. Как старое реле в

тракторе. Она не плакала. Любая другая на её месте уже бы заполнила салон

«Лексуса» соплями и требованиями вызвать эвакуатор из Москвы, а эта… Эта стояла

босая в грязи и смотрела на меня так, будто это я виноват в том, что у неё жизнь

по швам трещит.

Я вспомнил, как сегодня тащил теленка. Рыжий, бестолковый, морда в молоке. Я

спиной чувствовал её взгляд с верхотуры элеватора. Она замерла там, на

тридцатиметровой высоте, прицепившись к лестнице, как яркая синяя птица.

Тонкие щиколотки, упрямый подбородок. Я тогда специально не обернулся. Знал:

если посмотрю — выдам себя.

Выдам то, что мне нравится, как она командует. Нравится, как она построила моих

мужиков. Генка — мой лучший бригадир, который матом может остановить лесной

пожар — сегодня утром ходил по мехдвору на цыпочках.

— Николаич, — прошептал он мне, когда я принимал отчет по солярке. — Ты скажи

своим... Вильморам... пусть они в каптерку не заходят. У нас там... ну,

интимная обстановка. Натюрморт из воблы и пустых бутылок. А эта главная,

Зоя Николаевна, она же на нас как на микробов смотрит. Глазом сверкнет — и

всё, хочется мыться бежать. Прямо в комбинезоне.

Я тогда только поржал. Но Генка прав. Зоя Николаевна Вильмор привезла сюда не

просто швабры. Она привезла запах другой жизни. Жизни, где всё по линейке,

где нет места хаосу и где за каждое слово нужно отвечать.

Я заехал на базу, когда уже стемнело. Окна администрации сияли так, будто там

открыли ювелирный салон. Даже старая вывеска над входом, которую я лет пять

собирался подкрасить, выглядела подозрительно чистой.

— Степаныч! — крикнул я, выходя из машины. — Живые есть?

Старик вынырнул из темноты, довольно потирая руки. — Николаич, ты не поверишь.

Пятый номер, где Вильморша живет, пахнет лимоном. Лимоном, понимаешь? У меня

там отродясь ничем, кроме нафталина и старых валенок, не пахло. А девки её...

Ух, огонь-бабы! Валя-бригадирша мне сегодня забор в два счета отмыла. Сказала:

«Дед, у тебя тут антисанитария, микробы в штанах заведутся».

Я усмехнулся. — А сама Зоя где?

— В столовую пошла. Люська ей там какой-то спецпаек выделила. Мол, «городскую

надо откармливать, а то за шваброй не видно».

Я направился к столовой. Ноги сами несли. Внутри было тепло и шумно.

Механизаторы после смены ужинали, гул стоял, как в улье. И среди

этого камуфляжа и промасленных роб — она.

Зоя сидела у окна. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — небольшая

царапина, видимо, об элеватор задела. Перед ней — тарелка с горой

пирожков. Она ела их так сосредоточенно, будто это была самая важная

бизнес-задача в её жизни.

Я подошел сзади, стараясь не шуметь. — Приятного аппетита, Вильмор. Не боишься,

что в платье не влезешь? Люська на дрожжах не экономит.

Она вздрогнула, обернулась. Глаза усталые, но в них — тот самый огонек. — Влезу,

Мирослав Николаевич. Моя работа сжигает калории быстрее, чем ваша столовая их

производит. Садитесь. Будете пирожок? Люся сказала, они «мужские», с мясом и

перцем.

Я присел напротив. Пирожок был горячим и чертовски вкусным. — Слышал, ты сегодня

Генку до икоты довела. Он теперь боится в мазуте к весам подходить.

— Порядок — это не страх, Мирослав. Это гигиена процесса. Если у вас весы в

грязи, они врут. А если они врут — вы теряете деньги. Гроссмейстер Вильмор

всегда говорил: «Ошибка в один миллиметр в начале ведет к мату в конце».

Я поморщился при упоминании её мужа. — Твой гроссмейстер, судя по всему, в людях

ошибается чаще, чем в миллиметрах. Раз такую женщину отпустил.

Зоя замерла. Пирожок завис на полпути. — Он меня не отпускал, Мирослав. Он

меня... списал. Как старый инвентарь. Знаете, шахматисты — они ведь не любят

лишние фигуры на доске. Если пешка не стала ферзем вовремя, её убирают в

коробку.

— Пешка, значит? — Я посмотрел на её руки. Тонкие, но сильные. — По-моему, ты ни

разу не пешка, Зоя. Ты — ладья. Идешь напролом, сметая всё на пути. Только

вот... — я помедлил. — Ты всё время оглядываешься. Ждешь, что он позвонит?

Что скажет: «Извини, я передумал, возвращайся чистить мои шахматы»?

Она опустила глаза. Длинные ресницы дрогнули. — Нет. Я жду, когда он поймет, что

Вильмор — это не он. Это я.

Я вдруг почувствовал такую ярость на этого городского павлина, что кулаки сами

собой сжались под столом. Он украл у неё имя, украл веру в себя, а она сидит

тут, в моей столовой, ест копеечные пирожки и думает о справедливости.

— Знаешь, что я тебе скажу, Снегурочка? — я подался вперед. — Справедливости

нет. Есть только результат. Ты вычистишь этот элеватор. Получишь деньги. И

купишь себе новую жизнь. А фамилия... Фамилия — это просто буквы. Главное —

кто их пишет.

— Вы философ, Мирослав Николаевич? — Она слабо улыбнулась.

— Я тракторист, Зоя. А у трактористов всё просто: если плуг затупился — его

точат. Если земля сухая — её поливают. Если баба красивая и грустная — её

нужно накормить и... — я осекся.

— И что? — В её глазах промелькнул вызов.

— И заставить её смеяться. Хотя бы раз в день.

Я встал. — Завтра в семь утра жду у гаражей. Поедем на дальний склад. Там,

говорят, крысы размером с твоих собак в пентхаусе. Покажешь им свой

«Вильмор-Блеск».

— Я боюсь крыс, Мирослав, — призналась она, и в этом было столько искренности,

что мне захотелось её обнять.

— Со мной — не бойся. Я для них страшнее любого яда.

Я вышел на улицу, вдыхая прохладный ночной воздух. Сердце колотилось где-то в

горле. «Дурак ты, Николаич, — подумал я. — Влюбился, как пацан. В городскую

фифу с железным характером».

Я посмотрел на луну. Она висела над элеватором, как огромная головка сыра.

Где-то там, в Вене, Владимир Вильмор разыгрывал свою партию. Но он не знал,

что здесь, в «Минаев-Агро», правила игры изменились.

Потому что здесь ферзи не сдаются. Они надевают резиновые сапоги и идут в бой. И

я буду тем, кто подаст ей меч. Или швабру. Смотря что понадобится в следующем

раунде.

Мат тебе, Вильмор. Твоя жена пахнет лимоном и силой. А ты... ты пахнешь только

пылью своих старых побед.

Глава13

Железная кровать в пятом номере издала протяжный, страдальческий стон, когда я

попыталась перевернуться на левый бок. Каждая мышца заявляла о своем

существовании отдельной порцией тупой, пульсирующей боли. Казалось,

вчера я не элеватор инспектировала, а в одиночку разгружала эшелон с углем.

Я лежала, глядя в темноту потолка, где тусклый свет уличного фонаря выхватывал

пятно от старой протечки, похожее на очертания Австралии. В голове крутился

запах лимонного воска и тяжелый, уверенный взгляд Мирослава. «Не из нашего

теста», — сказал Степаныч. А я чувствовала, что моё «городское» тесто здесь,

в этой глуши, наконец-то начало пропекаться, обретая твердую корку.

Тишину комнаты вспорола резкая, издевательская трель телефона. Экран на тумбочке

вспыхнул, ослепляя. «Никита».

Сердце привычно сжалось. Мать внутри меня мгновенно проснулась, готовая бежать,

спасать и закрывать собой амбразуры, но тело лишь глухо отозвалось стоном боли.

— Да, Никит? Что-то случилось? — я прижала трубку к уху, стараясь, чтобы голос

не звучал слишком заспанным.

— Мам, это просто жесть! — голос сына вибрировал от праведного негодования. — У

нас в квартире настоящий свинарник! Вера притащила какого-то щенка,

джек-рассела. Он мелкий, орет всю ночь и уже успел сожрать папины

туфли. Те самые, из крокодила, в которых он на турниры ездит!

Я невольно улыбнулась, представив лицо Владимира при виде обглоданных

«крокодилов».

— И что ты хочешь от меня, сынок? Ч